Век живи–век лечись

Гнедая лошадка звонко заржала и лихо дернула головой, хлыща хвостом. – Айт, скотина! – Возница дёрнул поводья, лошадь врезалась, как оказалось, в сугроб и идти дальше никуда не хотела. Дёрнул раз, дёрнул два, а она стоит, не реагирует, только головой и машет, говорит на своем что-то неодобрительно. – Черт тебя! Сами дойдете? – обратился он к бакалавру, – тут чутка совсем, виднеется уже здравничка то, вон токма у указателя повернуть и усё. Упрямая она у меня, с характером, зараза такая. Иль испугалась может, они ж вон скоты пугливые. Чавой то испугалась, правда, не понятно. Ща вытяскивать её ещё, тьфу! Бакалавр глубоко вздохнул, и сошел с брички, поправил меховую шапку. Возможно, это был знак свыше, что, вот, зайдет сейчас он в здравницу и… Бог знает, что будет! Пытать его, видно, будут! Пытать! Указатель снежком припорошило, да все равно отчётливо читалось название лечебницы. Даже указатель поставили, вот, позаботились, дорогу почистили, всё сделали, а лошадь не довезла… Представляло из себя это «оздоровительное учреждение» деревянное здание около трёх этажей, длинное, резное, в зелёный окрашенное. Одним словом, и не скажешь сразу, что тут людей пытают. Дверки высокие, красиво всё так, прилично. Запишут ли его? Фамилия бакалавра сейчас уже не так на слуху, как было по осени, тем не менее… Коридоры оказались просторные, масляной краской покрашены. На регистратуре девочка милая сидела, вот и не скажешь, что работница, если бы не одежка. Молоденькая такая, кругленькая, свежая. Выпустилась, наверное, недавно, зелёная совсем. Улыбнулась широко так бакалавру, и чуть ли не за ручку к доктору здешнему повела. – Здравствуйте, – говорит он, – присаживайтесь. Не привык бакалавр быть пациентом. Привык, что по ту сторону находится, среди таких же врачишек в белых халатах. Присел он перед доктором на кресло и странное чувство под ложечкой засосало. – Заполните расписку, – он достал из ящика стола листок и положил перед Даниилом. – Я, фамилия инициалы, обязуюсь пройти весь двухмесячный курс лечения и согласен на… – Я знаю, как заполнять такого рода заявления. – Выпаливает бакалавр, – сам врач. А вы свои расписки могли бы и пропечатать. – Тогда вы точно не сбежите, господин врач, – улыбается в ответ доктор и мельком кидает взгляд на бумажку, – Даниил Данковский? Я думал вас расстреляли. – Не успели, – отвечает он сквозь стиснутые зубы, – заполнил. – Отлично. Поднимитесь на второй этаж, оставьте там вещи и примите больничные. Скорейшего выздоровления. Бакалавр в ответ, на прощание, кинул какой-то гнетущий недобрый взгляд. Ощущение, будто над его положением, над его болезнью, противно насмехались! – Не смотрите так, санитарок распугаете.

***

Бакалавр уложился на койку, скрестив руки на груди. В мыслях было на удивление пусто. Потом, по прошествии нескольких часов все мысли его занял дьявольский кристалл… Трясся бакалавр вместе с койкой, которая жалобно поскрипывала. С одного угла палаты шептались «морфинист – говорят, – морфинист с нами лежить», с другого – «меня с петли сняли, ух, не снимали б лучше…». Звуки по ушам резали, бакалавр болезненно впился в ткань собственной здравничьей рубахи, воздух глотать невмоготу было. Будто он тряпичная кукла, соломой набитая. Потом началась рвота. Как подбитая собака бакалавр бродил по лечебнице, в поиске уборной. Как припал бакалавр к месту отхожему, так стало его пуще прежнего выворачивать. Если бы он физически мог, то все органы бы выблевал. Надо как-то выменять препарат у санитарок, они молодые, глупые. Может, как на Горхоне поменяться получится, должно же быть что-то у бакалавра, что можно было бы обменять? Хотя, нет, он пустой. Совсем пустой, ничего в карманах нету. Украсть у санитарки что-нибудь и шантажом заставить впрыснуть раствор! Это была хорошая идея, отличная, вполне себе выполнимая… Если бы не одно «но», после какого-то дикого, на сей раз, приступа тошноты, у бакалавра не осталось каких-либо сил, чтобы встать с койки. Проблема. И на что он только согласился? На что дал расписку? Вот на это? На то, чтобы чуть ли не носом клевать в дырку в полу и еле на ногах стоять. Вот на что вы его, маменька, подписали! На страдания! На двухмесячные страдания. Не выдержит. Такого испытания он не выдержит, не сможет. Он впивался намертво в юбку санитарки с мольбами «впрысните раствору! Помираю!» Только вот на нее это почему-то не подействовало. Прыскали ему всего около 0,005 морфия. Сказать, что эта доза была ничтожной и не приносила ничего, кроме стимуляции органов, повреждённых веществом – не сказать ничего. Это был ад. Настоящий ад. Ожидание, которое не окупалось.

***

В один темный от вьюги вечер, бакалавр, полулёжа слушал своего неродивого соседа по палате… Того самого, который рассказывал, как его там из петли доставали. Итак противно, ещё и этот свои сопли на кулак наматывает. – Вот знаете, – он говорил негромко, слова тянулись у него из глотки, как смола, – один раз… в детстве, помню… зашёл в сарай… а там дед Шура повесился… да… тогда-то всё и пошло… по одному месту… – Что ж у в-вас всё про ви-ви-висилицу? – из-за тремора говорить было тяжело. Выдавливались слова как попало. Грудь еле-еле поднималась, как придавили чем-то. Руки не слушались, даже таблетки запить не получалось, приходилось санитарке их сначала в рот ему запихивать, а потом и воду вливать. – Так уж вышло, что жизнь крутится вокруг виселицы… – продолжил он. – Я вот помню, как отчим мой, деда топором зарубил… Другого деда… Дали ему… з десять лет вроде… – Да отстань ты от человека, Фомич! – послышалось с другого конца палаты. – Всем всё равно на твои россказни!

***

Время от времени, бакалавр доходил до аптеки больничной. Приставал к девчонке, что сидела за резной деревянной решеткой, с попытками «поменяться» на морфий. Сначала пытался воровать у санитарки шприцы, та вечно думала, что рассеянная больно стала, вот, шприцы аж терять начала. Только шприцы аптекарша менять не хотела, гнала его к черту, как скотину, шприцы дура забирала, а менять не хотела. Появилась как-то в голове мысль светлая, что раз аптекарша, то менять надо таблетки. Потому изловчился как-то пилюли не запивать, а в руки себе, по уходу санитарки, сплевывать, и в карман. Но и этот способ обмена она не оценила, нажаловалась доктору. Из-за этого случая, ему стали в рот смотреть, чтобы уж точно таблетки проглотил. Появилась другая идея – прокрасться ночью и шкаф разбить. Только спит у себя в каморке аптекарша чутко… да и после таких настойчивых обменов, она вечно взглядом его сверлила, как хищница, даже в ночи глаз не смыкала. И вторая санитарка подключилась, за ручку его водила в уборную и обратно, да на процедуры. Не выдержал в один момент бакалавр и закатил истерику, на себе чуть ли ворот не порвал, жаль сил не хватило. – Столько таблеток насинтезировали! Изобрели морфий! – вопил бакалавр, – так найдите способ лечить без мучений! Пытки это всё, пытки, пытки! Знал бы – не написал эту чёртову расписку! – бакалавр упрямо покачал головой. – Выпустите меня отсюда! Или я убью себя! – Вы не понимаете, что делаете, Даниил, вы не в себе, – сестра милосердия закрывала собой выход из палаты. – Вы ж вернётесь потом! И вам будет гораздо хуже… – Я чувствую себя лучше! Я врач! Врач! Я долечусь сам! – Туше, вы сейчас не в себе, не знаете, что делаете. Вы пожалеете потом, если уйдете сейчас! У нас тут не тюрьма и мы не надзиратели, мне вас просто по человечески жаль… Потому и не пускаю! – Я сбегу! Сбегу в черту! Или удавлюсь этой же гребаной рубахой! Тут по глазам ударил ослепляюще яркий свет. – Браво! – захлопал в ладоши Марк Бессмертник. – Отлично-отлично, настоящий актер! Хорошо передали эмоции, только рубаху разорвать было бы ещё лучше… Попробуйте обязательно, там не такая уж прочная ткань. Бакалавр попятился. Театр, опять театр, опять постановка, опять маски. Сестра напротив превратилась в маску, одетую в сестру милосердия. – Да пошли вы! – крикнул он со сцены, – я не актер! Я не в театре, я пытаюсь уйти из больницы! – Весь мир театр, – покачал головой Бессмертник, – а мы в нем актеры. Это цитата Уильяма Шекспира, начало монолога Жака из пьесы «Как вам это понравится». Мы раз за разом доказывали, что эта цитата правдивее некуда, бакалавр. Вы играете свою роль, между прочим очень неплохо! Прямо вживаетесь уже который раз. Это достойно всех похвал, а я не так уж и часто хвалю актеров. Вы отлично сыграли столичного врача, Даниил. Ваша новая роль – морфинист, и в конце вы должны застрелиться. Вы же читали сценарий? Бакалавр тяжело задышал. – Нет, не знал об этом. Я не хочу стреляться. – Ваш персонаж потерял смысл своей жизни, то, чем он горел перестало переносить ему удовольствие. Он потерял последнее спасение для своей драгоценной идеи. Потерял работу, друзей, расстроил родную мать… По дурости впал в зависимость… В конце концов, режиссер решил, что ваш персонаж должен застрелиться. – Режиссер пусть и стреляется, я вашему сценарию следовать не обязан! – Обязаны! И вы будете ему следовать. Вы, конечно, можете импровизировать, но, попрошу, в меру. После того, как вы сбежите из психиатрической клиники вы попадете в уезд и застрелитесь. Удачи, Даниил. Пьеса подходит к концу, не подведите. Марк ударяет тростью по деревянному полу и бакалавр просыпается. В поту, тяжело дышит. Вьюга давно кончилась, небо было чистое-чистое, такого странного ярко синего цвета. Такого цвета небо не бывает, – подумал бакалавр. Но на этот раз всё было наяву. Бред это всё бред! Бредовый сон на больную голову… Без морфия бакалавр плохо спал, тяжело засыпал, постоянно просыпался, сон был, как каторга, совсем бодрости от него не было. Итак противно, ещё черт этот приснился. Часто что-то бакалавру сны дурацкие снились. Снился ему временами Город-на-Горхоне. Железнодорожная станция, заборчик этот покоцанный, шелест трав и мычание скотины вдалеке. Даже запах на секунду услышал этот самый твириновый. Только без чумы. Степь приходила к нему, завывала, пела тихо-тихо. Как-то в эйфорийном прозрачном сне ему даже виделся танец травяных невест. Он ведь не видел никогда, как они танцуют в степях. Только мельком в кабаке у Стаматина, а тут в первозданном своем виде на пустыре среди трав отплясывали. Снилась ему в степи и мать родная, которая его ругала. Иногда Спичка, который говорил, что бакалавр на него смотрит несчастно, как «Бобик с заворотом кишок». Иногда даже Бурах. То степь, то Бессмертник. Отстаньте вы от бакалавра! Устал он… Запланированный побег у бакалавра не удался. Его болезненно схватили за плечи и оттащили обратно в палату. Даже как щенка отругали. – Сами согласились лечиться, вот и лечитесь! – грозила санитарка пальцем. А он может не соглашался, может его силком заставили… Забрать что ли эту расписку… В конце концов, он матери обещал… Марк Бессмертник говорил, что после побега он застрелится. Стоит ли верить снам – тот ещё вопрос. Бакалавр не верил в эзотерику, но верил в причинно-следственные связи. Может и прав Бессмертник из сна, что ничего хорошего из этой идеи не выйдет. Тем более, постепенно бакалавру легче становится. Вот уже трястись меньше начал, рвота попрошла. К тому же, жить-то он хочет… Если снится ему Горхон, значит его там ждут, он там нужен. Странная это мысль, он обещал в Город не возвращаться никогда, да вот запах революции совсем уж не слабый… Да и что ему в Столице делать? На Горхоне, вот, всегда руки нужны… Ждут? Да кто его на Горхоне ждёт? Ждали если бы, то написали бы хоть письмо, хоть открытку бы пресловутую отправили! К черту Горхон, к черту! Не надо ему туда. Другие города есть. Туда куда-нибудь и поедет…

***

– Ай, скотина, откуда у тебя только тузы эти дрянные берутся! Опять в дураках оставил… – мужик с усами сгребает карты и начинает перемешивать, – ещё партейечку? – Да давайте, – отвечает тому бакалавр. – Скажи, шулер? – Нет, я за честность. – Тьфу! В палату заходит сестра милосердия, посмотрела она по сторонам, заметив бакалавра, подбежала, приподняв юбку. – Если ничего не изменится, – говорит она, – то вас через недельки две выпишут! – Наконец-то! – вскинул руками бакалавр. – Скучать по нам будете? – спрашивает та в шутку. – Ага, конечно,(с сарказмом качает головой) буду сидеть и думать, как же мне вас не хватает, как ж жить без вас буду. – Ой, вредничаете всё, мы, вот, будем. Давно у нас таких буйных не было! Все предпочитают в Столице матушке лечиться. Вы как верещали, ой, как прокусили руку Аннушке, ух, аж зайти страшно было! Мужик с усами вопросительно посмотрел то на сестричку, то на бакалавра. – Зато сейчас спокойный какой, – говорит она с гордостью, уперев руки в бока, – это всё медицина наша! – Да, витаминки давать и по пять миллиграммов колоть не каждый бы смог. – Я сейчас, тоже из вредности, нажалуюсь и будете тут с месяц торчать! – сказала она на последок и ушла, стуча каблучками. – А вы, голубчик, тут защто? – спросил мужик с усами, начав раздавать карты. – Да так, морфинизм, частая ныне болезнь – вздыхает бакалавр, – а вы? – Так… Ясное дело… Алкоголизьм. Меня сюда теща сдала, змеюка! Всю кровь выпила, я из-за нее и запил. И как у такой змеи может такая синичка родиться? Поверить сложно, что эти два с лишним месяца мучений наконец окончены. Господи помилуй, выжил бакалавр, выжил, победил свою болезнь, дожил до конца, без каких-либо потерь! Осталось только глубоко набрать воздуха, в освободившуюся от опилок грудь и дождаться момента, когда ему вручат его одежду и со спокойной душой отпустят. Даже самому не верится, что отмучился. Вот уж точно, чуму пережил, значит всё переживет. Даже такую страшную болезнь, как морфинизм. Браво, бакалавр, вы поменяли сценарий. Только это ещё не конец нашей пьесы.