Нохойн дуун ойртоо

Трехмесячное лечение наконец подошло к своему концу. Приятно было снова надеть свою рубашку родную, от больничной избавится. Брюки на бакалавре, правда, держаться плохо стали. Как будто в них можно было второго такого Даниила сунуть и все равно щелка останется. Бакалавр накрылся шапкой и покинул двери здравницы. Надеясь в душе, что сделал это навсегда. Дай Бог, сейчас извозчика поймает. Даниил пока даже и не подозревал, что очутился в совсем другой стране. Всё кубарем покатилось, метелью плело историю. Конечно, за все те долгие месяцы, он всё пропустил. Уже давно не бурлит толпа в центре столицы, не сбивается в огромный снежный ком и не избивает до крови солдат. Звуки пушек не слышны, не гремят забастовки рабочих, не душат за шапки столичных стрельцов на зорьке. Всё стихло, да надолго ли? В больнице бакалавра не коснулись три дня страшных беспорядков. В больнице бакалавр не был обременен газетами и новостями. Он и не в курсе, что прогремела революция… Бакалавр стоял в дверях родного дома, неловко улыбался в ответ матери, снова открывшей ему дверь. Её глаза уже не были такими впалыми, болезненно грустными, нет, она радовалась. Внутрь тихонько снег задувал. В этом году зима суровая Столицу поразила. Болезненно била в лицо ветром и снегом, пытаясь выдуть весь запах больничный с бакалавра. – Неужели вылечился? – говорит ему матушка, улыбаясь уголками губ. Она нежно припала тонкой рукой к дверному проему. – А вы меня, смотрю, не ждали? – Ты не обижайся, – усмехается она, обнимает крепко сына, шумно выдыхая, – как-то всё резко, быстро случилось. Крутится, как вьюга. – Она отпрянула, – ты заходи, заходи, нечего холод в дом пускать. Да и сам ты подмерз, наверное, все тепло к нам не приходит.

***

– Революция прогремела, – говорит маменька, завязывая очередной узелок на незамысловатом узоре западного искусства. И как давно она увлеклась макраме? Бакалавр впал в ступор от новостей таких, он и намека на революцию в клинике не слышал, в уезде была тишь, да гладь. – Свергли царя батюшку. Вот вам и итог всех этих… рабоче-солдатских выступлений! Предчувствие у меня нехорошее. Вооруженное восстание было, мало ли что начнется… Такие беспорядки в сердце были. – Правильно всё-таки Авдосья Кирилловна уехала к черту из этой страны, – покачал головой бакалавр. – Это был ком снежный, как никак. Помнишь, как у нас гремело во время войны? Сейчас ещё хуже будет. Говорят, что ныне солдаты за то, что к ним офицер на «ты» обратился к трибуналу призывают… Офицера! Даня, офицера! Поколениями зрела у народа ненависть к «привилегированным слоям», так называемым! Вот выплеснуть решили… Что ж с нами теперь будет? – Да уж… И, что, думаете, резать нас будут? К стенке и расстреливать? – Даня, не каркай! – матушка откинула на колени недоплетенный узор и тяжело вздохнула. – Если будет совсем плохо, то надо уезжать. Близ Столицы уж небезопасно будет. – Вы преувеличиваете, маменька. – Какой преувеличиваю?! Бежать надо, бежать к черту на рога! – Я не бежал от чумы, не бежал от расстрела, думаете, что я сбегу от крестьян? За экстремизм свой научный я не получил расстрела, что ж теперь думаете грянет? Не так страшна смена власти, может не так тяжко будет, как вы говорите. Все мечтали же о свободе! – Неужели ты не в себе? Ну, что же ты, у этих крестьян, как ты выразился, армии поддержка! Армия, Даня, армия! Они и власть заняли, крови сколько пролили, как ты не понимаешь? С каждым годом всё хуже становится… Жить страшно… Из войны выйти – вышли, а тут ещё и революция эта… Ты может гром пушек и не слышал, я не слышала, а в Столице сейчас… Бежать надо. Если тебе есть куда, беги со Столицы не раздумывая… Ты итак в положении шатком был, сейчас подзабыли, а вдруг вспомнят? Вспомнят и сделают тебе в голове дырку лишнюю. Бакалавр приобнимает матушку за плечи. – Не хочется мне и думать, – продолжает она, поникше, – что дальше будет. Я свой дом не покину, – та подняла глаза на сына, – ты уж прости, это последнее, что у меня осталось… Не готова я всё бросать. А так, боюсь и думать о будущем. О власти этой новой. Беспорядки начнутся страшные. Уже начинаются потихоньку. Вдруг, обороты наберут… Рухнет император – рухнет и Страна. – Нда-а, – вздыхает бакалавр, – вот тебе и выпал из жизни на три месяца. Чувствовалось, что грянуть должно. Вот и грянуло с лихвой. – Он выдерживает небольшую паузу, так громко, оказывается, часы у них тикают. – Отдохнуть вам надо. – Продолжает, – сами знаете: omnes morbi nervorum causantur. Маменька улыбается широко. – Совсем ты не меняешься… Я рада так, что ты вернулся, в себя пришел. К слову… точнее, не к слову, вспомнилось мне, что письмо тебе передали. Она мягко встала, отложив узор и под взглядом бакалавра отдалилась куда-то. Неужели из Горхона? Не забыли, видать, зря наговаривал бакалавр. Или там что пострашнее?.. Да быть не может. Матушка протягивает помятый местами конверт. В графе отправитель стоит такое до странного родное и желанное «Артемий Исидорович Бурах». Сердце отчего-то затрепетало, как у девчонки малолетней…

***

– Так, аболтус, ты когда успел шапку развязать? – Четким уверенным движением Бурах стащил со Спички шапку, выправил и накрыл обратно, завязывая верёвочки. – Да что ж! Бать, не солидно! – Не солидно, не солидно… А лечить тебя кто потом будет? А ежли уши отвалятся? – Во-первых, у меня иммунитет, во-вторых, ничо у меня не отвалится! Уши не отваливаются! – Ещё как отваливаются, посинеют, почернеют и отпадут! – Ага, щас. Это ты меня запугиваешь! У самого-то уши не прикрыты! – А это чтобы… Чучух-чучух, чучух-чучух, поезд громко свистнул, загудел, затрещал, тяжёлым буханбем заставил землю под ногами волноваться. Мишка уши закрыла, Бурах её к себе поближе прижал. Поезд остановился с протяжным скрипом, паром дунул. Стали выходить рабочие, чтобы топки почистить, а там и немногочисленные пассажиры. Этот поезд был единственный и приезжал в этот раз поздно ночью, под полночь почти. Вот уж сбилось, видимо, расписание!.. Зимой-то всегда из Столицы тяжело с поездами было, там погода была противная, ездить им тоже было противно. – Дядя бакалавр! – помахал рукой Спичка, завидев Даниила. – А у него, вон, тоже уши не прикрыты. – Это потому что дядя бакалавр дурачьё столичное, – ответил тому Бурах. – Ты, Ворах, ничего не перепутал? Бакалавр в этот раз ехал далеко не налегке. Он сгружал свои пожитки с поезда на импровизированный перрон. – Ты что же, ойнон, тут жить собрался? – А ты в своей степи читать разучился? Бурах хрипло рассмеялся. – С возвращением, – он обнял бакалавра по медвежьи, под кряхтенье, приподняв. – Мы скучали. – Так скучали, что всей шайкой встречать пришли? Ты смотрю наслаждаешься отцовством. – Спичка слёзно умолял пойти поезд встречать, а Мишка спать никак не хотела ложиться, – покачал головой Бурах. – Ничего не слёзно! – надулся Спичка. – Просто попросился! – Шучу я, теленок не бадайся, – он потрепал Спичку по шапке. – Давай имущество своё, щас дотащим, как-нить. – А мне можно? – попросился Спичка. – Ну, если поднимешь то можно. – Ещё как подниму! – И Мишку за руку свободную возьми. – Она что ж, – Спичка взял из рук бакалавра чемодан. – Потеряется? – Не потеряюсь, – отрезала Мишка. – Это для спокойствия, ясное дело она тут хозяйка, все дорожки знает. Спичка с Мишкой пошли вперёд, а Бурах с бакалавром плелись чуть поодаль. Тяжёлое в груди было у бакалавра ощущение, так трепетало у него всё внутри от одной мысли, что он сейчас спустится на землю Горхонскую. Этих всех бедолаг увидит, снова колкостей наслушается, да столько же отпустит. Одним словом – забудется. Заберет Горхон всю его тяжесть, всё его воспоминания дурные, ошибки его… А ведь бакалавру казалось, что степь его ненавидит, а тут вот тебе звала, глупая. Двенадцать дней ада, неразберихи, страха, а забыть то самое маленькое хорошее невозможно. В бисере из черных мыслей были и светлые, яркие, затмевающие эту жуть. Соскучился он! Соскучился! – Наконец-то свежо тут у вас, хоть дышать есть чем, – начал бакалавр. – А ты что хотел, ты ж приехал в конце сентября, там твирь цвела… Что там в Столице? – Долго рассказывать… – отчеканил бакалавр, в нежелании рассказывать. И ведь чувствовал Бурах, что не хочет он говорить. – А ты нам долго на письма не отвечал! – Обернулся к ним Спичка, – мне дядь Тема говорил, что это ты из-за Башни обиделся. – Ничего я не обиделся! – выпалил бакалавр. – Потом разберемся, ойнон, достань мне рукой свободной ключи из кармана.

***

На маленькой кухне тихо тикали часы. Пригрело бакалавра на этой табуреточке, разморило, видно печь как следует растопили. Оно и не мудрено, в степях отчего-то даже холоднее ощущалось, чем в Столице, хоть и не так дуло. Бурах тихо вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, да сел напротив бакалавра за маленький стол. Табуретка под ним жалобно скрипнула. – Уложил зараза, – он говорил полу-шепотом, – Спичка хоть и пацан уже, все равно, как теленок. – Теленок? – Игривый больно. – Опять эти ваши дурацкие сравнения! Бурах подлез под стол, достал оттуда бутылку и поставил на середку. – Я твирин ваш пить не буду. – Ты чё, Дань, это водка царская. Рюмки у Бураха почему-то стояли на подоконнике. Такие они смешные были, расписные, как окошки, которые узоры морозные украсили. Он разлил понемногу в каждую и кинул взгляд на непонимающего сконфуженного бакалавра. – Ну, что ж мы, не люди что ли, приезд хоть втихую отпразднуем… Бурах поднял рюмку и они с гостем старались как можно тише чокнуться. – Что у вас тут на Горхоне нового? – начал бакалавр, прорезая тишину. – Да потихоньку оправляемся, вот… – от опрокинутой рюмки, Бурах сразу порозовел, хоть и не так оно было ярко видно в свете угольной лампы. – Капелла Хозяйкой юной стала. Я, вот у отца, как видишь, обжился. Тут и пациентов принимаю. – Да ну, неужели совсем ничего нового не произошло? С октября месяца-то? У вас же тут постоянно, то ребенок порошков наесться, то не знаю… Невеста травяная корову угонит. – Ты, ойнон, не говори так про невест-то. Если тебе вдруг интересно: «заросла ли у Стаха лысина», то спешу огорчить, – махнул рукой Бурах, посмеиваясь. – Давай, колись, что там в Столице у тебя было? – Революция там, Артемий, – бакалавр оперся локтями и стол и поднял взгляд на Бураха. В тусклом свете он казался будто бы старше даже, чем он есть. Даже не понятно почему так… Вроде морщины его не то, чтобы коснулись. Бурах за это время ведь и корни ввинтить тут успел, видно, и бороду отпустить чутка. Правда, вопрос бакалавра мучал один. «Думал ли обо мне?», – вслух задавать гордость душит. Сказал Бурах, что скучал. Только не писал почему-то. Даже то письмо было написано Спичкиной рукой. Напросился видать, гаденыш. – Слышал отдаленно… – говорит, вздыхая, Бурах, – в газетах писали… Нам тут с опозданием вести приходят, да и не чувствуется как-то эта… «Смена власти». У самого как, ойнон? Не зря Спичка спросил, что ты не отвечал. Делов много было? Или погонять успели, у тебя ж танатика твоя пеплом пошла. Бурах подлил ещё немного в рюмки. У него самого язык развязывается нехило, главное не переборщить, а то спать им придется прямо тут. Пол то прогрелся, да некультурно. – Ты не поверишь, – покачал он головой, опрокидывая налитую. Алкоголь язык и бакалавру подразвязал. Хотя этот язык самый и стал ощущаться, как в организме лишний. Лежал неудобно. Зато грел внутренности спирт, по щекам разливался. – Я там… что только не успел… Про танатику мою все забыли, похоже, быстро… А сам по себе, я как под водой находился. Когда гремело всё, я в здравнице был, потому и пропустил… От матери узнал только, что власть-то сменилась. – Ты в глуши работал? Совсем тебя это… после Города… – Да я там лежал. Лечился. – От чего лечился-то? – А ты не поймёшь, Ворах. – Чё это не пойму? – нахмурился Бурах. Бакалавр закатил глаза, приблизился ближе к лицу Бураха и тихо хрипло произнес: «от морфинизма». – Какого ещё, – выпалил в ответ Бурах, затем кинул взгляд в сторону дверь в комнату, где дети спали и продолжил тише, – какого ещё морфинизма, Даня? – Это када от морфия зависимость… – Я знаю, что это! Дурака из меня не делай. – А чего тогда спрашиваешь? – разводит руками бакалавр. – Ну, даёшь ты, конечно, – Бурах трёт рукой лицо. – Мать Бодхо, вылечился хоть? – Ну так, да… Что ж зря там с три месяца мучался. – А как ты сел-то на него? Я думал, ты человек светлого ума. – Я как раз таки светлого ума, Ворах, меня степь ваша вынудила. У меня от твири боли в груди начались, я их морфием лечил. – Так морфием же-ж не лечатся, тэнэг. – Я тоже испорчен медицинским образованием! – он бьёт кулаком по столу, привстав, – я бакалавр медицинских наук, танатолог! Знаю, что не лечатся, а я что, извольте, делать должен был в тех условиях тотальной эпидемии? У меня, в конце концов, ничего не было за душой! – Та тихо-тихо – Бурах привстает и за плечи заставляет бакалавра сесть обратно, – не кричи. Не мне тебя осуждать за ошибки, ойнон. – Что ты всё ойнон-ойнон, обзываешь меня, небось, на своем варварском языке? – Вообще-то, это уважительное обращение, так ко врачам обращаются и ко мне применяли, так что не надо мне тут возмущаться. Захотел бы тебя обозвать, сказал бы… – Бурах поводил рукой в воздухе, – тэнэг. – И как у тебя язык не ломается, – бакалавр вздыхает, уже и не чувствуя той мимолётной злости. Хотел было откинуться на спинку стула, только спинки у табуретки быть не может, иначе это уже не табуретка была бы. Бураху его ловить пришлось за грудки, чтобы не упал тэнэг и голову себе на разбил хмельную. – Точно уже молодняк перебудили, – Бурах кидает взгляд на дверь. – Шуршат там, черти. – Может это не дети, а мыши? – Какие мыши? Тьфу, не надо мне тут про мышей! Как вспомню, так вздрогну.

***

– Бить будешь? – Уши надеру для профилактики, чтоб не грел, где не надо! Проснулся бакалавр на удивление поздно. За окном уже во всю солнце светило, жаль не так уж грело, хоть и весенним было. Проснулся, вот, от голосов чужих за стенкой. Бакалавр обычно спал плохо. Просыпался часто, да вставал затемно. Бродил по комнате и умирал в доме матушки от скуки. Как бы не корил он себя за слабость, за зависимость, спал он от укола действительно хорошо. Сейчас никак выспаться не может, еле-еле засыпает, ходит потом сонный весь день, в глаза, как песок насыпали. Никакой тебе бодрости, даже кофий заморский не справлялся. А сейчас он на удивление для себя выспался, даже не проснулся ни разу. Только снилась чертовщина всякая и шея ныла, но это так мелочи… Вокруг себя интерьер спросонья узнал не сразу, а потом как вспомнил, что на Горхон приехал. Думал уже сдуру это всё приснилось. Бакалавр поднял тяжеловатую свою черную голову от жёсткой подушки и сел на кровать, оттянув одеяло. Будто из лоскутов, нитками разноцветными пошито, да теплое-теплое оно было. Потянулся бакалавр на Бураховской кушетке, суставами прохрустев, не хочет его сон отпускать, а вставать надо, время у него, время! Просыпаться к полудню для него противно всю жизнь было, раньше встанешь – больше сделаешь, да и режим соблюдать надо, а то с ума сойдешь. Тут показался в дверном проёме Бурах, полотенцем замахивающийся. – Что, ойнон, разбудили? – краем глаза заметил, голову повернул, – ты уж извини, у меня тут процесс воспитательный. – Да я ж не нарочно! – взмолился Спичка. – Что ж ты его, – бакалавр совсем откидывает с себя одеяло и встаёт с кровати, – с утра мухрыжишь? – Он, оказывается, – Бурах закидывает полотенце на плечо, – о разговоры наши уши грел. Причем прям в проёме дверном, а мы с тобой, как безглазые были. Я его знаю, щас всем разболтает, если ещё не разболтал… – Это правда, что вы морфинист, дядь бакалавр? – влезает вдруг Спичка, глаза у него были как два фонаря. – Ты хоть знаешь кто это? – покачал головой бакалавр, нахмурившись. – А у нас был один такой! Ну, не прям такой, но похожий, потом с пеной у рта лежал на складах! – Бурах огрел того подзатыльником, ясное дело не сильно, да мозги надо было ребенку как-то вправить. – Нет. Не морфинист, – бакалавр скрещивает руки на груди, – чист давно. – Вот те здрасте, – выпаливает Спичка, в голове у него шестерёнки закрутились – понял! А расскажите как было? – Рано те ещё знать, – влезает Бурах, – иди в снегу поваляйся, вшей своих выгуляй и Мишку заодно. – Да нету у меня вшов уже! Нету! – Ладно… – вздыхает Бурах, – смотри никому лишнего не болтай, менху уметь должен тайну хранить, понял? И шапку завяжи. – Так точно. Понял. И убежал Спичка довольный какой-то, окликнул Мишку, да одеваться ей стал помогать, а там и сам закутался. Денёк хороший был, морозец легенький совсем, солнце светило. Бесхозные Горхонские дети то и дело кидались в друг друга подтаявшим снегом и, не смотря на запреты, выходили на лёд на речке. Марту позволительно было таким быть – холодным, даже морозным, но не апрелю месяцу. Уже должна стучать капель, оттаивать корни, а снег даже не сошел ещё. Зато май обещал быть жарким, да таким, что будут плавится кости. Местные беспризорники двудушники лепили из снега незамысловатые фигуры с громким смехом и гоготанием: «ха, член из снега!». После шумной, богатой на страшные события столицы, Горхон казался совсем крошечным кукольным городком, со своими. В этот кукольный городок играть надо было по особым правилам и как бы ранее бакалавр не капризничал, сейчас решает, что готов их, со скрипом, принять. Возвращаться в крупные города ему нельзя, всё ещё там бурлили беспорядки. А тут его хоть знают, а может и плохо, что знают, но хотя бы его тут ждут. – Что теперь делать будешь – незамысловато спрашивает Бурах, помешивая что-то в кастрюле. – Обживаться, – пожал плечами бакалавр. – Что, даже степь готов принять? – Выходит, что так. Здесь, в конце концов, спокойнее, да и руки врачебные лишние не помешают. – Это уж точно, – Бурах достает из кастрюли половник и кладет рядом на столешницу, – как костры в Столице погаснут, обратно уедешь? – А черт его знает, что-то меня здесь всё-таки держит… Всё равно вернуться захочется.