IV. первая оттепель

      Чужие руки, лишь мгновение назад прижимавшие к себе, медленно тают с её талии, оставляя после себя лишь невесомые, почти фантомные отголоски прикосновений. Музыкальный поток, до этого обволакивавший спокойной, почти колыбельной мелодией, резко обрывается, сменяясь попсовым ритмом, оглушительно заполнившего пространство. Синеволосая легко назад прядь волос откидывает, взгляд на Авдеенко устремляя. Она, поймав её глаза, лишь мельком подмигивает, прежде чем окончательно раствориться в бурлящей толпе, становясь неразличимой среди мелькающих силуэтов. – Абсурд, –беззвучно шепчет она, зная, что её голос всё равно утонет в грохочущих волнах колонок.       Наташа возвращается к старому, раскидистому дубу, что служил негласным убежищем от лагерного шума. Здесь уже сбилось несколько ребят из отряда помладше, оживлённо обменивающихся репликами. К шершавому стволу прислоняясь, ощущая прохладу древней коры, невольно в обрывки разговора вслушивается. – Как думаете, анархисты в лагере действительно существуют? – произносит мальчишка невысокого роста, чьи рыжие волосы торчат во все стороны, а лицо густо усыпано веснушками. Он непринужденно засовывает руки в карманы шорт, устремляя взгляд на своих друзей. – Что за анархисты? – с недоумением переспрашивает парнишка, стоящий рядом. Его короткостриженые под горшок каштановые волосы, казалось, были настолько аккуратными, что не шелохнулись бы даже от дуновения ветра. – Ты чего? Не знаешь, что ли? – тараторит девчонка с длинными, чуть выгоревшими розовыми волосами, бездумно накручивая один локон на палец. – Ах да, точно, ты же первый раз в этом лагере. Слушай. С кого всё началось – неизвестно, но в одну из лагерных смен стали замечать какие-то странности: вещи не на своих местах; какие-то символы, выцарапанные то на подоконниках, то на стенах. Всё бы ничего, но в один из дней все окна в корпусах оказались распахнуты, двери нараспашку, а в столовой на всех столах вместо завтрака лежали записки с одним словом: "Свобода".       В тот день никто не пошел на зарядку, никто не соблюдал расписание. Лагерь погрузился в хаос. Дети носились по территории, ели все, что вздумается, делали, все что хотели, а некоторые сорвиголовы даже пытались обесточить весь лагерь. С того дня стали считать первое явное появление группы анархистов; до этого они действовали тихо, чтобы никто не узнал. С тех пор лагерь был закрыт на экстренный ремонт, а над каждым прибывающим ребёнком отныне висело незримое око тотальной слежки, чтобы не допустить повторения подобного безумия, – розоволосая пожимает плечами, огорчённо вздыхая. Для этих детей, измученных распорядком и дисциплиной, эта легенда была манящим маяком свободы. Наверняка каждый из них втайне мечтал стать одним из тех самых ребят – дерзких анархистов, что бросают вызов устоям и агитируют к свободной жизни. – Девятый отряд, мы с вами прощаемся и вы отправляетесь в корпус. Доброй ночи! – прорезал слух шипящий, словно змея, голос из микрофона, многократно усиленный динамиками. Компания, что сгрудилась возле Наташи, мгновенно рассыпалась, растворяясь в плотной массе детей, потянувшихся к своим домикам.       Девушка вновь переводит взгляд на танцующую массу, с головой погружается в свои размышления.

***

      Яркие, пульсирующие лучи прорезали полумрак зала, окрашивая потные лица подростков то в кислотно-зеленый, то в ядовито-розовый. Басы били в грудь, заглушая смех и крики. Диджей, вечно неутомимый вожатый, крутил привычные хиты, а лагерная дискотека разгоралась по расписанию, как и все здесь, по незыблемым правилам.       Лазарева не танцевала. Она лишь стояла, будто чужеродное тело в этом водовороте. Эта приторная, навязанная радость вызывала у неё странное, гнетущее чувство – будто она смотрит не живое действо, а безупречно отрепетированный спектакль, где каждый шаг выверен до мелочей. Её взгляд скользил по мельтешащим фигурам, стараясь выхватить что-то, что выбивалось бы из общего ритма. Вот группа девочек прыгает под поп-музыку, их смех слишком громкий, слишком беззаботный. Вот парни толкаются в центре круга, изображая крутых. Всё так...абсолютно правильно. Так, как должно быть в лагере, где каждый элемент подчинен порядку.       Но где-то внутри шевелились, словно потревоженные тени, мысли о местной байке – легенде об "анархистах", услышанной всего несколько минут назад от совсем юных обитателей лагеря. О тех таинственных незнакомцах, что исповедовали культ абсолютной свободы и всей душой презирали любые правила и условности. Они просто растворились в воздухе, словно дым, не оставив после себя и следа, будто их никогда и не существовало. Или всё же... существовали?       Синеволосая глаза прикрыла, на мгновение в сумерки собственных мыслей погружаясь, утомлённо вздыхая. Может быть, кто-то из них до сих пор здесь? Неужели они всё ещё среди нас? Неужели те, кто когда-то дерзнул принести сюда истинную свободу, сейчас танцуют среди них, ничем не выделяясь из толпы, подобно хамелеонам, слившимся с окружающей средой.       Внезапно по телу холодок ощутимый пробежал – чувство, словно чей-то пристальный взгляд скользнул по ней сквозь вибрирующую толпу. Глаза распахивая, оглядывается по сторонам в тщетной попытке найти источник этого чужого внимания, безуспешно потирая переносицу. Что если... – мысль, подобно искре, промелькнула. Что если "анархисты" не исчезли вовсе, а просто затаились? подобно змеям в траве. Они ведь были проницательными, должно быть, их кто-то учил быть не просто осторожными, а абсолютно незаметными. Что если они сейчас готовят свой новый план? Не просто хаос. Нет. Что-то такое, что неподвластно простым объяснениям, способное взорвать эту гармонию изнутри.       Синеволосая моментально покачивает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, разгоняя дурные доводы. "Ну что за бред. Какие анархисты в детском лагере." – убеждает себя, в глубине души не веря в эту глупую легенду, которую, как она была уверена, наверняка придумали для непослушных детей, чтобы держать их в узде. И всё же, лёгкое беспокойство продолжало бить внутри.

***

      Сквозь гомон толпы мелькнула яркая красная макушка, словно маяк, мгновенно выискивая взглядом синеволосую фигуру. Обнаружив, она едва заметно рукой махнула, призывая за ней следовать, и плавно скользнула с оживлённой площадки в сторону тихих корпусов. Наташа, глаза закатывая, недовольно вздохнула: не прошло и десяти минут, как этой красноволосой вновь что-то понадобилось от неё. Внутреннее любопытство, словно невидимая сила, взяло верх над показным безразличием, и девушка, поддавшись ему, отправилась вслед.       Авдеенко уже сидела на прохладной ступеньке у входа в корпус, жестом предлагая Наташе присоединиться. Лазарева, хоть и ёжилась, но недолго сопротивлялась этому неожиданному приглашению и всё же осторожно рядом уселась. Красноволосая привычно зажигалкой щёлкнула, в воздухе огонёк взметнулся, и она сигарету к губам поднесла, предлагая соседке. Наташа, к своему же удивлению, в этот раз не отказалась, тонкую папиросу из чужих рук приняв. Горьковатый дым окутал их, создавая приятную атмосферу, словно их укрыл стеклянный купол. – Почему ты так упорно избегаешь общения? – мягко, но настойчиво поинтересовалась Авдеенко, забирая сигарету из чужих рук. Наташа молчанием ответила, задумчиво носком кеда асфальт ковыряя, словно пытаясь там ответ отыскать. – Я здесь не по своей воле, – наконец, выдохнула она, низким голосом, полным подавленного раздражения, – и этого более чем достаточно, чтобы не иметь желания строить здесь какие-либо коммуникации, – пробурчала себе под нос, брови в тугую складку сводя, выражающую глубокое отстранение. – Родители сюда отправили? – Красноволосая вновь затяжку сделала, колечко дыма выпуская, а после несколько раз небрежно сигарету сквозь пальцы крутанула, ожидая подтверждения. В ответ последовало лишь недовольное угуканье – краткое, но предельно утвердительное. – Как узок, однако, мир, – с лёгкой иронией произнесла Авдеенко. – Тусили в одной тусовке, а потом оказались в одном лагере. – Она бычок о ступеньку потушила, с тихим шипением, и аккуратно спрятала его в карман штанов. Воздух вокруг них наполнился запахом сигаретного дыма и воспоминаний, смешиваясь с прохладой летней ночи.       Синеволосая непроизвольно губы в лёгкой улыбке потянула, взгляд на усыпанное звёздами ночное небо переводя. Каждое мерцание небесных светил словно пробуждало в ней далёкие, но от того не менее яркие воспоминания. – Я помню, как Артём открыл банку с шампанским так лихо, что пробка улетела прямо в натяжной потолок, – в голосе Наташи зазвучало предвкушение смеха. В её сознании словно ожила та ситуация с вечеринки, когда раскатистый смех по всей квартире разливался. – Да, а потом как мы эту пробку на полу искали, всю квартиру вверх дном перевернули – хохотнула в ответ Аня, весело бегая глазами то по лицу Наташи, то по смутным силуэтам деревьев. Этот смех, кажется, впервые за долгое время звучал так непринуждённо. – А как Артём с Костей по пьяне в одну ванну залезли, утверждая, что это джакузи – Красноволосая не выдержала, закрыв лицо руками от нарастающего хохота, вспоминая те комичные подробности вечера, которые словно вновь вставали перед глазами. – У меня где-то фото ещё осталось, я тогда самая трезвая была, – смеясь, тараторила голубоглазая, и её голос звенел от непривычной безмятежности, словно спала пелена отчуждения. – Даа, хорошо было. Надо будет ещё как-нибудь собраться после нашего приезда, – протянула Авдеенко, прядь волос поправляя, упавшую на лицо. – Надо будет, – почти мгновенно откликнулась Наташа, в её голосе звучало искреннее согласие.       Казалось, в этот вечерний час Аня стала единственной, с кем Лазарева разделяла хоть какое-то мнение, единственной душой, которой она могла открыть своё потаённое. Между ними, на этой холодной ступеньке, зародилось нечто хрупкое, но тёплое. возможно, первые ростки настоящего доверия, освещённые лишь светом далёких звёзд и теплыми воспоминаниями.       Едва затихли последние отголоски их недавнего разговора, как голос красноволосой, словно тонкое лезвие, рассек тишину. – Пойдёшь сегодня после отбоя на посиделки к мальчикам? – Девушка с огненными волосами, стараясь придать своему голосу непринуждённую лёгкость, вопросительно устремила взгляд на собеседницу. – У нас вся комната к ним идет, будет весело.       Лицо Наташи дрогнуло, медленно брови вздергивая, в её глазах явно мелькнуло сомнение. – Пожалуй, я воздержусь, – обладательница синих волос едва заметно плечами пожала, словно сбрасывая с себя невидимый груз, и ускользающим взглядом вновь залипла на безмолвных кронах деревьев, словно в них убежище от чужих вопросов ища. Её слова прозвучали мягко, но с отчётливой окончательностью, не оставляющей места для споров. – Ну как хочешь, – нота разочарование явно ощущалась в ответе. Огорченно вздохнув, Авдеенко не решилась предпринимать каких-либо попыток уговорить ее. Она прекрасно знала, что это напрасно, что решение Наташи было сильнее любых её уговоров, а назойливость лишь оттолкнёт недавно обретённое, ещё такое хрупкое доверие.

***

      В темной, безлунной ночи окружающая тьма кажется бездонной, словно зимний мороз, сковывающий все вокруг. На улице царит холод и мертвая тишина, лишь иногда мелькают силуэты деревьев: голые, искривленные, словно вытянутые в страданиях руки. Девушка идет вперед по узкой дороге, робко и неосторожно, словно боясь каждого шороха. Ее шаги звучат глухо в тишине, а взгляд то и дело оглядывается назад, дорога исчезает за ней, оставляя только пустоту и мрак. Она чувствует внутренний призыв, идти только вперед, не оглядываться. Сквозь тьму начинают подниматься могилы, мрачные и безымянные. Смотрит себе под ноги и вдруг сознает: ступает по черепам, покрытым слоем мха и пепла. Вскоре, вдоль плит могильные розы начинают склоняться к земле, их черные лепестки шевелятся в невидимом ветре, будто шепчут что-то зловещее. Перед ней появляются фигуры: люди в черной одежде, их силуэты мерцают в свете костров и огней. Вокруг них пылают костры, искры взлетают вверх и исчезают в ночи. Начинает звучать музыка: глухая, навязчивая мелодия, вызывающая ощущение страха и пустоты внутри. Кажется, что эта музыка проникает в самую душу. Девушка приближается к силуэтам; дорога за ее спиной исчезает окончательно. Они словно оказались на острове оторванном от жизни и времени. Возможности вернуться назад нет. Синеволосая окруженна этим зловещим кругом из черных фигур и пылающих костров. В темной, окруженной мраком ночи, начинают медленно подниматься голоса. Все участники в черных капюшонах, объединяются в таинственный хор. Их голоса сливаются в монотонный напев, который словно поднимает их всех ввысь, растворяя границы между землей и небом. Вихрь звуков и движений закручивается вокруг Лазаревой, которая невольно стоит посреди. — Пылай пепелище       Под ее ногами словно разгорается костер: пламя ярко пылает, но она остается невредимой, какая-то магическая защита держит ее живой среди этого огненного ада. Люди словно начинают кружиться во круг нее, их тела движутся синхронно. Они заставляют ее метаться из стороны в сторону, пытаясь найти выход, пробраться за переделы круга. — Люди ищут слова там И шлют на три буквы, семь нот       Внутри её разгорается невыносимый, всепоглощающий страх. Не просто страх за свою жизнь, а что-то гораздо более глубокое и неуловимое. Ощущение, словно её душа балансирует на грани между реальностью и чем-то потусторонним. Она чувствует, как невидимые силы, проникают в уголки её сознания, пытаясь раскрыть сокровенные тайны. Этот страх неотделим от ощущения безысходности и абсолютной уязвимости. Она словно тонет в бездне, где каждая секунда только и делает, что приближает к неизвестному. — Гуляй по кладбищу лопата (а-а-а)       Внутри просыпается ощущение, будто её сознание становится прозрачным для чужих взглядов, будто кто-то или что-то, заглядывает в самую суть её бытия. — Идёт трупный синод.       Это чувство вызывает дрожь по всему телу, бесконечный поток тревоги и предчувствия неминуемой катастрофы. Внутри разрывается душа под натиском невидимых сил, словно она сама становится марионеткой в их руках. В этом страхе таится нечто чуждое человеческому пониманию, ощущение необъяснимой угрозы. Словно она чувствует приближение чего-то необратимого и безвозвратного, что поглотит её навсегда. Глаза наполняются слезами, но не стекают по щекам. В руках у одного из участников веретено, которое вращается в ритм поющих. Позади них левитируют предметы: кресты, лопаты и свечи. Под капюшонами у одного из силуэтов просвечивают рыжие локоны, яркое пятно, что так выделяется среди всего. Все они словно знают что-то важное о ней, о том, что она может знать или чувствовать. Их руки сложены вместе в жесте намаскар; они продолжают повторять одни и те же слова, как заклинание. — Пылай пепелище       На мгновение капюшон одного из силуэтов слетает и перед девушкой предстает знакомое лицо. В его глазах горят два ярких фонарика. Черные, кудрявые волосы падают на лицо, но даже сквозь бурю страха, она узнает его. — Люди ищут слова там И шлют на три буквы, семь нот       Поднимается сильный ветер: он меняет направление каждый раз, словно играя с ней. Волосы, одежды трепещут и развеваются во все стороны, усиливая ощущение хаоса и силы сие ритуала. Голоса продолжают звучать монотонно и непрерывно. — Гуляй по кладбищу лопата (а-а-а)       Одни и те же реплики режут слух остро и пронзительно, заставляя присесть на корточки, затыкая уши руками, жмуря со всей силы глаза, словно пытаясь убедить себя: все происходящие нереально, и что её собственное познание, её внутренний мир, принадлежит только ей. — Идёт трупный синод.

***

      Девушка просыпается в холодном поту, охваченная тревогой и смятением. Сердце бьется учащенно, словно выпрыгивая из грудной клетки. В голове всё ещё звучат эти зловещии строчки: Пылай, пепелище Люди ищут слова там И шлют на три буквы, семь нот Гуляй по кладбищу, лопата Идёт трупный синод.       Мрачное собрание, где люди в черных мантиях словно пытаются ей в голову залезть, чтобы узнать что-то важное. Охватывает ощущение страха перед неизвестностью, словно она оказалась свидетелем чего-то запретного и ужасного. Чувство диссонанса разливается по телу. В голове крутятся вопросы, на которые у нее нет ответа: Почему ей приснился такой сон? Почему именно такой сюжет? И какого черта там был этот кудрявый? Внутри смесь страха, недоумения и даже отвращения к тому, что она увидела. Спиной о холодную стену облокачивается, коленки поджимая, наблюдая за мирно спящими соседками. Дыхание постепенно приходит в норму, а Лазарева все больше убеждает себя в том, что это всего лишь кошмар.       Сонные глаза потирает, слега поправляя пижаму. Где-то за окном шуршат листья, которые дергает слабоватый ветерок. Тропинки освещаются тусклыми фонарями, а в далеке, в главном зданиии, до сих пор горит свет. Пластиковый стакан к кулеру подставляет, прохладной водой наполняя.       Кошмары – это не часто явление для синеволосой, обычно, ей и вовсе ничего не снится. тгк: шалости клюквы / @gr1ypgn спойлеры; рассуждения; пояснения; все там ⬆️