Часть 1. Увертюра

      Её последний-первый вздох – это адская мука и нескончаемая агония. Она решила, что тонет. Отяжелевшее, неповоротливое тело едва шевелилось в вязком и холодном пространстве, она чувствовала его леденящее объятие и на контрасте с ним – обжигающий жар в лёгких, такой, словно в них заливается вода. Она кричала, пытаясь оповестить весь мир о своей боли, но этот мир был глух, нем и слеп. Много позже придёт осознание: то, что она пережила – всего лишь расправление лёгких и первый глоток воздуха, сделанный новорождённым младенцем. А пока мир обрушился на неё калейдоскопом цветов, звуков и запахов, погружая в новый виток агонии. Со всех сторон подступило нечто чёрное и багровое, она услышала свой собственный вопль и стоны какой-то женщины, резко и дурно пахнуло свежей кровью. В одночасье ощущений оказалось слишком много, и ее сознание растворилось в спасительном мраке безвременья. Первое, что она увидела, снова придя в себя, это изумительной красоты лицо молодой женщины. Оно было бледным до неестественной белизны и с чудовищными тенями измождения вокруг глаз, но, казалось, ничто не в силах испортить благородную красоту этого лица. Женщина смотрела с такой всеобъемлющей и безоговорочной любовью, что ей стало неловко и отчего-то совестно. Этот лучащийся светом взгляд прозрачно-голубых глаз и это прекрасное, изнуренное лицо она запомнила на всю оставшуюся жизнь.       Странное видение посетило ее: полумрак каменного подвала, низкий потолок, нависающий устрашающей темной громадой, и стылый воздух с привкусом заплесневелой сырости. Мужчина напротив со свирепыми черными глазами, обдающими ледяным презрением. Он уверенно водил руками над ее головой, на ухоженных пальцах сверкали перстни и печатки с гербами – от драгоценностей, как и от рук, веяло могильным холодом, холод ощущался всем телом и придавал пугающую реалистичность происходящему. Мужчина совершал странное таинство, от которого пространство вокруг шло красноватой рябью. От головы до кончиков пальцев пробегало покалывание, а воздух, что она выдыхала, превращался в серебристую дымку и оседал изморозью на лбу и щеках. Опасаясь, что заиндевевшая влага попадет в глаза, она зажмурилась. Всё исчезло. Позже она узнала, что тот человек из видения – её "отец".       Итак, она младенец. Это значит, что её кормили, мыли, пеленали, она спала, и так по бесконечному кругу унылого однообразия. Единственное развлечение на первые полгода – это глубины её разума с туманными, блеклыми воспоминаниями о чём-то, что было до, и размышлениями о том, что будет после, не менее туманными. Она играла с ними так и эдак, перекладывая, пытаясь собрать как мозаику, но очень трудно сложить в целое картинку, на которой не изображено ничего, кроме разноцветных пятен. Пятна окружали ее всюду. Словно подражая миру внутреннему, иллюзорному, они преследовали её и в мире внешнем, предметном и обывательском. Был потолок, почему-то серый, её новая "мать", эта восхитительная женщина, она в бордово-черных тонах, была люлька с очень красивой резьбой из какого-то тёмного дерева, и была удивительная игрушка, подвешенная над её головой. Это было, наверное, самым волшебным и прекрасным, помимо её матери, что она видела за всё время осознания себя собой. Игрушка состояла из фигурок разных животных, детализированных настолько, что выглядели они как миниатюры себя настоящих, но помимо известных ей зверей, таких как ворон или филин, присутствовали также и чудные гибриды, вроде существа с головой и крыльями орла и туловищем лошади. И все они могли, словно сами по себе, летать, прыгать, скакать, а также переговариваться между собой на своём животном языке, издавая при этом изумительно благозвучные мелодии. Одним словом – чудеса.       Как только она, а теперь уже, вернее, Белладонна, как называла её "мать", начала ползать, начались и настоящие чудеса. За ней теперь без устали приглядывало очень странное, несуразное, низкорослое создание в чистенькой простынке вместо одежды и с огромными ушами. Мама обращалась к этому "Тинки". Оно было омерзительного вида, но такое доброе, что Беладонна со временем перестала обращать внимание на его наружность. А может просто привыкла. Существо называло её исключительно Молодой Госпожой, что безмерно тешило самолюбие, и зорко следило, чтобы подопечная не поползла туда, куда не надо, что вызывало недовольство. Ведь под категорию "не надо" попадало всё, кроме опостылевшей, мрачной детской комнаты и куска такого же мрачного длинного коридора, в который эта комната выходила. Создание умело исчезать и появляться в разных частях пространства, подманивать к себе игрушки и творить маленькие, но очень красочные фейерверки одним щелчком пальцев. Но беда в том, что это могло занять сознание обыкновенного ребенка, но никак не сознание Белладонны. Не имея возможности вникнуть в причину и суть происходившего рядом с ней чуда, она быстро теряла к нему интерес. Ведь один и тот же фокус, показанный несколько раз, каким бы загадочным и удивительным он ни был, в итоге приедается. Так же, как и пушистый узорчатый ковёр, по которому ползаешь изо дня в день на протяжении месяцев. Этот ковёр, каждую ворсинку которого Белладонна вызубрила наизусть, вызывал у неё отвращение.       Творить немыслимые вещи она начала раньше, чем ходить. Мама не навещала ее две недели, и Белладонна была нешуточно встревожена ее длительным отсутствием, когда за дверью наконец послышались приглушенные, быстрые шаги, столь долгожданные, а после дверь тихонько приоткрылась, и на пороге появилась женщина, которая в руках держала плюшевую игрушку. Это была странная птичка жизнеутверждающе голубого цвета. Белладонна не уверена, что привело ее в больший восторг – знакомое красивое лицо или это ярко-голубое безобразие, но она выразила радость так, как могла: вскинув маленькие ручки и потянувшись ими навстречу матери, сжимая и разжимая ладони. Это то немногое, на что было пока способно ее бесполезное тело. В следующее мгновение произошло нечто совершенно невероятное – в её детских пальцах оказался голубой плюш. Она растерянно переводила взгляд с игрушки на мать и обратно, ведь женщина, замерев, всё ещё стояла на пороге, по меньшей мере в трёх метрах от дочери. Белладонна мучительно попыталась вписать в привычную, устоявшуюся картинку мира новое, необъяснимое событие. Оно не вписывалось. Одно дело наблюдать, как странные вещи творят другие, и принимать это как должное, и совсем другое – выяснить, что и ты способен делать что-то, выходящее за рамки обыденного. Это волнительно и немного пугающе. Вдруг в прозрачных глазах матери загорелся такой искренний, детский восторг, что обомлевшая Белладонна и сама улыбнулась. Мать, радостно смеясь, подбежала к ней и подхватила на руки, а домовушка Тинки принялась скакать вокруг, выкрикивая поздравления и еще что-то неразборчивое, но очевидно радостное. Единственное, что теперь волновало Белладонну, это то, насколько теплые и ласковые были у матери руки, и какие нежные поцелуи. Они оставляли влажные следы на лице. С тех пор мама начала ласково звать ее Болтрушайкой, а Белладонна – обожать голубой цвет.       Ходить она все-таки научилась, и с этого началось исследование окружающего ее мира. Под бдительным оком Тинки, к сожалению, но это было предпочтительнее прозябания в опостылевших стенах. В первую очередь она изучила дом – он оказался огромным, и хотя комнат, в которые она могла попасть, было немного, Белладонну это на первых порах ничуть не расстраивало. Потолки оказались такими высокими, что трое рослых мужчин, встав друг другу на плечи, до них не дотянулись бы. Пол, выложенный лоснящимся от воска паркетом на верхнем этаже и каменной плиткой на нижнем, во многих местах был устлан коврами. На ковры Белладонна смотреть без отвращения не могла. Лакированная мебель разных эпох смотрелась удивительно гармонично; то здесь, то там встречались изящные медные безделушки, покрытые благородной патиной, изделия из тонкого фарфора и начищенное до блеска серебро. Многие вещи самовольно двигались или неестественно сверкали, привлекая к себе внимание. Люстры на потолках – настоящие произведения искусства; их чистый хрусталь переливаелся на гранях всеми цветами радуги в свете многочисленных свечей, воск от которых никогда не капал на голову. Стены, драпированные тканями, снизу были убраны деревянными панелями, сверху – усыпаны картинами в тяжелых золоченых рамах. Пейзажи дышали живой природой: деревья и травы колыхались на ветру, в лучах солнца блестели озера, волны набегали на песчаные берега. Для животных не существало видимых границ, в горячке погони они перепрыгивали с полотна на полотно и продолжали бег, даже не заметив физического препятствия. Белладонна гадала, могла ли она попасть в картину, если бы коснулась ее, но ни до одной из них она не дотягивалась. А фрукты на натюрмортах тем временем выглядели настолько аппетитно, что их хотелось съесть. Но самое удивительное – это портреты. Люди на них жили. Некоторые из раза в раз отыгрывали одни и те же сюжеты, но большинство – занимались своими делами, спали или беседовали друг с другом. Они пытались говорить и с ней, но у глупого тела кроме невнятного детского лепета ничего не выходило, потому Белладонна предпочитала молчать. По одеждам, в которых разгуливали портреты, она угадывала отголоски ушедших эпох: раннее и позднее средневековье, возрождение; что совпадало с указанными кое-где датами написания. Были портреты и нынешнего, каким бы оно ни было, времени. Самая поздняя картина датировалась 1939-ым годом. На ней была изображена молодая женщина, столь же красивая, как и ее мать, но совсем иной красотой. У нее смоляные буйные кудри, темно-карие, почти черные глаза с алыми всполохами, очень правильные, но какие-то острые, хищные черты лица и матово-белая кожа. Одета она была в изысканное черное платье с винными вставками, на открытой шее сверкало крупными драгоценными камнями ожерелье, в ушах и на тонком запястье – украшения из того же гарнитура. Длинные изящные пальцы с очень острыми на вид ногтями сжимали винный бокал с содержимым такого же кровавого цвета, как и перстень на ее руке. Эта женщина никогда не говорила и, кажется, даже не двигалась. Никакой пояснительной надписи, пролившей бы свет на тайну личности незнакомки, под картиной не было. Единственное, что привлекло Белладонну больше, чем загадочный молчаливый портрет, это обширная библиотека с крайне необычной систематизацией. Были разделы на вид совсем безобидные, например, “Бытовые Чары“, для которых отвели одну только полку. Были внушавшие трепет “Боевые заклинания“, книги по ней располагались в нескольких шкафах. Очевидно, при наличии боевых, должны быть и защитные, и лечебные, и они были, но занимали место более скромное. А вот книгам по “ментальной магии“, чем бы это ни было, отвели просто до неприличия много шкафов. Самое интересное, что разделов “художественная литература“ или “лирика“ не было вовсе, хотя, казалось бы, именно они должны быть в любой приличной библиотеке. Белладонна думала об этой странности очень долго, но все ее размышления сводились к вопросу, а почему, собственно, она так уверена, что это странно. В конце концов, в ее комнате стоял книжный шкаф со сказками, и мама или Тинки ей довольно часто их читали. Сказки, правда, были довольно кровавыми и до зубного скрежета поучительными, вроде не называй фейри “фейри“, не то тебя утащат в лес и сделают на веки вечные рабом, превратив в нечто премерзкое. Иллюстрацию к этой сказке Белладонна каждый раз вспоминала с дрожью, настолько ужасало изображённое на картинке чудовище, похожее на волосатый пень с тоненькими ручками и ножками. Возвращаясь к странностям. Существало огромное количество слов, которых она ни от кого не слышала, но использовала в нескончаемых беседах с самой собой. Откуда она их знала? Почему она называла вещи так, как она их называла, уверенная, что делает это правильно? Почему при этом какие-то слова и события, ничем не примечательные для других, являлись новыми и доселе неизвестными для нее и казались совершенно противоественными? Почему вообще у нее было настолько развитое самосознание? Или это характерно всем детям? Непонятно…       Ответы на все вопросы пришли сами собой. Белладонне полтора года, отца она за это время видела раз семь или восемь, о чем ни капли не жалела, возможно, даже приложила некоторые усилия, чтобы не попадаться лишний раз ему на глаза. Мама, беременная вторым ребенком, вид имела с каждой неделей все более тревожно-увядающий, из-за чего в их особняке стал появляться сухой старичок-парамедик, очень подвижный и бодрый для своего преклонного возраста. Был как раз приемный день, когда Белладонна бродила вместе с Тинки по обширному саду, прилегавшему с торца вплотную к дому. Вообще, являться членом семейства, владеющего по меньшей мере поместьем, оказалось не так приятно, как ожидалось (почему вообще что-то ожидалось, оставалось неясным). Несмотря на достаток и лоск, дом был чудовищно мрачным. Всё черное, серое, темное, местами бордовое; и даже небо над головой, голубое в ясную погоду, имело какой-то тускло-металлический оттенок. Здоровый взрослый человек сошел бы с ума в такой гнетущей обстановке, а ребенок и вовсе вырастет злобным и неуравновешенным. Сидя на берегу пруда, Белладонна яростно дергала травинки, которые вместо сочно-зеленого цвета, характерного для начала лета, были цвета изумрудного. Блеск. Она настолько увлеклась своим раздражением, плавно переходящим в гнев, что неестественную рябь на тихой глади воды не заметила. Когда ее щиколотку намертво обхватили мокрые и склизкие пальцы, обжигающе жаля касанием, Белладонна не успела и вскрикнуть – ее тут же утянули под воду. Она только мельком заметила задремавшую на берегу Тинки. Вода, не прогретая ранним утром, холодная. Ее так быстро тянуло на дно, что она каждой клеточкой тела ощущала перепад давления; руки, скованные паникой, не слушались, а нога, зажатая в стальные тиски рогатого бледно-зелёного чудища, стала источником адской боли, расходящейся спазмами по всему телу. Она не могла пошевелиться. Белладонна жадно смотрела на блики, играющие у поверхности воды, которые с каждой секундой неумолимо блекли. Внезапно и наотмашь ударило осознание того, что у нее заканчивается воздух, легкие начали гореть, и эта боль была во стократ сильнее боли в немеющей ноге. В голове вспыхнула мысль, что она сейчас умрет. Белладонна умрет, и больше не прижмется к матери, зарываясь в мягкие складки ее платья, не поцелует ее бархатистую щеку, не услышит аромата сладковатых духов, не почувствует прикосновений нежных рук и не заглянет в ее полные любви глаза. Никогда не скажет маме, как сильно и горячо Белладонна ее любит. Она хотела к маме. Хотела к маме. «Мама, мама, мамочка…», как мантру твердила она. И внезапно все исчезло. Вырвавшись из удушающих оков воды, Белладонна сделала вдох, заходясь в страшном кашле. Перед глазами всё плясало, ей казалось, что она вот-вот извергнет собственные легкие, но она продолжала упрямо бороться за каждый глоток воздуха. Когда картинка перед глазами перестала кружиться, а очередной вдох уже не казался агонией, она увидела ковер. Проклятый ковер. В проклятом мэноре. В проклятом мире чародейства и волшебства.       – Святая Моргана, милая, что с тобой? Шелдон! Шелдон, что с моей дочерью!? Мэрлин, помогите же ей! Тинки, Тинки!!       – Полагаю, магический выброс, леди Лестрейндж.       «Я в долбаном мире Гарри Поттера! Блядский Боже…»       – Мам..оч…а… – прошептала она, едва шевеля губами.       «В теле полуторагодовалого ребенка. Мэрлин, Моргана, кто там за Бога в этом сумасшедшем мире, помогите мне!»       И сознание Беладонны Лестрейндж милостиво покинуло ее детское тело.       Первое, что увидела Белладонна, очнувшись – это улыбающееся лицо матери. И тут же отправила нежданно нахлынувшие знания об этом мире к дьволу, она разберет их когда-нибудь позже, когда появятся силы и желание заглянуть в эту бездну. Белладонна потянулась к женщине, и та взяла ее на руки и заключила в теплые объятья, усыпав поцелуями лицо и макушку и нежно приласкав. Когда радость воссоединения немного утихла, мама попросила рассказать о произошедшем. Чтобы на Тинки, не уследившую за ребенком, не обрушился гнев перепуганной и взволнованной родительницы, Болтрушайка без зазрений совести воспользовалась немногими преимуществами своего детского тела. В ход пошли огромные, влажно блестящие глаза и невнятная, трогательная речь. Увы, старания ее были тщетны: глава семейства как-то разузнал о случившемся и домовушку наказал. У Белладонны эта новость вызвала чувство крайней досады, ведь Тинки всегда была к ней безгранично добра и внимательна, но исправить она уже ничего не могла. Гриндилоу, а именно так мать назвала нечисть, напавшую на нее, изловили и уничтожили – эта новость была очень приятной – однако прилив гадливой радости полностью нивелировало известие о скорой встрече с отцом. Мать дала строгий наказ: что бы ни происходило, делать ровно то, что велят, и помалкивать. Молчать Белладонна теперь умела и любила. А когда ее нехотя оставили в одиночестве, долго пыталась воссоздать в мыслях образ и быт себя прошлой. Бесполезно. После инцидента знания о мире, в котором она теперь жила, к ней вернулись, невероятно ясные и четкие. Сохранилась и ее личность – монолитная и нерушимая стена, давно сформировавшаяся; но вся память о жизни “до“ превратилась в выцветшие, разрозненные осколки, которые невозможно собрать. Главное, об эти осколки не порезаться.       Когда мать неожиданно разбудила ее, чтобы куда-то отвести, Белладонна обратила внимание на неестественно алый закат, который был хорошо виден из окна ее комнаты. Она во второй раз оказалась в катакомбах под домом, в пугающем каменном зале, стен которого исходили могильным холодом и внушающей страх потусторонней силой. В центре помещения – стела из обсидианового камня, изрезанная вязью символов цвета засохшей крови, которую венчал острый, как лезвие, шпиль. Белладонна не знала, что тревожило ее больше – этот булыжник с торчащей спицей или стоящий рядом с ним отец. Его фигура была внушительна и властна, породистое лицо выражало скуку, но взгляд черных глаз, цепкий и внимательный, вызывал фантомное покалывание на коже. Мама оставила их наедине. Памятуя о ее увещеваниях, Белладонна предпочла безропотно подчиниться приказам отца, которого побаивалась. Она послушно осушила бутылек тошнотворно пахнущей жижи и опасливо дотронулась пальцем до шпиля стелы, который и правда оказался бритвенно острым. Она, зашипев от укола боли, хотела было сунуть палец в рот, но мужчина жестко перехватил ее руку и с едва заметной усмешкой сдавил рану сильнее. Кровь капнула на пол, и вокруг нее вспыхнул круг. Покалывание на коже стало уже вполне реальным, и из терпимого по экспоненте перешло в спектр ощутимо-болезненного. Сжимая от боли рот, Белладонна злобно подумала, что в гробу она видала и такую всратую ритуалистику, и вообще мир магии.       «…Существуют места магии белые и черные, порожденные твердой волею жизненную силу соответственно даровать и присвоить, но могущественные в умелых руках, полных чистой крови, в равной степени…» – настолько зубодробительного чтива Белладонна еще не встречала. А ведь эта книжонка с нижних стеллажей, предназначенных для вводной литературы. С тех пор, как ей разрешили свободно ошиваться по дому (удручающее большинство дверей оставалось для нее заперто) и запретили появляться одной на улице, она оккупирует библиотеку. Шутка ли, чем еще занять себя в отсутствии ин… в отсутствии какой-либо альтернативы. Белладонна умышленно споткнулась на слове “интернет“, потому что оно вызвало бы острый приступ мигрени, ведь так происходило каждый раз, когда она, беседуя с собой, употребляла термин, несоответствующий реалиям ее нынешнего мира. Постоянные головные боли – хороший учитель, так что она делала значительные успехи по части контроля собственных мыслей. Белладонне не казалась нормальной эта ситуация, но с другой стороны… А что вообще в ее положении можно считать нормальным? Игра в куклы, например, нормальна для ребенка ее возраста. Но все волшебные игрушки переставали интересовать, как только она свыкалась с их магической подоплекой. Мать, явно обеспокоенная ее нездоровым для маленькой девочки безразличием к игрушкам, часто приносила новые. Вести о регулярных приобретениях доходили до отца, но то ли удар по бюджету был не так велик (очевидно), то ли он хотел вырастить из дочери капризную и избалованную пигалицу. Действия жены он одобрил как-то раз вслух за воскресным обедом, излучая при этом неуместное, на скромный взгляд Белладонны, самодовольство. Ирония в том, что она прекрасно обошлась бы на всю оставшуюся жизнь одной игрушкой, той самой ярко-голубой и плюшевой, в честь которой мама звала ее ласково Болтрушайкой. И уж точно ей было бы еще лучше без воскресных “семейных“ обедов, но этот фарс считался традицией, а традиции в этом доме не нарушались.       Белладонне едва исполнилось два года, когда Леди Лестрейндж, родив второго ребенка в адских муках, слегла, прикованная к постели магическим истощением и горячкой. Дочери запрещали с нею видеться. Внутри Белладонны всё кипело от бессильной ярости на отца за то, что он не давал ей навестить мать, и она по привычке пряталась от мира в полумраке библиотеки, среди молчаливых старых книг, чтобы наедине со своей печалью лелеять обиду и чествовать злобу. На появление младшего брата ей было глубоко плевать.       Женщина, нервная и изможденная, едва оправившаяся от тяжелой болезни, отчаянно разрывалась между дочерью и сыном. Истосковавшаяся по материнскому теплу Белладонна видела, что Леди Лестрейндж тоже пыталась утолить горечь длительной разлуки, но новый ребенок… Этот отвратительный щенок вечно ревел, требуя к себе внимания – Тинки его не устраивала, он затыкался только на руках у матери. В Белладонне клокотала жгучая ненависть к мальчишке, но она, стиснув зубы, тихо сидела в углу комнаты и наблюдала, как маменька воркует над младенцем. Пока это остаётся единственным способом видеть мать такой умиротворенной и безмятежной, она будет терпеть. Когда женщина подозвала Болтрушайку к колыбели и взяла на руки, чтобы показать маленького брата, она, ради застывшей в ожидании матери, заставила себя посмотреть на ребенка. У мальчика были ясные голубые глаза. Мамины глаза. Это примирило Белладонну с действительностью, и ненависть, бушующая в ней, затихла.       На полгода в доме воцарилась теплая и уютная обстановка робкого счастья. Белладонна старалась каждое мгновение своей жизни проводить рядом с матерью, и ей было безразлично, наедине ли они, трапеза ли это с отцом или хлопоты над младшим братом. Для нее не существовало никого, кроме матери и ее ласковых слов, нежных рук и любящего взгляда. Но болезнь не отпустила Леди Лестрейндж, лишь на время ослабила свою мертвую хватку. Женщина вновь начала чахнуть. Ее статная фигура день ото дня становилась всё тоньше, аристократичная белизна кожи приобрела нездорово-бледный оттенок, всё ярче на ней проступала синяя паутина вен, тускнело золото волос. Глаза, сверкавшие раньше подобно топазам, источавшие только любовь и заботу, всё ярче разгорались огнем лихорадки. Грудь её иногда тяжело и порывисто вздымалась при вдохе, и Белладонна видела пару раз, как у матери в приступе припадка тряслись руки. Медики стали частыми гостями в поместье. И хотя Белладонне никто ничего не говорил, она просто в один день с ужасом, подкатывающим тошнотой к горлу, заметила, как у матери неестественно выпирает живот. Снова. Ее мать снова носила ребенка, хотя предыдущая беременность ее чуть не убила. С этим осознанием жизнь Белладонны превратилась в страшное ожидание неизбежного.       Белладонне было три, когда мама умерла. Её последнее воспоминание о ней – это жарко натопленные покои, в которых как никогда явственно чувствовался мертвенный холод материнской руки; хрупкое, тонкое тело, утопавшее в ворохе подушек и окровавленных одеял, и блики пламени, плясавшиие на впалых щеках и в потускневших глазах. Белладонне было три, когда она впервые за обе жизни столкнулась с невосполнимой утратой, навалившейся на нее своей тяжестью подобно гранитной плите. В ту, первую ночь, отец насильно вывел ее, рыдающую и кричащую, из маминой комнаты. Белладонна сопротивлялась всеми крохотными силами своего тщедушного детского тельца, пока к ней не применили заклятие, и тело предало ее, вмиг ослабев. Обессилевшую девочку оставили на попечение домовиков. Они, причитая, влили в нее снотворное и уложили спать; а на следующий день, проснувшись, она окунулась в черное и вязкое горе потери и начала тонуть в нем. Мимо прошли похороны и траур, фигуры гостей слились в однородную темную массу с размытыми пятнами лиц, такой же однородной массой потянулись дни. Новая домовушка, приставленная к ней, одевала и следила, чтобы девочка принимала пищу и зелья. Белладонна сломанной куклой влачила бессмысленное существование в стенах своей комнаты, ко всему безразличная, ко всем равнодушная.       В какой-то день, Белладонна потеряла им счет, домовушка одела ее особенно нарядно и отвела в трапезную, где сидел безукоризненно одетый отец, а стол был изящно сервирован на двоих. «Воскресный обед» – отстраненно подумала девочка, «Смерть мамы – не повод нарушать традицию». Серебряная посуда и приборы были всё также начищены до блеска, как и канделябр, свет свечей которого бросал отсветы на тарелку перед ней. Как и всегда, она сидела по левую руку от отца, но сейчас напротив нее – там, где всегда сидела мама – царила безмолвная и глухая пустота. Не будет больше тихого смеха и ободряющих улыбок, не будет ласковых рук и взглядов, полных любви – мама, мертвая, лежала в фамильном склепе, в окружении холодного камня и разлагающихся тел. Её погубил глупый обычай глупых чистокровных семей заводить двух мальчиков – чтобы был запасной вариант на случай смерти наследника. Мама умерла из-за абсурдной традиции, давая жизнь Рабастану Лестрейнджу, младшему брату Рудольфуса Лестрейнджа, во славу процветания древнего магического рода и на потеху самолюбия Армитаджа Лестрейнджа, этого тщеславного чудовища, который без угрызений совести способствовал скорейшей кончине собственной супруги. В Белладонне вскипало тихое бешенство, но при одном взгляде на отца – главного виновника произошедшей трагедии – ее бросало в дрожь. Она необъяснимо боялась его, страшно боялась. Белладонна хотела бы выколоть глаза этому больному ублюдку и запихать их ему в пасть по самое горло, чтобы полюбоваться, как он будет тогда ухмыляться. Она хотела вырвать его мерзкие холеные руки и спалить лоснящиеся волосы, она хотела разорвать его на части и насадить голову на шпиль стелы, а туловище сжечь. С каким удовольствием она бы вдыхала запах паленой человечины, как аппетитно скворчала его чистейшая магическая кровь, как жадно она обглодала бы поджаристое, сочное мясо с его белых костей! Она бы, тщательно пережовывая, смаковала его плоть, наслаждаясь каждым кусочком, так же размеренно и с апломбом, как этот монстр сейчас поедал свой обед. Ей просто нужно, чтобы он сгорел. Сгорел в адском пламени своего преступления, сгорел ярко, быстро и страшно…       Армитадж Лестрейндж – признанный мастер легилименции. Он шестым чувством уловил направленную на него жажду крови и поставил заслон раньше, чем в его сознании сформировалась мысль о том, что необходимо защищаться. Это спасло ему жизнь. Под натиском ревущего пламени магический щит, который Армитадж едва успел поднять, жалобно стонал и расходился трещинами. Детская магия плохо изучена, но она могла быть невероятно разрушительной – воздух раскалялся сквозь непроницаемый купол, его бешеный жар доставлял неудобства, и мужчина ощутил стремительное опустошение магического резерва. Лестрейндж-старший оставался невозмутим, магический выброс – не дуэль, он не может длиться долго. Вопреки ожиданиям, щит лопнул мгновением позже исчезновения огня, ещё чуть-чуть – и дочь вполне могла бы убить его. «Из неё может что-нибудь выйти...» – размышлял Лорд, оценивая нанесенный ущерб.        «...Если этот выброс не выжег ее до сквиба так же, как выжег дотла столовую.»