Глава 20. The Only Warmth

      ― Теперь можешь посмотреть, что там внутри. Сейчас разрешаю.       Бодрый голос, который помнился ему нежным, слабым и сорванным от криков, заставил Корина оторваться от созерцания вечернего Зауна. Тот простирался внизу калейдоскопом неона, паутиной орнаментов по контурам цветных стёкол, затуманенным испарениями заводов и котелен лесом башен с лианами-трубами, зеленоватыми озёрами пустот, улиц и площадей между мостами. Гудел слившейся воедино палитрой голосов, шипел, скрежетал, вибрировал, скрипел, щёлкал механизмами и протезами жителей. Пусть уже и менее бурно и громко, чем днём. Алхимик кивнул и расстегнул «компенсацию» – новую кожаную сумку с ровными, аккуратными швами – неяркую, чтобы не привлекать лишнего внимания и носить без стеснения. Вытащил небольшой перевязанный верёвкой свёрток. Взвесил в руке. То, что находилось под слоем бумаги, было довольно лёгким и твёрдым, как дощечка.       ― Любопытно…       ― Ну же, давай, ― поторопила Лета. ― Добыть это было не то, чтобы просто.       Доктор вдохнул прохладный воздух – немного свежее, чем ниже – развязал верёвку, отложил её и принялся шуршать бумагой, бережно разворачивая сюрприз. На свет показалась деревянная рамка для фотографий. А в ней – что-то, от чего пальцы Синджеда замерли. Что-то очень знакомое.       ― Это…       ― Доктор Ревек. Узнаёшь? ― Девушка тепло улыбнулась.       В изумлении он глядел на собственный снимок почти тридцатилетней давности, стиснув его в руке и чувствуя, как сердцебиение начинает ускоряться, разгоняемое волной оживших воспоминаний. Таких, которые лежали в ветхих ящиках на полках чердака, что не был заперт, но там давно никто не прибирался. Теперь они отряхнулись от толстого слоя пыли и покатились, попрыгали к дверце.       ― Симпатичный молодой человек, мне кажется, ― игривым полушёпотом заговорила Лета. ― Какой строгий взгляд из-под тонких бровей… Студенты должны были бояться. И какие выразительные… губы. И даже насчёт волос ты не врал. Они были. Да, если бы я тогда училась в Академии, определённо бы запала.       ― Как тебе удалось? ― Корин повернулся к ней.       ― Попросила знакомого студента достать из архива. Не знаю, сам он это сделал или через кого-то… Но теперь она твоя.       — Спасибо, — произнёс он после недолгой паузы. — Не думал, что однажды снова увижу это лицо.       В задумчивости Синджед провёл подушечкой большого пальца по стеклу, из-под которого на него уверенно смотрел ещё вполне молодой амбициозный учёный. Худощавый мужчина c высоким лбом, выраженными скулами и короткой стрижкой пока ещё без залысин. Одетый, как и полагается преподавателю: безупречно выглаженная рубашка с галстуком, жилет, поверх – лабораторный халат. Погрудный портрет, стандартный для доски с фотографиями сотрудников в коридоре факультета. Лицо без классической красоты или идеальной симметрии: большой нос с горбинкой, уголки глаз слегка на разной высоте. Но без морщин, без уродливых шрамов от ожогов, с целыми чуть полноватыми губами, которыми он может улыбнуться, поцеловать жену или дочь. И это был Корин Ревек. Он сам из прошлого.       — Красивая рамка и практичная. В такой фотография не испортится ещё долго, —отметил учёный поверхностно.       — Ты серьёзно говоришь о рамке? — Лета не смогла не выразить недоумения.       Его дыхание едва заметно сбилось.       — Да… Это я, каким был когда-то давно. Когда совершенно всё в моей жизни было по-другому. Удивлён, что снимок сохранился и не затерялся в архиве. Но, — Корин посмотрел на неё. — этой моей версии больше не существует.       — Знаю. Я просто… Возможно, я хотела, чтобы ты тоже вспомнил что-нибудь из забытого. — Она пожала плечами и обратила взгляд к дымящему горизонту.       — Я помню. Впрочем, то, что когда-то видел в отражениях именно эти черты – и правда подзабыл. Но, говоря откровенно, — Наклонившись вперёд, он опёрся локтями о бёдра. — прошлое – до сих пор то, чем я живу по сей день. То, о чём я себе регулярно напоминаю.       — Поэтому ты вечно носишь с собой те карманные часы, помню. А теперь у тебя будет ещё и это. — Девушка указала на фотографию в его руке, медленно и мягко постучала по дереву пальцем. — Но, кроме того прошлого, у тебя есть и другие воспоминания, более поздние. Ведь твоя жизнь всегда продолжалась. Да, они, возможно, мрачнее. И в них больше об одиночестве. Но мы же с тобой… создаём новые прямо сейчас.       Теперь они посмотрели друг на друга почти синхронно.       — Я не молодею, Лета. У тебя впереди вся жизнь. Насыщенная, интересная, полная друзей. С твоим незаурядным образованием… ты можешь далеко пойти. А я… Что ж, меня впереди не ждёт ничего, кроме старости и… смерти. — Синджед подобрал сумку и вернул в неё рамку с фотографией. — Осталось, может быть, лет десять. В лучшем случае – двадцать. Я гораздо ближе к этому порогу, что… естественно. К чему мне эти новые воспоминания?       — Ладно, давай без этого слова. — Лета подтянула к себе одну из своих свешенных ног и, обняв колено, прижалась к нему виском. — Эти моменты – не воспоминания, а твоё настоящее. Они доказывают, что ты дышишь, двигаешься, мыслишь. Случилось много плохого. И ты сам натворил дел. Но, в конце концов, происходит и хорошее. А главное – пока ты жив, и жизнь продолжается. — Она вздохнула. — Да, время идёт вперёд… очень упрямо, что бы ни происходило. А за собой оно тащит и нас. Сопротивляешься ты или нет. — Снова заглянула в лицо алхимика. — Того Корина больше нет, это правда. Но зато есть мудрый доктор из Нижнего города. Я хорошо знаю его. Он сложный, но не плохой человек.       Она придвинулась к нему ближе и опустила руку на его плечо. Сказала тише:       — Эй, не хорони себя раньше времени.       Наконец встретившись со взглядом её глаз своим, Ревек выдержал паузу, а затем ответил:       — Я не заслуживаю твоего доброго отношения и даже внимания после того, что сделал.       Это был первый раз с тех пор, как они вновь встретились после её побега, когда он заговорил о произошедшем в операционной с такой горькой откровенностью.       — Да, тогда мне было больно. — Ласковые пальцы сжались на плече. — Но ты всегда заботился обо мне. И даже тогда…       — Я должен был помочь, а не травмировать тебя ещё сильнее. — Его голос просел от эмоций. Когда-то он не смог закончить эту фразу, и она надолго осталась висеть в воздухе обрывком.       — Корин… — Лета отпустила его. — Это было глупым решением. Я… Я просто хотела заполнить пустоту. Так страшно, когда совсем не помнишь, кто ты. Да, я любила… — осеклась, отвернулась, — М-может, и до сих пор… люблю тебя. — сделала глубокий вдох, прикрыв глаза. — Но только этот мой выбор был полностью осознанным. На деле же… главным было то, что я хотела стать кем-то. Стать матерью. Но сейчас я понимаю, что не нужен мне был ребёнок. Я бы жалела. Если бы всё вспомнила.       — Нужно обладать очень благородным сердцем, чтобы такое простить. Я же себя не прощаю.       — Но можно просто смириться, оставить это в прошлом и не заниматься самобичеванием.       Неожиданно Лета подобрала ноги, развернулась к алхимику спиной и легла на доски, положив голову ему на бёдра. Он замер. Она глядела на него с улыбкой.       — Я буду рядом, — выдохнула она. — Это мой выбор. Всегда буду.       — Дже-… Лета.       — И знаешь? У нас получится. Мы вернём Орианну. Даже если ты… тебя не станет, я попробую продолжить твоё дело. И я позабочусь о ней.       — Лета… — Его дыхание сорвалось. — Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Об этом… Мне понравилась твоя идея восстановления изнутри с использованием её собственных клеток. Честно говоря, пока задача видится мне запредельно сложной, но для начала можно попробовать в неё углубиться.       — По крайней мере, это лучше, чем создать монстра и управлять им с помощью собственной крови, — подколола Синджеда бывшая и будущая ассистентка, помня о его затее с волком.       Корин улыбнулся ей глазами. Лета повернула голову так, чтобы видеть город.       — Когда я была в Пилтовере… студенты нас немного развлекали. Показывали, что там у них интересного. И однажды сводили в театр. На балет. Я никогда в своей жизни не видела ничего прекраснее. Какие там были декорации… Двигающиеся. Ставили что-то про духов. Наверное, про Ионию… Очень красочно. Ленты развевались на искусственном ветру, руны светились. Но самое главное – танцы балерин. И как в конце главная взлетела над сценой. Как я рада, что всё вспомнила, не представляешь.       — Шелка Ионии. Их ставили ещё в моей молодости. Действительно зрелищный балет. Гостям Пилтовера стоило это увидеть.       Он залюбовался расслабленным и кажущимся счастливым в эту минуту женским лицом, наверное, впервые за последнее время без укола боли – забыв и о том, что ещё недавно тепло её дыхания согревало то, что осталось от его губ, и о том, как заставил её замолчать маской с анестетиками. Потом поднял глаза. Медленно темнело, и кое-где народ на улице убывал, а кое-где – наоборот. До них донеслись первые пьяные возгласы.       — В Академии у меня был коллега, профессор Хеймердингер, — заговорил Корин после перерыва. — От меня ты уже слышала эту фамилию. Думаю, он и сейчас в добром здравии и ещё меня переживёт.       — А, усатый пушистик такой? Из йордлов? Он там декан. Видела его портрет на стене.       — Да, он самый. — Доктор по-доброму усмехнулся. — Вот он хорошие представления искренне обожает в отличие от других членов так называемого высшего света, что, как правило, приходят в Оперный театр ради интриг. Особенно те, из совета. Пожалуй, эта любовь к искусству была одной из немногих вещей, что мы с ним разделяли. В остальном же… часто мы с главным маленьким моралистом во мнениях не сходились.       — О, так это он тебя так? Не знала, что он такой. — Девушка поднялась на локтях и вернулась в сидячее положение, оглядываясь на привычного собеседника.       — Ты о том, выгнал ли он меня? Нет, я, скорее, сам подал в отставку. Но он, конечно, был тем, кто намекал, что дальше так продолжаться не может. По крайней мере, в стенах Академии. Притом, что знал меня едва ли не лучше всех.       Лета повернулась к нему всем корпусом и перенесла вес на одно бедро, для большего удобства опёршись ладонями о пол. Корин ожидал, что она заговорит, но этого не произошло. Повисло молчание. Но молчание не давящее. Они просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова и медленно моргая. Оба чувствовали кожей движения вечернего воздуха, слышали далёкий гул и музыку из клуба на первом этаже соседнего здания – он открылся минутами десятью назад. Синджед тихо задышал ртом, забыв о том, что платок сполз вниз, обнажив его лицо почти до подбородка. А её губы приоткрылись. Один из нежных кулаков, непривыкших к дракам, сжался, в то время как вся женская фигура слегка пошатнулась. Лёгкое, случайное сокращение мышц. И здесь снизу донёсся звон битого стекла. За ним же последовала глухая ругань.       — Стемнело. Пойдём? — Прервав зрительный контакт, мужчина поднялся на ноги и протянул девушке руку. Она приняла помощь.       — Пойдём. — Голос не выдал разочарования упущенным моментом.       — Спасибо за то, что показала мне это место. — В последний раз он окинул взглядом Заун с высоты. — Уникальное в своём роде. И спасибо за бесценный подарок.       Лета кивнула. В темноте по лестнице они спустились на первый этаж, занимаемый секонд-хендом двух её знакомых сестёр. В другой раз она задержалась бы здесь и выбрала себе что-нибудь для души. Но сегодня не стала беспокоить спутника лишней суетой и ожиданием.       Лета закрыла дверь магазинчика на ключ и сунула его в карман.       — Как я уже сказала, второй ключ всегда лежал у нас дома, — проговорила она, не поднимая головы. — Поэтому мне незачем идти домой этой ночью. Если ты думаешь, что я должна отдать его наутро или вроде того.       — Значит, сегодня я не провожаю тебя до дома. И где ты намереваешься ночевать?       — У тебя. — Перед ответом не было паузы. — Если ты не против, конечно.       — Твоя комната всё ещё в твоём распоряжении, — чуть заметно в полутьме кивнул алхимик.       — Отлично. Прогуляемся немного?       — Хорошо.       После того как они миновали ночной клуб, одну улицу и через несколько минут, чтобы срезать путь, свернули в короткий, но тёмный и тесный проход между домами, Лета вдруг замерла, опустив голову. Глубоко вдохнула, когда увидела, как ноги Синджеда тоже замедляются.       — В чём дело, Лета? — донеслось до неё сверху.       — Знаешь, я всё же вспомнила кое-что. Из событий после того… Ну, после того как прибор заработал. Я думала, самым страшным была та пустота. После которой я полностью очнулась уже у тебя. — Она медленно возвела на Корина глаза. — Но нет. Ты помнишь, когда мы вернулись из похода? — Он кивнул. — Я испугалась проулка и сказала, что закричу, если мы туда зайдём.       — Да. Я помню.       — Не думаю, что это был тот самый… то самое место. Но он был очень похож на тот, куда выходил чёрный ход из квартиры… его квартиры. — Лета сглотнула, — Когда он заблокировал мою память, я была очень напугана. А кто бы не был? — пожала плечами. — Я сдёрнула шлем, вырвалась и побежала. Кажется, я тогда врезалась в стены. По-моему, я и правда… как ты и предположил тогда, совершенно забыла, кто он такой. Он стал лишь тем, кого я в тот момент боялась. С таким туманом в голове… И я просто стала убегать от него. Вылетела через заднюю дверь. — Она перевела дыхание. — Там было так тесно… стены давили, пахло гадкой сыростью и мусором. Я хотела закричать. Очень хотела. Позвать кого-то на помощь. Но голос отняли как будто. Как вместе с воспоминаниями.       Взяв паузу, девушка отступила на пару шагов к стене. Корин слушал её, не перебивая и не сдвигаясь с места.       — А он не пытался меня остановить. Просто вышел. И вот тогда, кажется, я отключилась, не выдержала происходящего. Мозг просто сказал «хватит», наверное. — Она покачала головой, вздыхая.       — Поэтому в твоей крови ничего не оказалось. И побоев тоже не было. — Синджед кивнул и сделал в её сторону осторожный шаг. — И всё-таки ты выбралась. Боролась даже в таком состоянии.       Лета невольно улыбнулась.       — Та, кто всегда бежит. — И сделала ответный шаг в его сторону. — Но не теперь. Бежать мне больше не от чего и не от кого.       Ладонь Корина мягко легла ей на спину, на пару мгновений. И они отправились дальше.

***

      Одновременно вдохновлённый и поникший, как обыкновенно бывало в такую минуту, Доктор Ревек покинул комнату своей дочери. Он собирался запереть дверь, но у входа его уже поджидали. Забинтованного предплечья коснулись тёплые пальцы.       — Эй, помнишь, я обещала показать тебе, кем работала до Академии?       — Да, Лета, конечно, помню. — Один кивок, и он терпеливо воззрился на неё. В спокойном взгляде, однако, к радости девушки, показалось любопытство.        — Тогда стой, не закрывай. Иди в смежную комнату и подготовь фонограф. Там достаточно места, я проверяла. А потом… тебе придётся меня подождать, если ты не против. С полчаса, может быть, — протараторила она и побежала в направлении спален, услышав вслед негромкое «Хорошо».       Корин же спрятал ключ обратно в карманные часы и вернулся назад. Задержав виноватый взгляд на Орианне – он уже пожелал ей спокойной ночи и простился до следующего дня – прошёл в соседнее помещение и зажёг в нём лампу. Оно, как и остальные залы в этой части его жилища, скорее, напоминало замороженные во времени декорации его прошлого, нежели обжитую комнату. Симпатично оформленный склад пилтоверской мебели, прочих предметов интерьера и вещей – в основном, его дочери: те самые санки, приставленные к стене; аккуратно развешенная в шкафу одежда – милые платьица с кружевными воротничками, маленькие туфельки; в коробке – расчёски, украшения и шёлковые ленты для волос; множество детских книг с картинками и захватывающими сказками о приключениях, принцессах и дальних странах на полках; её рисунки на обветшавшей со временем бумаге в папках или рамках – с героями этих книжек, балеринами или их счастливой семьёй (для Корина самым трогательным навсегда стал тот, на котором она изобразила маму в виде доброго духа); мягкие игрушки; музыкальные шкатулки – она была их настоящей коллекционеркой; наконец, самодельный набор юного учёного, которым Корин пытался привить ей интерес к науке, глобус и кинетический маятник – из той же оперы. Орианне по возрасту было ещё рано вставать на пуанты, поэтому в шкафу хранились лишь мягкие балетки. А пуанты, о которых она мечтала, у неё так и не появились.       Попадалось среди вещей и кое-что из того, что принадлежало его покойной жене и ему самому – или даже то, что до её смерти считалось общим: стопки научных томов, карта местности, художественная литература, которую они читали по очереди и обычно перед сном делились впечатлениями, серебряный сервиз для чая на шесть персон – отголосок былой социальной жизни...       В число таких предметов входил и фонограф. С исчезновения Джейд он так и остался стоять на прежнем месте. Корин повозился с ним. Взял тряпку и аккуратно протёр раструб его рупора от пыли. Поправил фетровый круг и достал коробку со сменными иглами. Оставалось уже не очень много. Он редко слушал музыку. В последние годы совсем забросил это занятие – до того, как в его жизни появилась она. Так что о приобретении нового набора, что когда-то давно входило в список регулярных мелких расходов, даже не задумывался. Но в эту самую минуту у Ревека мелькнула мысль о Степп с её магазинчиком акустической техники. Он сменил иглу и завёл ручку фонографа до ощутимого сопротивления. После чего вытянул с полки художественную книгу и устроился в кресле. Усталость и, в большей степени, настроение этим вечером не позволяли ему погружаться в более тяжёлый интеллектуальный труд.       Шелест медленно перелистываемой страницы поначалу замаскировал приближавшиеся шаги. Лета вошла в комнату и остановилась. Корин посмотрел на неё и приподнял брови. В руках она держала конверт с пластинкой и жестяную коробочку. Но, помимо всего остального, сам её вид впечатлял. Он и не думал, что она могла выглядеть так. Что она предстанет перед ним в таком образе. Пусть и предполагал, что её затея связана с танцами. Она была похожа на сказочную волшебницу из дремучего леса. Не на ужасную ведьму, а на печальную одинокую красавицу, просиживающую лунные ночи за магическими томами. Первым внимание привлекало лицо – непривычное из-за макияжа в белых и дымчатых тонах. Скулы серебрились, присыпанные блёстками. На плечи была накинута полупрозрачная мантия с тёмно-зелёным отливом, словно сумеречный туман над горным лесом. Сквозь неё интригой проступали очертания скрытого наряда. Теперь доктор по-новому взглянул на стройность её ног, особенно заметную в белых колготках.       Лета кивнула ему и сразу направилась к фонографу. Бегло осмотрела его, вытащила пластинку из конверта и разместила её на диске. Коробочку опустила рядом.       — Я поменял иглу. Он полностью подготовлен, — приближаясь, уверил её Корин.       — О… А я, кстати, принесла новые. Если вдруг у тебя они кончились. — Она улыбнулась и похлопала по маленькой жестяной крышке.       — Спасибо, это предусмотрительно. Но пока игл достаточно, — кивнул он. — Тебе помочь?       — Всё в порядке. — Лета поправила волосы, собранные в низкий пучок. — Я помню, как его включать. Но… можешь запустить его для меня. Так будет легче. Легче настроиться.       — Конечно. Подай мне какой-нибудь знак.       — Спасибо.       Она медленно прошла в середину комнаты. Здесь, как и в помещении с телом Орианны, пол был застелен ковром с цветным орнаментом. Только сейчас Синджед заметил, что ступни её были обуты в мягкие светлые чешки. Он оторвался от зрелища лишь на миг, чтобы оглянуться на фонограф. Рука замерла над рычажком тормоза.       Когда он снова посмотрел на девушку, она уже стояла в центре. Причём в до боли знакомой позе. Грациозно выпрямив спину и округлив руки, соединив пятки ног вместе, а носки – развернув так, что ступни вытянулись в прямую линию. Поймав его взор, она кивнула. И Корин отпустил тормоз фонографа. Зазвучала робкая фортепианная мелодия, почти призрачный намёк на музыку. Лета опустила голову и продолжала стоять, пока алхимик осторожно и неспешно продвигался к креслу, не отводя глаз от её недвижимой фигуры с едва приподнимающимися от дыхания плечами.       Но вот композиция начала оживать. К ней присоединились более высокие и осмысленные меланхоличные ноты. Лета подняла голову, и одна из рук, за которой последовал её взгляд, плавно вознеслась, увлекая за собой ткань лёгкой мантии и приоткрывая вид на красивый костюм. Мелодия печально дрогнула, продолжаясь, и за первой женской рукой последовала вторая, превращая мантию в переливчатый плащ. И Ревек понял. В самом начале она приняла не случайную позу. Первая позиция. Так это именовалось в балете. И теперь, присаживаясь в кресло и наблюдая за тем, как она изящно отводит ногу назад, прогибаясь в спине – неуловимо искажённая тень арабеска, тень аттитюда – он знал, что она ему продемонстрирует.       Между тем, наряд Леты составляли облегающее голубовато-серебристое боди с рукавами из прозрачной сетки и многослойная асимметричная юбка из воздушной ткани, которая сзади спускалась ниже. С тёмно-зелёного, лесного, подола свисали маленькие сверкающие подвески в форме звёздочек. Выше слои переходили в тот же белый, голубоватый оттенок, напоминающий о свежевыпавшем снеге.       Наконец обе её ноги ловким движением оказались на полу, и танец продолжился. Музыка по-прежнему оплетала комнату нежной грустью, но становилась тревожнее. Девушка не смотрела в его сторону и не улыбалась. Она гуляла по кругу, всем телом следуя за мелодией. Или за чем-то утраченным, что от неё ускользало. Печальный взгляд потерянно блуждал, устремлённый в пустоту – куда-то за стены. Она куталась в мантию, точно замерзала, продираясь сквозь свирепую вьюгу. Заметалась из стороны в сторону так, словно сбилась с пути, со следа, который занесло снегом. В груди у Корина застучало чаще. Вспомнились её первые дни в его лаборатории. Девочка без имени и без памяти, запертая в холодных пещерах. Как она, должно быть, была напугана. А он ничем не мог ей помочь и впоследствии сделал только хуже. Ему вспомнился их поход в опасные горы. Как она прижималась к его груди и говорила, что замерзает. Как он рисковал её жизнью, когда привёл на волчью территорию. Как она каталась на санках, и он видел в ней дочь.       Вдруг на половине движения стоявшая к нему спиной танцовщица замерла. И из рупора фонографа возник совсем чуждый основной теме инструмент. Механический и звонкий. Музыкальная шкатулка. И Лета топорно выпрямилась, а потом её рука снова начала подниматься вверх вместе с тканью плаща, но на этот раз – дёргано. Впрочем, движения идеально ложились на дискретную мелодию. Она резко развернулась к Синджеду лицом и прикрылась мантией, оставив видимыми только глаза. Встала на полупальцы и сделала несколько шажков назад на негнущихся ногах. Казалось, будто сама она, заразившись хрустящей металлической музыкой, превратилась в заводной механизм. Так же ступенчато её руки с зажатой в кулаках тканью снова взошли вверх, теперь уже напоминая крылья. И, уронив их, она, как неразумная кукла, покачала головой влево-вправо. Даже глаза не выходили из роли, оставаясь пустыми и безэмоциональными – почти стеклянными. И вот на завершающих коротких нотах Лета сняла с себя плащ и посмотрела на него в своей вытянутой руке.       Здесь музыка стала громче. Улыбнувшись, что мгновенно её преобразило, девушка стряхнула с себя сковывающий фарфор и побежала. То, что было её мантией, превратилось в тёмно-зелёное воздушное полотно. Внезапно после разбега – прыжок. И снова нечто, очень приближенное к арабеску, в полёте. Лета начала двигаться изящно-размашисто и энергично. За её фигурой в призрачной вуали Корину подчас было непросто уследить, но для него, безусловно, не остались незамеченными балетные элементы, которые он не без удивления угадывал в её танце. Когда-то ему приходилось изучать терминологию вместе с маленькой дочерью, когда она записалась в специальную школу и начала осваивать этот вид сценического искусства. А сейчас он беззвучно шептал всё то, что от него не укрылось, пока не мог оторваться от созерцания лесной зимней сказки. Истории, которую посреди по-пилтоверски обставленной комнаты в Зауне рисовала в воздухе его бывшая пациентка, студентка, ассистентка и… вторая в жизни любимая женщина.       В эту минуту в его глазах она стала самой силой природы, божеством, играющим в тумане, что улёгся на лесистом холме. Стала никем не разгаданной тайной звёздной ночи. И той самой бурной и незамерзающей горной рекой. И сбегающей со склона стаей волков. Каждое её движение дышало свободой. Словно дикий дух наконец вырвался из тисков. Или, может, это было существо, которое даже взаперти смогло отыскать, воскресить что-то живое и построить для себя целый мир.       Но танец оборвался – перезвон шкатулки застал дерзновенную вольницу в её прекрасно-стремительном побеге. И вновь она скована механизмами. Танцует на носочках с застывшей улыбкой, не доходящей до глаз. Вертится, наклоняет голову, подёргивает руками в воздухе, подобно безвольной заводной балерине. В этом была своя красота. Но красота неживая. И сердце единственного зрителя, которое странно замедлилось, это знало.       Под конец партии уставшая механическая игрушка упала на колени. И голова её понуро свесилась. Доктор Ревек вздрогнул и чуть подался вперёд. Но танцовщица быстро очнулась – она принялась водить руками по полу, изгибаться и крутиться на нём. Вдруг поползла, впиваясь в ворс ковра ногтями. На миг посмотрела Корину в глаза. Но, прежде чем она отвела взгляд, он вспомнил её в тот день. Жалкую фигурку на его кровати, которую едва можно было мгновенно узнать. Фигурку, что протягивала к нему руки и сотрясалась в рыданиях, умоляя его не совершать… Он рвано выдохнул. А Лета легла на спину и задёргалась, почти как в агонии. Как тогда, в зелёном свете, на прикрытом одной простынёй столе. Когда она кричала то, о чём ему следует помнить, но что ему так не хочется вспоминать. А потом неопытная балерина обмякла – уронила все конечности на пол и замерла. Стихла вместе с музыкой. И Синджед в эту секунду – тоже был добит.       Однако диск фонографа продолжал вращаться, и пластинка пока не кончилась. Игла ползла по бороздкам.       В свои права вступила бережная первая мелодия – мягко, словно извиняясь за вторжение звонкой шкатулки. Девушка, казалось, задышала и медленно, словно собирала себя по кусочкам после катастрофы, поднялась. Присела, потом, опираясь на ладони, начала выпрямляться. Вяло, как мертвец, только-только вернувшийся с того света. Так могла бы встать Орианна из своей капсулы, если бы её удалось пробудить. Но только Корин Ревек знал: эта сцена не про его дочь – а про Джейд и про Лету. Ожившую после одного из страшнейших потрясений в её жизни, после того как у неё отобрали ребёнка. Она всё равно нашла себя, собрала из обрывков, склеила, сшила. И вернулась к нему. Она сделала один шаг, второй. Ступая осторожно, подобно пациенту, недавно прошедшему реабилитацию. На покачивающихся ногах. Подняла руки. Начала неторопливо и спокойно танцевать, иногда переставляя ноги с закрытыми глазами. Выполнила тур шене, пируэт, ещё несколько балетных движений. И, остановившись напротив него, глубоко и изящно присела в поклоне. Пластинка замолчала, и с тихим щелчком сработал автоматический тормоз. Адажио завершилось.       Корин не пытался сдержать искренние эмоции. Встал с кресла и похлопал в ладоши, почти переплюнув профессора Хеймердингера в энтузиазме – настолько, по крайней мере, насколько это мог сделать флегматичный человек вроде него. А потом провёл пальцами под глазами, стирая выступившие слёзы.       — Это было великолепно для той, кто видел балет единожды в жизни, — произнёс он дрожащим от переполнявших чувств голосом. — Не классика, но… достойно. Ты смогла уловить дух и рассказала танцем связный сюжет. Пусть я и не знаком с музыкой и твоей задумкой.       Уже поднявшаяся из поклона Лета ему благодарно улыбнулась.       — Рада, что у меня получилось тебя впечатлить. Я работала хореографом, так что подумала: подарить тебе танец – хорошая идея. И я раздобыла кое-какие материалы для изучения. Хотела, чтобы было похоже на балет. Музыка не из известных, современная – ты не мог её слышать. А все движения я придумала сама.       Корин удивлённо приподнял бровь.       — Работала хореографом? Теперь понятно, откуда эта… осмысленность. — Он сделал паузу, наблюдая за её ещё вздымавшимися от тяжёлого дыхания плечами. — Спасибо за подарок. Я… действительно насладился зрелищем. Ты даже не представляешь, какие глубокие слои оно всколыхнуло в моей душе и воспоминаниях.       Он замолчал и опустил взгляд. Было похоже, что он боролся с собой, раздумывая. Умолчать ли, сделав вид, что ничего не заметил, и оставить внутри этот груз – не быть честным ни с ней, ни с собой. Или всё же сказать? И он принял решение.       — Но… в этом я… увидел тебя. И… себя. И мне невероятно стыдно. — Он встретился с ней взглядом.       — Да. Я закладывала такой смысл. Но, Корин… Этим я хотела сказать ещё и то, что простила тебя. Совсем. Ты знаешь. Мне больше не хотелось бы, чтобы ты себя винил. Я говорю тебе правду. — Сделав к учёному три шага, Лета взяла его руку в свои. — И пусть даже ты не сможешь – я знаю – пусть тебе хотя бы станет легче от этой мысли.       — Да, не смогу. Но постараюсь отпустить. Хотя бы ради тебя. — Чтобы не заставлять её заново проживать тот день в мыслях: в нём вина, в ней – рана.       — О каких ещё воспоминаниях ты говорил?       Глядя на него снизу вверх, она нежно, с долей игривости, перебирала его пальцы.       — О прошлом. О театрах. Об Орианне. Как она танцевала передо мной у нас дома, показывая очередной разученный в балетной школе танец. — Корин отвёл потеплевший взгляд на пару мгновений. — Тогда я даже немного научился играть на виолончели. Успел выучить одну-единственную композицию. И вот так я играл, а она танцевала. А потом это стало ненужно. — Пальцы Леты замерли, и она просто накрыла кисть его руки ладонью. — Я не забрал инструмент с собой. Продал его и навсегда забыл об этом своём навыке. Думаю, сейчас я уже и не вспомню, как играть, — покачал он головой.       — Жаль это слышать. Ты был многогранным. Учёный-алхимик и музыкант… подумать только.       — Что ж, передо мной хореограф и начинающая учёная, проторившая себе путь с нижних линий. И всё это невзирая на корсет, — ласково усмехнулся Синджед.       И вдруг, осторожно высвободив свою руку, заключил в объятия ещё разгорячённое после танца женское тело.       — Спасибо, Лета.       Её ладони опустились на его спину. Вместе с теплом сквозь халат почти ощущались рёбра. Лета прикрыла глаза, в эти минуты осознавая себя самой счастливой и защищённой во всём Зауне. Это заставило её широко улыбнуться.       Она знала: возможно, ничего больше не будет так, как прежде. То, что случилось между ними, неискоренимо даже самой трогательной нежностью и заботой. И намертво отпечаталось оно не только в ней – отразилось и на нём. На его восприятии себя и её. То, что однажды было исцелено естественным образом, вернулось. Теперь он не думал, что сможет, даже если она – и после всего – пожелает. Прикоснуться к ней так же, как несколько месяцев назад. Забыться, обнимая её, пока она под тем же одеялом. Так может и не быть, никогда.       Но впереди много светлых дней. Теперь они смогут спокойно выйти из лаборатории и отправиться на прогулку куда угодно. Ведь Лета вернула себе имя и память и больше не должна опасаться, что случайная встреча принесёт неприятности. Она перестала бежать от прошлого и от себя, искать новую роль. Купол тумана рассеялся. А Корин Ревек… Теперь она наконец видела его целиком. Да, она не могла знать его таким, как на той фотографии. Но отныне перед ней был не тот образ, в который она когда-то слепо влюбилась, спасаясь от амнестического одиночества. В нём появились тени: боль потерь, эгоизм, равнодушие, пренебрежение моралью. Но, к своему удивлению, Лета обнаружила, что готова принять их как его неотъемлемую часть. «Может, я бы даже выбрала тебя снова, будучи той собой…» – сказала она ему однажды. И выбрала.       А доктор Ревек перестал искать в её чертах знакомые линии. Когда Джейд ушла, он прекрасно понял, что она не была сосудом для души его дочери. Орианна всего лишь подарила ей шанс – пусть и столь огромной ценой. Лета с благодарностью приняла этот шанс и продолжила свою собственную жизнь – ту, что принадлежала ей с рождения. И именно эту отдельную, живую, настоящую личность он вообще-то любил.       С самого начала их отношения были совершенно неправильными. Но – оба они знали лучше всех в мире – это не значило, что в конце они не могли остаться вместе. В прохладных каменных залах где-то ниже загрязнённого озера с водопадами, где пахло химическими испарениями и годами хранилась мёртвая девочка, среди несчастных мутантов, плавающих в гигантских сосудах, как и покойный Вандер. По соседству с маленьким приведением нерождённого. Пока на улицах идут разборки группировок, пока где-то грохочет очередной взрыв, пока химбароны в Зауне и советники в Пилтовере почти одинаково грызут друг другу глотки на своих собраниях, а в порт заходит угрожающий ноксианский корабль. Пока где-то далеко на снежные холмы взбегают могучие волки, а рядом Степп ругает её за то, что вернулась к нему. В их мрачной экосистеме, где всё много лет подчинялось научным законам и лишь недавно дало сбой. Пока ещё живы. Они – вдвоём. Одинокий монстр и тот, кто увидел в нём человека.