9. Проваленная миссия

      Акицу открывает глаза с первыми лучами солнца, осторожно пробивавшимися сквозь щели в деревянных ставнях. Комната общая и небольшая, с низким потолком и треснувшими балками, пахнет древесиной, сеном и чем-то домашним, тёплым. Здесь спят она, Джилл и Мег. Теснота ощущается во всём: скрипучие кровати стоят почти вплотную, на стенах висят старые крючки с вещами, а свободное место заполняют корзины и ящики с припасами.       Собственное «ложе» выглядит куда скромнее: старый матрас, наскоро брошенный между кроватями Джилл и Мег, какое-то подобие одеяла, набитое чем-то колючим. Поначалу Акицу не видела в этом проблемы, привычка к полевым условиям и жёстким лабораторным раскладушкам помогает переносить лишения. Но две недели сна на этом матрасе показывают, что и её тело имеет предел терпения. Сено, набивавшее натянутое полотно, упорно прорывается сквозь истёртую ткань и колет бока, оставляя крошечные красные следы. Подушка же лишь бледная пародия на ту, к которой она привыкла дома в Марли: сбившийся комок тряпья, больше похожий на мешок с мукой, чем на что-то мягкое.       — Так и будешь испепелять взглядом свой матрас? — подмечает Джилл, оглядывая замершую на месте союзницу. — Или присоединишься к завтраку?       — Слушай, — в голове Акицу рождается блестящая идея, и она с доброжелательной улыбкой смотрит на девушку. — Как насчёт периодически меняться спальными местами? Серьёзно, ещё пара ночей на этом, и я за себя не ручаюсь.       Джилл смеётся и кивает, одобряя идею, вот только не сдерживает себя от колкости, когда они вдвоём покидают комнату:       — Я слышала, что у Порко кровать неплохая, а ещё он вчера жаловался на одиночество.       — Заткнись!       Акицу небольно бьёт кулаком в её плечо и сворачивает немного раньше, чтобы умыться и привести себя в подобие порядка. В узком закутке у задней стены дома стоит старый, деревянный умывальник: перекошенный и слегка потемневший. Рядом на табурете умещается ведро, к которому она тут же склоняется, зачерпывает ладонями воду и плещет её на лицо, вздрогнув от резкого холода, который мгновенно прогоняет остатки сна.       Здесь нет зеркала, только смутное отражение в металлических бляшках ведра, в которых её чёрные глаза кажутся темнее обычного, а черты чуть резче. Акиямо приглаживает волосы, собирает их в небрежный хвост и вытирает лицо грубым полотенцем, которое царапает кожу, но удивительным образом бодрит.       Дом успевает ожить к её появлению: из кухни доносятся голоса, скрип половиц, звон посуды. Пахнет чем-то горячим и простым. Желудок предательски напоминает о себе, и Акицу, больше не медля, направляется в общую комнату.       За длинным столом собирается почти вся команда. Крис сидит у стены, разламывая хлеб и о чём-то негромко переговариваясь с Ронаном. Джилл устраивается напротив, потягивая из кружки и изредка участвуя в диалоге. Лиам, как и ожидается, центр хаоса: он жестикулирует, что-то оживлённо рассказывает Мег и, судя по выражению её лица, балансирует на грани того, чтобы получить половником по лбу.       Леон сидит ближе к краю стола, локти опираются на потёртую столешницу, взгляд мельтешит по команде, но, заметив Акицу, он заметно смягчается. Не говоря ни слова, мужчина дважды хлопает по свободному месту рядом с собой.       Жест простой, почти бытовой, но у Акицу из-за него внутри что-то тихо щёлкает. Она опускается на скамейку и сразу же ощущает тепло плеча даже через плотную ткань одежды. Непозволительно приятно.       — Доброе утро, — девушка старается придать голосу лёгкую отстранённость и собранность, лишь бы испытанное не стало общественным взором.       — Если верить Лиаму, утро было добрым ровно до того момента, как он проснулся, — Леон усмехается, наклоняясь чуть ближе. — Выспалась?       — Ага, — зачем-то решает соврать, так как не понимает, почему ей вдруг становится так неловко рядом с ним. — Когда выйдем в город?       Вопрос действительно важный. Эти недели, проведённые в доме Мег и Берда, наполнены ежедневными тренировками и полной подготовкой к началу полноценной экспедиции. Сидя в четырёх стенах, иммунника не найти, поэтому терпение Акицу подходит к концу.       — Сегодня.       — Сегодня?! — приходится переспросить, ведь услышанное граничит с неверием. — Я быстро поем и соберусь.       — Ты остаёшься здесь.       Её брови тут же сползают к переносице, а тело принимает оборонительную позу. Леон тяжело вздыхает, прекрасно понимает, что его решение не сможет остаться незамеченным. Он лишь не хочет поднимать бунт на корабле прямо за этим столом, когда все завтракают.       — Что значит «остаёшься здесь»? — голос Акицу становится громче. Она медленно поворачивается к Леону, чёрные глаза сужаются, а пальцы сжимаются в кулак так, что белеют костяшки. — Ты это сейчас серьёзно?       По столу в эти секунды проходит невидимая волна. Разговоры стихают сами собой, даже Лиам осекается на полуслове. Он бросает быстрый взгляд на Леона, потом на Акицу и, не удержавшись, толкает локтем Порко.       — Смотри, — шепчет он с явным удовольствием. — Сейчас будет горячо.       Порко хмыкает, не отрывая взгляда от сцены, и молча откусывает хлеб, как зритель, занявший лучшее место в зале.       — Я серьёзно, — Леон говорит ровно, почти буднично, и именно это бесит её сильнее всего. — В город идёт боевая группа. Не экскурсия.       — А я, по-твоему, на пикник сюда приплыла?! — девушка резко отодвигает кружку, та жалобно звякает о стол. — Ради этого мне стоило рисковать абсолютно всем, чтобы оказаться на корабле и не попасться?!       — Вот именно, — его взгляд становится жёстче. — Ты уже нарушила всё, что только можно было нарушить. Ты тайком поднялась на судно, пересекла море и высадилась на остров, куда тебе вообще нельзя было ступать.       — Но я уже здесь, — не унимается, подаётся вперёд, почти нависая над столом. В голосе звучит гнев, густой и горячий. — Сейчас не время заботиться о правилах!       — Я забочусь не о правилах, Акиямо, — резко отрезает Леон и тоже поднимается. Его рост и напряжённая осанка сразу дают понять, кто здесь командир, и несколько человек машинально выпрямляются. — Я забочусь о том, чтобы сохранить твою жизнь, глупая ты голова.       — Не надо решать за меня! — она бьёт ладонью по столешнице, и та глухо отзывается. — Я не бесполезный балласт, я учёный, я могу быть полезной в городе, я…       — Ты не солдат, — перебивает он, уже не скрывая раздражения. — И сегодня в городе может быть опасно. Разведка — не игра, Аки. У тебя нет необходимой подготовки, ты не знаешь, как нужно вести себя с местными людьми и не выделяться. А ещё взрываешься, как пороховая бочка, не подчиняешься приказам и вступаешь в спор с командиром.       Акицу тяжело дышит, чувствуя, как злость поднимается к горлу, обжигая изнутри. Её унижает не столько само решение, сколько то, как он его преподносил, будто она ребёнок, которого оставляют дома за плохое поведение. Но ведь все эти недели она старалась так же сильно, как и остальные члены группы.       — Значит, я достаточно взрослая, чтобы разработать пропуски, плыть через океан, рисковать головой и встречаться с титанами, — цедит она сквозь зубы, — но недостаточно взрослая, чтобы выйти в город и взаимодействовать с местной фауной?       Леон на мгновение прикрывает глаза и медленно выдыхает, собирая остатки терпения.       — Ты слишком ценна, чтобы я рисковал тобой без необходимости, — говорит он уже тише, но эти слова только больнее режут слух. — И да, именно потому, что ты здесь оказалась незаконно, я не имею права подвергать тебя ещё большей опасности. Если с тобой что-то случится, то ответственность будет на мне. Если с тобой что-то случится, то никто не изготовит вакцину.       Повисает тяжёлая пауза, даже Лиам притихает, чувствуя, что шутки сейчас будут не к месту. Акицу отводит взгляд, челюсти напряжённо сжимаются. В груди клокочет: злость, обида, бессилие и что-то ещё, неприятно тянущее, потому что где-то глубоко она понимает, что Леон прав.       Но принять это куда сложнее, чем признать. А значит, она попадёт в город без его разрешения.       Акицу медленно опускается обратно на скамью, но это не её отступление, а скорее, затишье перед следующим рывком. Она больше не смотрит на Леона, взгляд утыкается в потёртую столешницу, где ножевые зарубки и тёмные пятна от времени складываются в хаотичный узор. Пальцы разжимаются, но лишь для того, чтобы через секунду сцепиться снова. Уже под столом, на коленях.       — Я поняла, — произносит она наконец спокойно. Слишком спокойно.       Это настораживает.       Леон чуть склоняет голову, изучая её профиль. Он знает этот тон. Все, кто работает с Акицу дольше пары месяцев, знают: если она не язвит и не спорит, значит, решение уже принято, и, скорее всего, не в его пользу.       — Хорошо, — говорит мужчина, не до конца веря. — Тогда вопрос закрыт.       — Конечно, — девушка кивает и тянется к миске, словно разговор и правда исчерпан. — Приятного аппетита.       Лиам медленно переводит взгляд с неё на Леона, затем обратно. Его брови ползут вверх.       — Ого, — тянет он шёпотом, вновь толкая Порко локтем, начиная того изрядно бесить. — Она сдалась. Запиши дату. Или порекомендуй Леону бежать. Я бы выбрал второе.       — Выдвигаемся через сорок минут, — говорит Леон, вставая, стараясь вернуть обстановке изначальное настроение. — Проверка снаряжения у выхода.       Стулья скрипят, разговоры постепенно возобновляются, но уже не так активно, как раньше. Команда начинает расходиться каждый по своим делам. Леон задерживается у стола, явно намереваясь сказать Акицу ещё что-то. Наверное, он хочет смягчить сказанное ранее, ведь Акиямо действует на него слишком сильно. Непозволительно. Но в такой момент ему необходимо напомнить ей об их границах командир-подчинённая. Кеннеди понимает, что не может позволить себе ни малейшей слабости, когда речь идёт о её безопасности и, как выясняется, о собственном контроле.       Но Акицу опережает.       — Не волнуйся, командир, — произносит она, не поднимая глаз, нарочито выделяя последнее слово. — Я буду паинькой. Посижу здесь, почитаю травники, подумаю о смысле жизни.       В девичьем голосе нет ни капли издёвки, это и настораживает мужчину куда сильнее, чем если бы она бросила очередную колкость. Леон сжимает челюсти. Его лицо напряжённое, в глазах читаются усталость и некое внутреннее беспокойство.       — Аки…       — Иди, — она наконец смотрит на него. Взгляд ровный, тёмный, без особых эмоций. — У тебя начало экспедиции.       Не любит он так с ней прощаться, ни к чему хорошему это никогда не приводит. Леон колеблется секунду, но кивает и разворачивается, покидая общую зону.       Когда дом опустошается наполовину, Акицу доедает завтрак, моет за собой миску и подходит к окну. Снаружи доносятся шаги, голоса, финальные команды перед выходом. Девушка поджимает губы и дёргает шторами, после чего добегает до Мег и предупреждает её, что направится в лес для изучения растений, вернётся вечером. Уже через десять минут с накинутым на голову капюшоном от плаща, который она успела свистнуть из комнаты Леона, учёная уверенно направляется по следам своих соратников в сторону, куда ей и голову поворачивать нельзя.       Акицу Акиямо никогда не была хороша в том, чтобы оставаться в стороне.       С каждой минутой злость от утреннего разговора не утихает, а, напротив, собирается где-то под рёбрами плотным, тяжёлым комком. Такая злость, что толкает её когда-то идти против приказов, против системы, против целой страны, если того требует цель. Леон может сколько угодно говорить о её безопасности, но он не понимает одного: для Акицу бездействие куда опаснее.       Она идёт и мысленно прокручивает его слова, разбирая их, как данные эксперимента или одного из своих уравнений. «Ты не солдат». Да, не солдат, но и он не учёный, однако это не мешает ему принимать решения, от которых зависят исследования, люди и будущее. «Ты слишком ценна». Ценность — это странное оправдание для клетки. За всеми размышлениями Акицу не замечает, как головой ударяется прямо о свисающую ветку, и ещё какое-то время ей предстоит распутывать кору из своих волос.       Лес постепенно редеет, сквозь кроны начинают проглядывать крыши. Город. Небольшой, приземистый, с домами, словно вросшими в землю. Дым из труб поднимается лениво, без спешки, таким же шагом идёт и сама девушка. Здесь живут. Просто живут, не зная ни о Марли, ни о вакцинах, ни о том, что где-то за морем их существование всего лишь строка в отчёте на столе её матери.       Навязчивые мысли претят сильнее, чем ей хочется.       Сегодня Акицу хочет своими глазами увидеть лица людей, которых её страна обрекла на это существование, внутри огромного эксперимента. Ей любопытно узнать всё о местной жизни. И любопытство это не праздное и не поверхностное, скорее болезненное, почти навязчивое. Оно зудит под кожей, как незаживающая рана, подверженная вирусу. Акицу хочется сопоставить сухие отчёты, таблицы и донесения с живыми лицами, голосами, привычками. Понять, где именно в цепочке «данные-вывод-решение» Марли перестаёт видеть людей.       Она замедляет шаг, когда приближается к местности. Здесь всё выглядит проще, и оттого уязвимее: дети бегают босиком, смеясь, ругаясь и не обращая внимания на прохожих; женщины развешивают бельё, переговариваясь через заборы; три старика чинят телегу, ворча себе под нос и выпивая что-то мутное в стаканах. Площадь, наполненная торговцами и покупателями. Всё здесь по-другому, но, несмотря на это, никто не смотрит на неё с подозрением. Никто не знает, кто она такая.       Это ощущение, быть незаметной, одновременно приносит облегчение и вызывает странное чувство вины. Акицу вдруг думает, что ей и вторую личность придумывать нет необходимости. В пределах этих стен её и в помине не существовало, поэтому можно не скрываться за образом. А ещё она быстро замечает группу разведчиков: именно за их плечами в порыве ветра развеваются зелёные плащи с эмблемой крыльев, а на бёдрах свисают УПМ. Лошадей здесь много, видимо, ситуация того требует.       Во главе всей конной коалиции возвышается мужчина со светлыми волосами, он о чём-то беседует с женщиной, находившейся по правую руку. Та постоянно размахивает руками, жестикулируя, и поправляет очки на переносице.       — Петра, ты всё проверила? — низкий голос позади заставляет неожиданно вздрогнуть, и Акицу разворачивается, тут же впечатывается лбом в нос говорящего, даже не успев увидеть лица. — Зараза. Смотри по сторонам, гражданский.       — Гражданская, — зачем-то отзывается она и болезненно потирает место ушиба рукой. Разведчик косится в её сторону, удерживая зрительный контакт, а затем отворачивается, решив не терять времени. — Вот же, — недовольно бубнит себе под нос, продолжая тереть лоб. — Вам бы перед собой смотреть, раз идёте вперёд, я же спиной стояла. Или глаза нужны только остальным?       Замирает, когда осознаёт, что говорит это вслух. Довольно-таки громко и чётко.       Мужчина останавливается, склоняет голову вбок, она не может увидеть глаз, скрытых под чёлкой густых чёрных волос, но замечает, что челюсти плотно сжимаются. Он разворачиваются и приподнимают подбородок, осматривает странное явление перед собой. Давно никто вот так в открытую не решался ему хамить, а тут какая-то девчонка с ужасающе запутанными волосами. В них что, торчит листок?       — Ещё за стену не выбралась, а уже неприятностей захотелось? — обычно Леви не угрожает вот так, с порога, особенно незнакомому человеку, да и на такую глупость, но день сегодня сложный, да и достали его все своими выходками. Его бровь поднимается, и он щурится, взвешивая все за и против продолжения диалога. — Занимайся отведённым делом, доброволец.       «И снова полягут, а такие молодые», — мысль просто мелькает в голове мужчины, но ощущение такое, что каждый раз сердце проволокой обматывают, стоит им вновь выйти за стены. Чувство тяготит, душит, но выбор добровольца — их выбор, не его.       Акицу же напротив широко округляет угольные глаза, потому что переваривает сказанное. Последнее слово, что так обыденно срывается с губ разведчика, не даёт ей покоя. Мужчина вытягивает руку в сторону его сопровождающей, и та протягивает ему список.       — Имя и фамилия, — уже спокойно произносит он и смотрит прямо в чёрные глаза. — Передумала?       — Акицу Акиямо, — он хмурится, а девушка до крови прикусывает язык. Всё же ей необходима вторая личность, но думать об этом нужно было раньше. — Травница, — зачем-то добавляет она, потому что нервы слишком зашкаливают, а мозг не может обработать информацию. Такого предательства девушка от него не ждёт.       — Будешь завтра в девятом ряду, — он вносит инициалы в список и подчёркивает цифру «девять», потому что, несмотря на неприятное столкновение, смерти мужчина никому не желает. — Благодарим за долг.       — Но я не…       Он только и видит, как она сводит брови к переносице, губы приоткрываются, а глаза так и пуляют в него непониманием и потерянностью, как тут же чёрную макушку подхватывают под локоть и уволакивают в сторону. И что вообще успело сейчас произойти? Мужчина хмыкает собственным мыслям и задерживает взгляд на удаляющейся фигуре.       — Капитан, только не сердитесь, сегодня все нервничают, жеребьёвка всё-таки, вот и не видят перед собой очевидного, — Петра заправляет короткую прядь волос за ухо и натягивает улыбку. Ей хочется как-то поддержать идущего рядом, добавить горсть тепла перед предстоящим.       — А что они должны видеть?       — Ну как же, вас! Вы ведь капитан Леви, сильнейший воин человечества, все знают, кто вы такой!       Сильнейший воин человечества, обычное оружие в ведущих руках и ничего более. Он соврёт себе, если не признается, что эта странная развернувшаяся сцена больше радует, нежели расстраивает. Приятно увидеть в незнакомых глазах такое же неведенье, никаких ложных надежд, обычный человек, да и только. И как одна мимолётная встреча успевает так сильно вывести из себя и в тот же момент оставить приятное послевкусие? Умело бы так вино, цены бы в нём не было. Вот только он не пьёт.       Леон в этот момент тащит несопротивляющееся тело сквозь людную площадь и рывком прижимает к стене, вздёргивая. Ему нужно всё внимание, иначе по-другому он просто не достучится.       — Ты вообще соображаешь, что творишь?! — голос Кеннеди низкий, сдавленный, почти рычащий. Он удерживает Акицу за предплечья, прижимая к холодной каменной кладке, и только чудом не трясёт. Видимо, остатки самоконтроля ещё держатся.       Площадь шумит в нескольких шагах от них: топот копыт, выкрики торговцев, гул голосов, но здесь, в узкой тени между домами, образовывается карман тишины. Акицу моргает несколько раз, приходя в себя после резкого рывка, и только потом вскидывает взгляд на Леона.       — Отпусти, — говорит она тихо, накрывая его руки ладонями. — Ты делаешь сцену.       — Сцену?! — он едва не смеётся, но выходит сухо и зло. — Ты только что вписалась в добровольцы разведкорпуса! В жеребьёвку! Ты вообще понимаешь, что это значит?!       — Честно, Леон, я понятия не имею, почему этот человек решил, что я доброволец!       — Ты хоть смотришь на то, в чём сбегаешь из дома? — злобно чеканит он и хватает в руки край её плаща, а затем поднимает, чуть ли не тыча им ей в нос. Акицу сразу замечает вышивку эмблемы добровольцев. — Эти плащи были нашим запасным вариантом, Акиямо! Запасным!       Леон резко отпускает край плаща, словно тот обжигает ему пальцы. Ткань с шорохом опадает, снова скрывая под собой худые плечи девушки. Его дыхание тяжёлое, неровное, будто он только что пробежал несколько кварталов, а не вытащил одного упрямого учёного из толпы.       — Ты понимаешь, — продолжает он уже тише, но от этого не менее жёстко, — что если тебя внесли в списки, то вычеркнуть оттуда тебя будет… проблематично?       Акицу сглатывает.       — Он сказал «доброволец», — медленно говорит она. — Я думала… здесь так называют всех, кто помогает.       — Нет, — отрезает Леон. — Здесь так называют тех, кто завтра может не вернуться.       Он проводит ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице, пытается стереть усталость, злость и страх одним движением. На мгновение он отворачивается, давая себе секунду не смотреть на неё, иначе сорвётся окончательно.       — Чёрт возьми, Аки, — выдыхает мужчина почти шёпотом. — Ты хоть раз можешь просто… послушать?       Она молчит. Камень за спиной холодит даже через одежду, но внутри куда холоднее. Всё утреннее упрямство, весь запал «я докажу» вдруг натыкается на конкретное, осязаемое последствие.