Tamo, daleko...

— Кажется, я забыла у тебя Чарльза... Как всегда. Кто-то вечно норовил нарушить идиллию Милко. То модели, жалующиеся на то, что наряды "колятся", то Виктор, не отвечавший на звонки. Теперь же, когда он почти нашёл друга, его безбожно прервала эта "курица". Или "курвица" — если верить Йовану. Милко поднял глаза, прижимая пёсика к себе ближе. Затем, хмыкнул. Он решил — Чарльза не отдаст. Но потом взглянул на Ольгу снова. Она выглядела...Так, словно пережила потрясение. В слезах, в помятом платье, со слезами засосов на шее, но при этом несчастная. Он налил ей мартини в хрустальный бокал. — Риба моя! Ти выглядишь так, словно по тебе прошёлся поезд! — Почти. — Она обхватила тонкими пальцами бокал. Затем, разрыдалась. — Меня никто не любит, понимаешь? Вообще. Даже Йован и тот выгнал. — Ти изменила ему сразу с двумя! — Напомнил Милко, налив и себе. — Будто он мне не изменял. — Он босс мафии. Это — другое. — Пробормотал Милко. Оля упала на пол, закрыв руками лицо. Весь её шик и лоск почти стёрся вместе с остатками туши. Теперь, она выглядела по-настоящему потрёпанной. Даже не пыталась улыбаться и развлекать, делая вид, будто всё в порядке. Нихрена не было в порядке. Впрочем, как и у Милко. — Мне даже некуда идти. — Ну-ну, Оленька... — Серб вздохнул. — Мне тоже. Меня викинули как ненужьную игрушку! А я...Я гений. Непризнанный! Но жизнь...Курва. Заставила меня стать проституткой! Только я торгую не телом, а своим счастьем...В угоду другим. — В карих глазах заблестели слёзы. — Sudbina je moja kleta...*(серб."моя проклятая судьба"). Для всех, я — шутка! Но смеётся тот, кто смеётся последним, душо. На, выпей еще. Всё равно воскресенье... — Милко поставил Мартини на стол. — Он поднимал на меня руку! — Но не пистолет. — Напомнил Милко. — Ты хочешь сказать, он прав? — Я хочу сказать, что все мы по-своему трахнуты и выблеваны курвой под названием "жизнь". — Ответил дизайнер, тихо заплакав, поглаживая Чарльза по голове. — Мои родители думают, что я устроилась в Европе...Что я модель. Я 7 лет не видела дочь...Стыдно смотреть в глаза. — Произнесла Ольга. — У тебя есть дочь? — Милко вскинул бровь. Ольга в роли матери...Это не вязалось в его голове. Впрочем, как выяснилось, матерью она толком и не была. — Было поздно делать аборт...От человека, который обещал мне карьеру, а потом продал в бордель. Родители рассказали ей, что её отец — капитан дальнего плавания. И, кажется, сами поверили в сказку. Я вру им про контракты и Париж, присылаю деньги...Они мне — фотографии Лены. — Ольга потупила взгляд. — Я думала, что обустроюсь и заберу их. Её. Но...Я умею только разрушать. Создавать хаос. Из меня выйдет ужасная мать. Милко, я сделала пять абортов за последние 8 лет! — Девушка тихо всхлипывала, тряслась. От ненависти и отвращения к самой себе. — Я не умею любить. Только использовать и тратить. — Виктор тоже...Любит одного лишь себя. — Серб отвёл взгляд к окну. — Знаешь? Я не был на Родине несколько лет. Мой отец меня возненавидел, когда увидел с парнем. Выгнал из дома в 16 лет...Я пытался доказать им, что чего-то стою. Что у меня всё сложится. Уехал в Москву...Стал зарабатывать. Но в душе — пустота. Гадко. Едко. Ужасно. Меня никто не любил никогда, разумеш?*(серб."понимаешь"). Ольга кивнула. Её тоже. Никогда и никто. Лишь пользовались, как вещью, как игрушкой для утех. Она не умела быть честной или верной, потому что никто не был честным и верным с ней. Она даже выпросила пёсика у Йована. В надежде, что хоть Чарльз будет с ней искренним. Но по итогу чаще таскала его с собой "для стиля", а не для того, что бы заботиться. Милко положил голову ей на плечо, всё методично поглаживая Чарльза. Ольга тихо заплакала от осознания того, насколько ничтожна. Она знала и до этого, но сегодня — было особенно больно. Её тошнило от себя самой. И всех остальных, в придачу. — Я всего лишь хочу любви, денег, признания, и в Париж. Разве это много? — Не понимал Милко. — Я всего лишь хочу не скрываться под маской... — Я даже не поехал на похороны своей матери. — Признался Милко. — Не хотел, что бы это превратилось в очередной скандал...Мой брат женат. Его сын скоро женится...Я старший. Папа хотел видеть во мне настоящего мужчину. Но что я могу, если не люблю женщин? Я не выбирал...Я был лишён выбора. Мама хотела, что бы я стал священником. Но меня выгнали из семинарии... — Всплипывал он. — За то, что полюбил...Разве любить, это грех? Ольга молчала. Она не знала, что такое "любить". — Мне отвратна эта девчонка. Йован носится с ней как с дитём малым. Они спят в одной постеле...Он считает её святой. Может, потому, что похожа на него внешне. Те же янтарно-карие глаза, в которых нет ничего, кроме боли. Те же чёрные волосы. Он её боготворит. Настолько, что даже не трахает. Он трахает всех, кроме неё — стремясь заполнить пустоту. Опасный и жесткий? На деле просто очередной бандит, которому просто повезло не быть убитым в первый же день. С бедами с башкой и заморочками. Из грязи в князи... — Хмыкнула она. — Йован мне помог. — Отрезал Милко. — Он друг. — Лишь потому, что не убил? — Нет. Потому, что настоящий. Он не играет, Оль. Он живёт. Как и мы все. Тварь редкостная. — Признал, наконец, Милко. — Но искренняя. Он налил себе еще мартини. Что бы забыться. Ольга осушила третьий бокал подряд. Он молчал. Думал о своей жизни. Вот он, в Белграде. Лет четырнадцать. Уложил волосы, после чего пошёл на воскресную службу. Вот он, прячет от отца очередную пёструю рубашку в шкафу. И вот, его отец находил. Разрывает в клочья у него на глазах. Ругается, хватается за ремень. Мать встаёт между ними, пытается успокоить...Снова вспышка. Первый поцелуй. Как ни странно, это была девушка. Его одноклассница. Она позвала его на пикник, надела летнее лёгкое платьице, хотела понравиться. Он помнил запах её духов. Нежный, весенний. Так пахли цветующие акации. И она сама, была улыбчивой, доброй. Прижалась к нему, говоря, что ей холодно. Милко снял с себя пиджак, пытаясь защитить от порывов ветра. Затем, их губы соприкоснулись. Это было неожиданно. "Волим те..." Пролепетала она. Милко лишь кивнул, прижимая крепче. А дома...Он посмотрел в зеркало и расплакался, вытирая след от её блеска. Драгана была хорошей. Она хвалила его стиль, у них было много общего. Но он в ней видел подругу, не более. А сам...Засматривался на парней-старшеклассников. Ему нравился другой. Он учился в 11-ом. Дерзкий, смелый. Типичный задира, который носил кожанку, мог устроить драку, при этом, нравился девчонкам. Девчонок Милко понимал прекрасно — Лазарь нравился ему не меньше, чем им. "Эй, ты!" — Как-то раз бросил ему вслед, когда Милко покидал библиотеку. Гордый, в его руках был "Портрет Дориана Грея". Он любил читать, и даже писал рассказы. Глупые, наивные, но живые. Он обернулся. Лазарь нависал над ним, как беда — высокий, с холодными, голубыми глазами, взгляд которых не сулил ничего хорошего. Его чёрные волосы были растрёпаны. На щеке — ссадина. Костяшки пальцев стёрты в кровь. "Молим те..."*(серб."умоляю"). Прошёптал Милко, инстинктивно делая шаг назад, вжимаясь в стену. Его голос дрожал. Лазарь вечно искал проблемы. Если их не было — создавал. Его дразнили "цыганом" из-за смугловатой кожи. Милко дразнили "пидором", и в обоих случаях это было правдой. Лазарь подошёл ближе. Как хищник к добыче. Присматриваясь, почти играючи. "Не плаши се..."*(серб."не бойся"), произнёс он. Милко нервно сглотнул, опустив глаза в пол. "Тише..." Лазарь приподнял его подбородок. Милко закрыл глаза. Он был зашуганным парнишкой, худощавым, и не умел драться. Если и бросал вызов — стилем и острым языком. А затем, Лазарь прижал губы к его щеке. Он стал его первой любовью. Первым, кому он по-настоящему открылся. А затем, поползли слухи. Над ним стали смеяться в открытую — порой пиная за гаражами. Называя "пидором". Лишь за то, что он любил. Искренне. Сердце Драганы было разбито. Но она стала единственной, кто протянула руку помощи, когда увидела его — избитого, у гаражей возле школы. Одежда Милко была запятнана кровью и чужой мочой. Он плакал, сжавшись калачиком. Проклиная себя, Лазаря, и весь этот прогнивший мир. Она обрабатывала его раны, пока он изливал ей душу. Сломленный, никому ненужный... "Однажды, они пожалеют. Они узнают обо мне..." — В тот день поклялся Милко. "Весь мир будет знать моё имя..." *** Ольга слушала, молча. Затем, обняла. В этот раз, не Милко протянули руку помощи, а он кому-то, впервые. Он забрал её к себе домой вместе с Чарльзом. Набрал ей ванную, натирая спинку мочалкой. Бережно расчёсывая её, спутанные, выжжённые блондом, волосы. — Хочешь, съездим в Воронеж? — Предложил он. — Скажем твоей семье, что я — друг. Ты увидишь дочку... — Как я посмотрю родителям в глаза? — Не понимала Оля. — Йован прав. Я — дешёвка. Ничтожество. — А он — ошибка выжившего. Пособие того, как делать "не надо". — Усмехнулся Милко. — Ну же, риба моjа...Я подарю что-то из коллекции твоей маме или сестре...Купим Лене куклу Барби... Ольга слабо улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. *** И пока Кира изливаша душу Виктории о том, что все мужики сволочи, сидя у неё в квартире, где царил хаос, гордо именуемый Клочковой "лёгким, творческим беспорядком", попутно куря ментоловые сигаретки от Vogue, Клочкова лишь соглашалась, рассказывая в сердцах в очердной раз о том, как она ненавидит бывшего мужа. Её красные стринги валялись на полу. Шёлковая постель была смятой, прогноз погоды передавал грозы и штормовое, Вика сидела в красной ночнушке, которая обнажала её длинные, стройные ножки. Волнистые, чёрные волосы больше напоминали воронье гнездо. Вика была сущим хаосом, но, стоит отметить, знала себе цену, в то время, как Кира, примерная дочь, верная невеста, девушка, с красоты которой можно было писать картины, ощущала себя по-особенному несчастно. — Зачем ему другие...Как он мог, Вик? Мы были вместе с института...Я верила ему. Дура, знаю. Но мне хотелось верить в то, что не предаст. Он поддержал меня, когда мир рухнул. Когда умер отец...Он просто сказал мне — если хочется плакать, то плачь. Пытался развеселить...Красиво ухаживал. Дарил дурацкие открытки с сердечками. Я не выбросила до сих пор ни одну! Где-то пылятся, в родительском доме...Как и его плюшевые мишки, поющие "I love you". Он казался мне милым, живым, настоящим...Дружил с моим братом. Саша говорил, что он ветренный. Но не был против... — Кира смахнула слёзы. — А ты не хочешь ему отомстить? — Вика усмехнулась. — Изменить? — Кира удивлённо взглянула на Вику. — Ну, зачем сразу "изменить"? Может, Жданов просто оступился. В сотый раз. Но эти девки...Они вьются вокруг него. Он богат, красив. А он ведётся. В наше время верность — редкое явление, знаешь ли...Просто покажи ему, что может потерять. Сходи с кем-то на свидание. Равейся. Хочешь сделать по-настоящему больно? Присмотрись к Малиновскому. Блондинка едва не засмеялась. Не было бы так грустно... — Вик, ты слышишь себя? Малиновский? Он его лучший друг... — Вот именно! В этом и смысл! — Он не станет предавать Андрея. — Он не пропустит ни одной юбки. К тому же, Дима...Он хоть и болван, но с ним хотя бы весело. — Не знаю...Я так не могу. Это подло. Не находишь? — А спать с эскортницей в вашей же квартире на пару с другом — не подло, по твоему? — Хмыкнула Клочкова. — Не будь дурой, Кир. У тебя есть его номер? — И что я ему напишу, по-твоему? Привет, Дим, давай сходим на свидание? — Напишешь, что нужно кое-что обсудить. Пригласишь в родительский дом. Зажжёшь свечи, закажешь доставку и скажешь, что готовила сама. Ты хочешь, что бы Жданов пожалел? Вот и действуй. И вообще...Было бы из-за чего расстраиваться! Если ты будешь рыдать, ничего не изменится. Понимаешь?... Кира даже не успела ответить. Клочкова достала косметичку и стала наносить тональное средство на покрасневшую от слёз, кожу подруги. Кира едва не отпрянула. — Нежнее... Клочкова лишь хмыкнула, сказав что-то вроде "терпи, казак, атаманом будешь". — Изменил? Подумаешь. Мужиков полно. Ты у себя одна. Значит, не достоин. Не велика потеря. Расправила плечи и послала всех на хутор за бабочками. Ты — королева, Кир, а Жданов...Даже не принц, а конь для принца. Да ещё и чёрный. — Добавила она, тушуя тени. И ведь, чёрт возьми, была права. Всё же, умные мысли голову Вики изредка, да посещали. Жаль, зачастую она оказывалась быстрее. *** Голос Златы звучал тихо. Почти убаюкивающе. Но в то же время, нежно. Красиво. Как прикосновение весны. Как шёпот ветра. Она напевала "тамо далеко", сидя на кухне. Йован молчал. Но его сердце проигрывало неравный бой. "Тамо, далеко... Далеко од мора. Тамо jе село moje, Тамо je Србjа..." Перед глазами пронеслись детские годы. Счастливые, но полные потерь. Под звуки бомбёжек и сирен, под звуки снарядов, прошла его юность, где он был не боссом, а простым босоногим мальчишкой из Югославии с болью в глазах, похоронившим в один день и мать, и сестру...Засыпавшим с отцовским ружьём в руках, а не в колыбельной. Просыпавшимся от звуков обстрелов среди ночи, когда сердце уходило в пятки. "Одна пришли албанци..."*(серб."потом пришли албанцы). Они убивали. Иногда лишь за то, что ты просто серб. За то, что на твоей шее — православный крест. Босняки были с ними заодно. "Тамо ми спалише цркву, О коjoj венчах се млад"*(серб."там спалили церковь, где я венчался." Там, на забытых улицах, где-то в руинах, остался его дом. Его любимая, что обещала дождаться, когда он ушёл на фронт, солгав, что документы утеряны и клялся, что ему больше восемнадцати. Ему было нечего терять. Он проливал кровь. Чужую. За то, что бы "его" люди жили в мире. "Jedna krv"*(серб. "Одна кровь"). Было не просто красивой надписью. Это было символом боли, скорби, отчаяния и потерь. Символом единства. Символов веры, украшавшей его кожу на шее. Он поклялся себе у могилы отца — никогда не предать свою кровь. И не предал. В карих глазах заблестели слёзы. Он отвёл взгляд. Затем, посмотрел на неё. Так, словно видел впервые. И сердце забилось чаще. Быстрее. Она не просто видела его боль — она одна его понимала. Она одна видела в нём не бандита, а человека. Злата. Его молитва. Его песня. Его судьба. Он злился. Но не на неё, а на себя. За то, что напоминала о старых ранах и могла исцелить. Йован подошёл. Тихо, неспешно. Посмотрел в глаза. Затем, припал к губам. Она ответила на поцелуй. Они целовались и раньше, в губы. Как друзья. Но это — была точка невозврата. "Душо..." Сорвалось из его уст. И скупая, мужская слеза упала на её рубашку, сжигая всё, что было "до". И дав ответ, что будет "после". P.S. не скучайте по Линде и Сашеньке, они будут в следующей главе❤️потом поймёте к чему все эти детали. Там целая цепочка событий, которые запустила эта "балканская делигация". Надеюсь, вам понравится🥰извините за опечатки.