Sve prostitutki.

То, что Андрей изменял Кире — не было новостью для Александра с самого первого дня. Но то, что внаглую притащит к себе в дом эскортницу, устроив грёбанную оргию...Это было слишком. Даже для Жданова. Его задело не это. Его задела боль Киры, которую он воспринял как свою, собственную. Секунда — и его кулак отправил пламенный привет челюсти Андрея. Жданов упал, Ольга взвизнула, Малиновский, наконец, проснулся...И офигел. Они с Ольгой переглянулись. Изображая святую невинность, будто он не при делах, Дима попытался оттащить Александра. — Всё не то, чем кажется...Саш, послушай. Мы просто...Отдыхали. — Начал втирать он. В его голове это звучало более, чем убедительно. Но пьяный, обдолбанный мозг слабо соображал в пять утра. Кира зашла неспешно. Взглянула на своего брата, готового порвать в клочья её жениха, затем посмотрела на Малиновского, который всё искал совершенно абсурдные оправдания. Наконец, посмотрела на Олю. С болью. Без злобы. С одной стороны, хорошо, что Кира увидела, наконец, что из себя представляет Жданов...Подумал Саша, наконец, отойдя и тяжёло дыша. С другой...Это была не просто измена — это были похороны последних остатков уважения к Андрею. Он буквально вытер ноги о его сестру. О ту, кто любила его и прощала из раза в раз. — Кир... — Александр вздохнул, оттряхивая руки — так, словно даже просто ударить Жданова было для него унизительно. Словно он был грязью. Его лицо, налитое злостью, побагровело. Глаза — и без того карие, почернели. Ему хотелось стереть его в порошок. — Не нужно. — Почти спокойно ответила женщина. — Дура. Какая же я, всё-таки, дура... — Кир, клянусь, это не то, что ты... — Попытался оправдаться Андрей, протрезвев в считанные секунды. О былом веселье напоминала лишь головная боль. Кира его проигнорировала, и, открыв холодильник, выпила несколько глотков Bacardi прямо из бутылки. Она не плакала. Держалась — пока что. — Её привёл Дима...Он с ней был. Да, Дим? — Жданов взглянул на друга как на последнюю веточку надежды. — Да. — Ответил он. — Я просто...Просто выпил. Клянусь. Ну, Кир...Прошу тебя, посмотри на меня. Поговори со мной. Ну, хочешь, я встану на колени, Кир? Жданов припал губами к её рукам, вымаливая прощения. Александр не остановил — просто посмотрел. Предупреждающе. Словно на предателя, коим, Жданов, и был. Кира рассмеялась. Нервно, почти истерично. Всё это напоминало ей цирк. Театр абсурда, где ей отведена не главная роль. Но тем не менее, она злой шуткой судьбы крутилась где-то посередине. — Клянусь, она для меня ничего не значит. — Произнёс Жданов. — Это была ошибка. Кир, я был пьян, и... Что он мог еще сказать? Оставалось лишь упасть ей в ноги. Он не хотел потерять всё. И уж точно — не так. — И что? Приставила пистолет к виску, заставив раздеться? Ты мне отвратителен, Андрей. — Прошёптала она. — Ненавижу, слышишь? — Ну, ударь меня, Кир. Ударь, я заслуживаю. Скажи, что сволочь, назови скотиной, ошибкой, дай пощечину... — Андрей посмотрел на неё, сгорая от стыда. — Только не уходи. Я люблю тебя, Кир. — Любишь? Вот так? — Она окинула взглядом Ольгу, что в попыхах одевалась, вызывая Такси. — Послушай... — Твой лимит исчерпан, Жданов. — Голос Воропаева раздался, как приговор судьи. Как удар хлеста. Резко, гулко, почти оглушающе. — Кир, пойдём... Но она не сдвинулась с места. Александр выругался про себя. — Кир... — Это моя жизнь, Саш! — Женщина посмотрела на него, борясь со слезами, почти проигрывая неравный бой. — Моя! — Ты же понимаешь, что если простишь его, будешь полной дурой? — Прошёптал он ей на ухо. — Поехали домой. — Нет. — Кира посмотрела на брата. Что хуже, осталась. Что он мог сделать? Тащить её силой? Не в его стиле. В последний раз взглянув на Андрея, он ушёл. И, если бы взглядом можно было убить — у него бы это получилось. Он ворвался в квартиру как вихрь. Налил себе сто грамм. Весь красный от гнева. Ударил кулаком по столу. Затем, еще раз. "Сукин сын. Ублюдок. Я его убью. Разорву в клочья!" — Саш? Линда вышла из спальни. В шёлковом голубом халатике. Босиком. Растрёпанные, русые волосы спадали на грудь. Он посмотрел на неё. И замер. Время будто остановилось. В глазах заблестели слёзы. Всю свою жизнь, Воропаев был сильным. Старался маскироваться под маской сарказма, иронии, манипуляций. Его отец погиб, когда тот был юн. Он не позволил себе заплакать. Ни в тот день, когда узнал, ни даже на похоронах — стоял, побледневший. Весь в чёрном, держась из последних сил. Не ради того, что бы казаться — нет. Ради матери. Ради сестёр. Он был единственным сыном. И пока женщины плакали, он был угрюм, молчалив. Но не показывал того, как сломлен. Он был опустошён. Он не знал, что делать дальше, как жить. Никто его не спросил, был ли он приспособлен ко взрослой жизни. Никто не спросил, каково ему. Но судьба бросила его в холодную реку, и пришлось учиться плавать. Выкручиваться. Жить. Заново. А сейчас...Сейчас, он впервые не знал, что делать дальше. Кира сказала, ей нужно время. Он не ответил. Что ей еще нужно? Что бы Андрей переспал с кем-то не просто в их постели, а у неё на глазах? — Саш... — Линда подошла к нему. Осторожно. Так, как подошла бы к ранненому зверю. Он посмотрел на неё. — Прости. Девушка не спросила ни о чём. Просто обняла. Крепко. Как мать обняла бы своё дитя, пытаясь спасти от хищника, заслоняя собой. Как сестра бы обняла брата, желая унять боль. Как любимая обняла бы возлюбленного — без слов. Но этот жест был говорящим. "Что бы ни было, я с тобой". Воропаев ощутил себя обнажённым. Уязвимым. Она не должна была становиться свидетелем его истерики, его всплеска адреналина и чувств. Не должна была просыпаться из-за того, что он заявился и первым делом ударил по столу. Он вырвал её изо сна. Тихого, мирного. Свою любимую. Свою единственную. Свою родную. Но она не испугалась. Не отпрянула. Не попросила успокоиться. Лишь поцеловала в лоб, обняв крепче. По её щеке скатилась слеза. Она плакала о своём. О матери. Об отце. О доме. О брате...О своей судьбе. Он — о том, что был бессилен. Эгоист. Александр не говорил ей "люблю". Но она — она заслуживала это слышать чаще всего. Не его вечный сарказм, не его иронию, а стук его сердца, что билось с её в унисон. Полумрак освещал кухню и их лица. За окном лил осенний ливень и гремел гром, но его впервые бросало в дрожь и в жар одновременно. — Всё будет в порядке. — Из уст девушки сорвался шёпот. И впервые, ему хотелось поверить ей. Хоть и знал правду — не будет. Воропаев обхватил её овальное личико руками. — Он сделал больно. Не мне — ей. — Произнёс Саша. — На могиле отца, я поклялся. Что бы ни было, защищу. Даже если сгорю дотла сам. Даже если придётся восстать из пепла...И не смог. Впервые...Я могу простить многое. Инфантилизм, ложь, предательство. Но когда делают больно ей — нет. Она моя сестра...Моя кровь. Она заслуживает если не верности, то честности. А он...Я его чуть не убил. Скажи, я дурак? — Нет, Саш...Ты просто любишь. Но нельзя защищить или спасти того, кто не хочет спастись сам. Ты сделал, что мог...И будь бы у меня такой брат... Линда запнулась. Посмотрела в пол. Виктор был полной противоположностью Александра. Противоположностью, которой слишком везло. — Прости меня. — Повторил Воропаев. Ему хотелось обнять её колени. — Прости за то, что использовал. Я хотел вывести Жданова на чистую воду. А вышло так, что полюбил. Ты не заслуживала этого. Он хотел бы сказать что-то красивое. Что-то вроде того, что использовал не её, а шанс быть с ней рядом. Но это было бы ложью. А Воропаев, хоть и был циником, ненавидел лгать. Любил её. По-своему. Все эти годы, чёрт возьми, любил, пытаясь забыть, иногда забывая — что бы, стоило встретиться вновь, чувства вспыхнули с новой силой, спустя годы. Линда не ответила. Лишь улыбнулась сквозь слёзы. Счастливая...Он поднялся. Поцеловал шрам на её плечах, ключице...Так, словно принимал её, какой она есть, видя красоту в изъянах. Для него, она была идеальной. Для него, была родной. — Я люблю тебя. — Повторил, убирая золотые пряди растрёпанных после сна волос с её лица. Посмотрел в глаза. Хищные, ядовито-зелёные. И Линда утонула в его, карих, цвета сваренного кофе. Живых. Настоящих. У Воропаева никогда не было лучшего друга. Приятели. Те, с кем можно поговорить по душам, изредка выпить, обсуждая работу и женщин. Жалуясь на расходы и привычку сестры связываться с идиотами. Но не было того, кого бы назвал "братом". А Линда...Она стала не просто лучшим другом. А той, без которой уже не мог. Он хотел её. Не как вещь — не тело. Он хотел её, целиком. В своей жизни. Всегда. Сонную, уставшую, в плохом настроении и в хорошем. С макияжем и без. Лишь потому, что была настоящей. И если злилась — то искренне. Если улыбалась — то от души. Она была как наркотик. И он был зависим. Не смог во время остановиться, нет...Не смог. *** Ольга зашла в квартиру, стараясь не разбудить. Зря. Йован уже бодрствовал. И прожигал взглядом янтарно-карих глаз. На нём была пижама чёрного цвета. Шёлковая. Он восседал на диване, которому позавидовал бы сам Людовик, точно на троне. Казнить нельзя помиловать. И где именно ставить запятую он пока не решил. Её красное платье было помято. Тушь давно осыпалась. Помада — стёртой. Она ступала по мраморному полу неспешно. В синих, пустых глазах, читался страх. От неё разило перегаром, зрачки были расширены. Но сама она — в относительной норме, не считая следов от хватки Жданова на её шее. Ей нравилось, когда грубо. Особенно когда она была обдолбана. Оленька ловила особый кайф от шлепков. — Ну, что, натрахалась, курво? — Произнёс Йован. Она промолчала, отводя глаза. Он кивнул. — Собирай вещи. — Йован... — Взмолилась Ольга. — Мне повторить? — Прости. — Прошёптала она. — Посмотри на себя. — Он хмыкнул. — Выглядишь так, словно сошла с панели. Дешёвка. Ольга не ответила. Он встал. Схватил за локоть. Поволок к зеркалу. — Смотри на себя, дрянь! На кого ты похожа? Смотри! — Он схватил её подбородок, заставив вскрикнуть. — Отправь фотку родителям. Покажи отцу, какая у него дочь! Чем именно ты занимаешься в Белграде! Сучка... Ольга тихо заплакала. Он отошёл. Она упала — как марионетка. Как кукла. На пол. Разбивая остатки гордости, к его ногам. — Ничтожество... — Прохрипел Йован. — Прости меня... Он не ответил. Молча достал из кармана...Нет, не пистолет. Не нож. Несколько тысяч евро и швырнул ей в лицо. Так, словно эти деньги были мелочью, которую можно дать попрошайке. — Исчезни, курво. — Йован, прошу... — У тебя десять минут. — Ответил он, взглянув на часы. — Время пошло. Ольга не стала спорить. Подобрала деньги, начала собираться. Йован не смотрел на неё. Он утратил к ней всякий интерес. Она была с другим. Или с другими. Впрочем, чего еще ожидать от проститутки? Ему хотелось грязно выругаться. Но он держался. Она заполняла его пустоту. Пол года. Но даже у самой дорогой вещи есть срок годности. И её срок верности истёк. На душе осталось мерзкое послевкусие после её ухода. Он умыл лицо. Открыл шторы. И обернулся к Злате. — Оденься. — Впервые сказал он. Злата окинула Йована удивлённым взглядом. Он не стал повторять. Пора бы признаться самому себе, что видеть её голой было той еще пыткой. Потому, что он не трахал то, что любил. Он не трогал то, что было дорого. Он разувался перед тем, как зайти в дом. Что бы не принести грязь. Он её разрушит. Разрушит единственное хорошее, что было в его жизни. Как рушил всех, кто были "до" своей тьмой. Злата кивнула. Но в глазах промелькнула обида. Девушка нырнула в рубашку, его, что свисала до колен. И заварила кофе. Протянула ему, и отпила несколько глотков. — Когда обратно? — Не знаю. — Йован... Он посмотрел на неё. — Ты злишься? Он промолчал. *** Где-то в офисе Зималетто. Милко проснулся на диване. От того, что кто-то вылизывал его лицо. Ему снилось, что его целует Виктор. Но, открыв глаза, он увидел перед собой Чарльза. Пёсика Ольги. Бедный, забытый всеми. О нём даже не вспомнили. — Один ты меня понимаешь... — Произнёс серб, погладив йорика по голове. Чарльз тявкнул. Милко от чего-то улыбнулся. — Они все меня бросили. И тебя... "Тяв!" — Да...Все...Govno jedno nesposobno! *(серб. "Бездарное говно"). Ничего...Ничего. Милко уедет в Париж совсем скоро...И возьмет тебя с собой. Он протянул пёсику остатки хамона, который вчера так и не доел Йован и немного сыра. — Айде... — Милко улыбнулся искренне. Сквозь боль. И, кажется, у него впервые появился друг. Кто принимал его, несмотря на то, что тот был сербом-геем, что само по себе уже приговор и эксцентричность, а так же зашкаливающее самомнение. —Лjубави...*(серб. "Любовь"). Он прижал Чарльза к груди, щёлкнув по носу, искренне надеясь, что хотя бы этот пёсик единственный во всём мире кто любит его, а не его наряды, связи или хамон.