III: Минор и боль

      Солнце спряталось за горизонтом, а деревушка медленно замедляла ритм жизни. Покой не за горами и работяги поочередно прятались в своих избах, радуясь заслуженному отдыху. Один Кристофер Бан Чан сидел на потёртом временем диване, нервно дергая ногой и ожидая опаздывающего гостя. Пунктуальности в Бан Чане - хоть отбавляй. Если он пообещает пожилым соседям навестить их в пять часов вечера, то в без пяти пять он уже будет у порога. Не слишком рано, и без опозданий. Но что касается его верного друга, то тут совершенно другой разговор. Несмотря на дорогие костюмы, нескончаемый поток золота в карманах и владение несколькими землями — Хван был до ужаса нетактичным и пунктуальности не было ни в одном его вздохе. Что уж там, утро у него начиналось не как у мирного населения — в шесть утра, а во все десять, а то и одиннадцать. Но даже так он оставался надежным, а доверие, исходящее от Чана — почти безгранично.       На пальцах не осталось живого места. Он истерзал зубами почти всю область вокруг каждого пальца. Отсутствие кутикул вызвало несколько капель крови, что стекала по пальцам, как мед по стеклянной баночке. Ему плевать. Он даже не заметил, что пульсирующие раны почти молят прекратить.       Где же его черти носят? Письмо дошло до получателя еще в первой половине дня, а сейчас уже и сам день подходил к концу. Неужели Хёнджин не прочитал телеграмму? Быть может, прочитал, но посчитал не столь важным, чтобы ехать с города в деревушку. Не в стиле Хвана. Он горы свернет, лишь бы приехать в этот ветхий и местами просевший домик, будь на то веская причина или нет.        Парень уже давно являлся частью семьи Бан, хоть и не связан с ней кровно. В семье Бан совсем нет кровных родственников. Все связаны друг с другом душевно, тонкой красной нитью судьбы, обмотанной вокруг запястий. И Джинни, и Сумин-а являлись близкими друг-другу людьми без определенных статусов. Тридцати четырехлетний Крис вряд ли мог бы назвать себя отцом двух детей, хоть и ощущал себя именно так. Старшему было примерно столько же, возможно, лет на пять младше, а второй совсем недавно исполнилось девятнадцать. И как, простите меня, он может звать себя отцом?       Но и братской связи между ними не ощущалось. Слишком близки и далеки одновременно, чтобы звать друг-друга братьями и сестрами. Связь была совсем иной. Почти неземной. Взглянуть со стороны — простые друзья, сошедшиеся своей нелегкой, как морской булыжник, судьбой. Но стоит заглянуть в саму душу, дотронуться до струн сердечных, как чувствуешь эту любовь и заботу каждой нервной клеткой, каждой ресничкой и всеми фибрами. Такова она, семья Бан. Лишь один из членов семьи был отдаленным и непричастным. Появлялся на пороге редко — почти никогда, не общался ни с кем, кроме самого Криса; и то, раз в несколько лет. Сложный юноша. Хоть он и был холоден по отношению к друзьям, но совершенно не был озлоблен. Потерян, да только.       С тяжелым вздохом, Чан все же поднимается с хлипкого дивана, заставляя свечи на маленьком столике затрепетать. Не пришел так не пришел. Он и сам сумеет разобраться в происходящем, будь то кража или побег. Даже если Сумин действительно сбежала сама, то вряд-ли по собственной воле. Девчушка была благодарной и до одури заботливой. Всегда благодарила мужчину за любой вздох, со словами: «Ты слишком по доброму вздохнул в мою сторону, Оппа». А если и по собственной воле — то так просто не отделается. Сначала Кристофер должен понять с какой целью она ушла с дома, с кем связалась и что планирует делать дальше. После стольких лет совместного проживания и тесных семейных отношений, он просто не может не переживать.       Скрип половиц отскочил от деревянных стен звонким и противным визгом, а следом за ним по пространству пролетел звук дверных колоколов и суетливый стук. Чан уже совсем отчаялся и не верил, что этот нахал таки приедет. Подойдя ко входной двери, он тут же отворил её, замечая запыхавшегося парня, а позади черных коней привязанных к карете, что почти сливались с ночной тьмой посреди улицы. Хёнджин поправил свои растрепанные волосы, а грудь тяжело вздымалась.       — Выехал сразу, как дела закончил, — начал он без приветствий, проходя мимо ошеломленного Чана и скидывая черные туфли на пороге. — По пути солдаты остановили, подумали, что лихач и грязью промышляю. Пришлось решать вопрос.       Вскинув брови, Чан покачал головой, как разочарованный родитель перед провинившимся ребенком, а после закрыл входную дверь. Явился, не запылился. Заставил старшего испереживаться до первых седых волос.       Хёнджин скинул с себя пиджак цвета свежей крови и закинул на спинку дивана. Ему не впервой заваливаться в эти стены, как в собственный дом, а потому он лениво плюхнулся на мягкую обивку, запрокинув голову вверх, и прикрыл глаза. Ни капли паники или тревоги. Будто проведать заскочил.       Крис сел в кресло подле дивана, не сводя глаз с друга. Грудь грузно поднималась и опускалась, а веки слегка подрагивали: — вымотался, тяжелый день. С виду Хван мог казаться легкомысленным и дурашливым. Любая авантюра соблазняла парня и он почти срывался с места, лишь бы начать новое дело или очередную сделку с торговцами на рынке. Возможно поэтому он и был таким богатым — не страшился неизвестности и уверенно ступал в густой туман. Но так же быстро как началось новое дело — оно заканчивалось, не дойдя даже до середины своего пути. Слишком ветреным он был, не мог долго держать внимание на одном. Хотелось всё и сразу.       Внимание привлекла с огромная свежая царапина на руке выглядывающая из под белой рубашки. Не то чтобы Чан первый раз замечал увечья на теле младшего, но столь глубокую и серьезную…       — Что с рукой? — он дернул подбородком, указывая на правую руку, а брови свелись к переносице.       Хёнджин открыл глаза и приподнял голову, недоуменно глядя на мужчину. Не сразу понял, о чем тот говорит. Но стоило осознанию ударить в голову, он выпрямил спину и поправил рукав рубашки, скрывая рану. На лице блестела невозмутимость, но напряженные плечи выдавали парня.       — Бабке какой-то помогал тележку в сарай загнать и порезался, ничего серьезного, — отмахнулся он, ёрзая на диване в поисках удобной позы. Хотелось Чану задать еще вопрос, как младший тут же прервал его. — Так что за паника? Убежала и всё?       Смена темы тут же оживила старшего. Шустро рыская по карманам, он достал смятую бумажку и протянул своему товарищу. Хёнджин достаточно хорошо знал Сумин, как-никак, он привел девочку на порог этого дома. Первый, кто познакомился с ней и первый, кто внес свой вклад в начало их истории.       Забрав с рук Кристофера записку, он с легким прищуром раскрыл её, вчитываясь в немного корявые буквы. Почерк ему знаком. Сомнений не было. Даже буква «Л» была в стиле хозяина письма. Та самая буква, что навела панику на мужчину. Хван конечно знал, что Чан тот ещё паникёр, но ни разу за десятки лет их дружбы не видел его таким нервным и до ужаса потерянным. Согрела бы сердце Хёнджину мысль, что Бан сумел привязаться к девчонке, да только сердца у него нет.       Закатив глаза, парень вернул записку обратно другу, расслаблено откидываясь на спинку дивана. Взгляд был спокойным и холодным, а легкая улыбка на лице не выказывала ни капли паники. У Криса казалось пар из ушей двинет от возмущения и злости. Это с ним возраст такое делает или он всегда такой?       — Ты чего паникуешь, старый? — усмехнулся Хёнджин. — Она уже давно не маленькая девочка с потрепанным медведем. Влюбилась в кого, сбежала. Поверь, пару месяцев и она навестит тебя. Дай ей время.       Чан прожигал взглядом дырку в ковре, а сведенные к переносице брови подрагивали. Влюбилась? Сбежала? Как он может даже думать о таком? Сумин вовсе не такая. Она не интересовалась помолвкой, не думала о побеге, а любой разговор об этом заканчивался словами: «Я буду ухаживать за тобой и домом до тех пор, пока и мои руки не покроются старческими морщинами». Никакого побега, всё куда серьезнее.       — Она с дома выходила только чтобы ткань купить, да венки продать. О какой влюбленности ты говоришь? — Крис поднял взгляд на друга, и только сейчас тот смог заметить весь спектр эмоций старшего. — Разве ты забыл тот разговор о помолвке? Нет-нет, одно и то же верещала весь вечер.       Сложив губы в трубочку, Хёнджин снова напрягся, выпрямляя спину. Неужели всё в разы серьезнее, чем он мог подумать? Банчан твердо стоит на своих домыслах, а записка в его руках становится всё более яркой и заметной. Словно сыр в ржавой мышеловке — с далека не сразу заметишь ее, но стоит мыши попасться в ловушку, как все внимание приковано к хрипящему животному и беспощадной приманке. И даже не понятно кто во всём этом мышь — Сумин, Банчан или сам Хёнджин.       Не сказать, что Хёнджин питал к девушке особые и безгранично теплые чувства. Он ответственно выполнял свою роль друга, в требующих ситуациях был и старшим братом, если обидчики задирали её. Но в этом всём была одна важная деталь — необходимость. Не выкупи он её у того маразматика, даже не обратил бы на неё своего драгоценного внимания. В ней нет ничего особенного, даже ум её был не природным даром, а результатом череды событий. Иногда ему и вовсе казалось, что сама Сумин так же относится к нему — как к должному. Она обязана ему улыбнуться при встрече ради приличия, нужно рассказать немного о своей жизни, чтобы создать перед Чаном иллюзию дружбы и невероятной заботы. В этом он должен низко ей поклониться, она не глупа. Понимает, что Криса расстраивать не стоит.       Тишина затянулась и потрескивающий огонь в печке действовал на нервы. Хёнджин улетел глубоко в свои раздумья, а старший терпеливо ждал хоть слова. Но минуты протекали безвозвратно. Страшно было подумать даже о том, что, возможно, сейчас его младшая находится в чьем-то плену, над ней измываются и принуждают к омерзительным вещам. А эти два оболтуса сидят в гробовой тишине и думают о своем. Но у Чана не было сомнений — Хван что-то придумает. Найдет Сумин.       Не выдержав длительной паузы, Чан со вздохом поднимается с кресла, упираясь на колени и разминает спину. Уверенность в глазах блистала ярче цирковых артистов. Ни одна драгоценная страза не бросилась бы в глаза так, как твердый настрой мужчины. Хёнджин поднял голову, с прищуром следя за каждым движением.       — Я пойду к Ротвейлеру, скорее всего он знает с чего начать.       Хван почти подпрыгнул, поднимаясь на ноги. Ротвейлер? Ни в коем случае. Нельзя вмешивать этого психопата в поиски девчушки. Этот детектив был самый худшим вариантом из всех. Хоть его участие в поисках всегда заканчивалось удачей, этот пёс был помешан на оккультизме и прочей мистической дряни. Удалось Хёнджину однажды повидаться с этим придурком. Вся комната его была забита церковными свечами, крестами и книгами о фантастических тварях. Слишком он был уверен в существовании упырей. Охотился, искал, убивал. Только вот никто ни разу не видел подтверждения его слов. При всем уважении к Кристоферу Бан Чану, младший считал эту идею сумасшедшей.       Встав напротив, он обхватил его плечи, вынуждая посмотреть в глаза. Разница в росте была заметной, но тем не менее строгая аура Бан Чана была в три раза сильнее, чем жалкие сто восемьдесят три сантиметра богатого сердцееда. Он буквально возвышался над сбитым с толку Хёнджином.       — Ты себя слышишь вообще? — наконец на лице Хвана проскользнула тревога. — Он же психопат, ввяжет тебя в какой-то культ, а я потом ещё тебя вытаскивать буду.       В этом есть своя правда. Несмотря на то, что Крис был старше, второму не раз приходилось вытаскивать его из всяких передряг. Ссора с упрямым торговцем на ярмарке, который оказался важной шишкой со столицы; Подпись договора о продаже земли, изначально являвшаяся делением имущества; Секта по поимке упырей, жаждущих крови девственниц (Чан испугался, что Сумин найдет такой упырь, поэтому и влез в неё). И всё всегда ложилось на плечи безответственного Хвана. Несмотря на свои убеждения о человеческих сердцах и пакости их деяний, он не мог бросить этого мужчину одного. Всегда протягивал руку помощи.       — Не втянут меня ни в какой культ, — Чан скинул руки Джина со своих плеч. — Я уверен, что происходит что-то странное. Чувство такое.       — Вспомни ситуацию, когда ты почувствовал смерть Берри, а она просто нажралась слабительных трав, — напомнил ему младший, выгнув бровь и теперь глядя на Криса, как на упрямого барана, коим он и являлся. Хоть любимая собака старшего и умерла несколько лет назад, та ситуация до сих пор казалась забавной для Хвана. — Не связывайся с Ротвейлером. Я сам разберусь с побегом Сумин. Договорились?       Хван протягивает изящную руку покрытую золотыми кольцами вперед, взывая старшего сделать то же самое. Дружеское рукопожатие для многих формальность, не несущая за собой никаких клятв и обещаний. Но в этом доме и с этим человеком, рукопожатие равнялось церковной молитве, — прочитав её перед сном, нельзя было нарушать ни единого обещания, сказанного до нее.       Кристофер некоторое время метал взгляд то на вытянутую руку, то в бордовые глаза. Как он это сделает? Попросит божьих сил и ясновидение? Вряд-ли, Хёнджин на дух не переносит церкви и самого бога. Считает это глупостью, верить а святость того, кого ни разу не видели. Бывали даже случаи обвинения в сатанизме и черной магии. Но всегда Хван выходил сухим из воды. Правильно, с каких пор атеизм — дьяволопоклонение?       — Как ты её найдешь? Ротвейлер детектив и бывший рыцарь, он уж точно… — Джин не позволил договорить Чану, нагло перебив:       — Ротвейлер то, Ротвейлер это, — он закатил глаза и переступил с ноги на ногу, явно раздраженный частым упоминанием этого имени. — Связи у меня. Хорошие. Без всяких сектантов и богоисповедальщиков. Со столицы есть один, к нему поеду.       Он нетерпеливо потряс рукой в воздухе, ожидая, когда Чан ответит на рукопожатие и заключит с ним эдакую «сделку». Не связываться с Ротвейлером, а взамен Джинни сам отыщет Сумин. Пустяки. Ничего нет проще.       Но Бан сомневается. Неуверен в том, что сдержит свое обещание. Никогда не знаешь, что поджидает тебя за следующим поворотом, так же, как и не знаешь что ожидает тебя на следующий день. Если упыри таки существуют, то Сумин-а в огромной опасности. Украли, притащили в какой-то темный замок на холме в лесу и мучают.       Хёнджин не раз упрекал того в том, что для своих годов он слишком доверчив и наивен. Верить в бога — это одно, а вот в мифических существ, о которых слагают лишь легенды, да поют две песенки в полупустой таверне — совсем другое. Будь Чану лет четырнадцать — да ладно, хотя бы шестнадцать — то был бы совсем иной разговор. Но тот до последнего стоит на своем, утверждая, что в покрове тьмы прячется страшный зверь.       Раздражает.       Наконец Крис пожимает руку Джина в ответ, крепко сжимая ладонь и легонько тряся в воздухе. Казалось, с плеч Хвана осыпался целый град тридцати килограммовых кирпичей, а звук их раскола о пол могли услышать даже спящие птицы. Одна проблема решена — этот идиот не свяжется с чертовым Ротвейлером. Хёнджин терпеть его не может, даже имя его вызывает приступ тошноты и отвращения.       — Отлично, — убрал он руку в карман и схватив со спинки дивана пиджак, попятился ко входной двери. — Не унывай и не кисни. Я со всем разберусь, а ты ложись спать. Завтра отпишусь тебе.       Чан немного отстраненно кивнул, провожая друга поникшим и задумчивым взглядом. Что-то в грудиной клетке не давало покоя и требовало остановить парня. Словно тучи над густым полем сгущались не по минутам, а по секундам, затмевая своей густотой солнечные блики.       — Джин, — окликнул он товарища, вынуждая того застыть в дверном проеме. — Ты не ввязался в это снова? Завязал же?       Огненный свет с подсвечников отбрасывал тени на лице Хвана, благодаря которым можно четко разглядеть играющие желваки и напряженные скулы.       Младший косо усмехнулся, мотая головой и делая еще один шаг назад.       — Тебе стресс все мозги сожрал, отдыхай.       С хлопком дом погрузился в тишину, а через приоткрытые окна слышалось ржание лошадей и постукивания копыт. Так он и уехал, взяв всю работу в очередной раз на свои плечи. А одинокому Чану оставалось только ждать и стараться не убивать себя тревожными мыслями и догадками. Теперь уж вдвойне.

***

      Птицы спрятались в свои гнёзда, а жители населенных пунктов в свои дома. Даже луна скрывалась за легкой дымкой облаков, выглядывая краешком, словно подглядывая за теми, кто не спит. Достаточно романтично и увлекательно, не так ли? Только вот, Феликс видел в этом лишь смуту, наивно преувеличенную и приторную, как мед. Так же навязчиво липнет к зубам, оставляя после себя потребность выпить воды, лишь бы убрать послевкусия сладости и вязкость слюны.       Пробираясь поздней ночью в сад собственной обители, парень старался не сильно шуметь, чтобы не разбудить спящих. Не хотелось никого видеть. Он не был уверен в том, насколько припозднился, но на счету это была вторая ночь, с момента, как он ушел с замка. Пропал на два дня, бродил черт знает где, и возвращается как ни в чем не бывало. Мог бы словить парочку тумаков от кого-нибудь, да вот только всем в этой обители было глубоко плевать на то, где он пропадает и вернется ли вообще. В доме обитало три человека, не считая самого Ли, а с недавних пор и вовсе четыре. Вокруг было чисто, ухоженно и спокойно — да вот только холод и одиночество так и сочились с трещин на старых стенах. Виртуозная скрытность хозяина и равнодушие жителей особняка не позволяли невидимым границам рухнуть. И даже при яркой заботе со стороны Чонина — он был один.       Существуют ли моменты, когда невероятно притягательный Ли Феликс был не одинок? Конечно существуют. По сей день пылятся глубоко в его сердце, закрытые на прочный замок в металлическом ящике. Туда уже давно никто не лезет, да и вряд ли изъявит желание.       Всё это было слишком давно. Намного раньше рождения Сумин, Чана и любого здесь присутствующего. Единственное, что сохранялось свежим — его безгранично невинное лицо и тело. То, что не в силах померкнуть или потухнуть. Даже время не изнашивает гладкую кожу.       Стоило парню шагнуть в длинный, жуткий коридор, освещенный несколькими свечами, как боль в лопатках вновь напомнила о себе, вынуждая остановиться и немного согнуться. Перетерпеть, выждать. Всё, что мог сделать Феликс в данный момент. Жалоб тоже не было — боль мучает тело по его же собственной вине.       Когда неприятное жжение отступило, парень перевел дыхание и пошагал дальше, к лестнице. В одиноком доме есть всего одна вещь, что ждет его преданно и верно из ночи в ночь. То, где он скидывает с себя приевшиеся к лицу маски и раздевает свою душу до гола. Никаких осуждений, никаких непрошеных взглядов. Только он, его боль и фортепиано, что способно воплотить его страдания во что-то весомое, осязаемое. Это уже вошло в привычку — стирать пальцы почти в кровь, сочиняя мелодию из нот, льющихся с самого сердца. А было ли оно у него?       Мир смертных был противным, жутким. Быть может, много лет назад Феликс восхищался этими землями, с упоением наблюдая за каждым ребенком и женщиной, да вот только ощутив реальность человеческого быта осознал, сколь жалок и потерян этот мир. Корысть и высокомерие были основными требованиями к выживанию, в ином случае тебя растопчут, как маленькую серую мышку. Нет места доброте и искренности — возмездие закон успеха. А яркий тому пример Кристофер Бан Чан — человек с большим сердцем в маленьком теле, да несчастной судьбой. Родиться добрым равняется родиться слабым и никчемным. Вот каков закон смертных; отбросим формальность — даже на родине, откуда Феликс прибыл сюда, все были переполнены фальшью и лицемерием. До ужаса жаль и тоскливо, что Ли пришлось срубить свои невероятной красоты крылья, как в прямом, так и в переносном смысле.       Поднявшись на второй этаж, взгляд уже не цепляется за липкую тьму, таящуюся в углах коридора. Привык. Картины, что при дневном свету искрились божьей красотой и приковывали к себе всё внимание, сейчас следили за каждым его движением, как хищник за добычей. Замок был богат и красив, но ночью с него спадала вся иллюзия и маскировка, обнажая свое истинное уродство. Каков хозяин, таковы и его покои, верно?       Широкая дверь слева вынудила Феликса замедлить шаг, а после и вовсе остановиться. Не видел её два дня. Была ли она всё ещё здесь или сбежала, прячась где-то в потемках леса?       Мысли роились как пчелы, жаля остаток терпения и вызывая непреодолимое желание смахнуть их рукой. Какая ему вообще разница? Он похитил её. Закрыл в стенах этого замка, лишая прежних радостей и привычного быта. Эгоист в ангельском облике, так? Неужели эта планета обнажает твою истинную сущность? Раскрывает спрятанные глубоко желания и мысли, развращает на необдуманные и импульсивные поступки. И мог ведь придумать историю, чтобы отбелить себя и свою репутацию: «Тебе грозит опасность, а я твой рыцарь на белом коне». Да только самому тошно от таких мыслей. Зачем бежать от правды? Похитил он её из-за своего упрямого и эгоистичного желания. Была, конечно, своего рода необходимость, да только и она была формальностью. Основная причина — проще некуда.       Не сдержавшись, он все же отступает на несколько шагов, вставая напротив двери. Если сбежала, то её выбор. Похищение не добродетельность, но и он не разбойник, чтобы отнимать у девушки даже кислород.       Обхватив золотую ручку тонкими пальцами, он слегка надавливает, толкая дверь осторожно, чтобы не вызвать у той скрип. Сквозь небольшую щель видна огромная кровать, а на ней бугорок под одеялом. Спит. Осталась в замке.       Шагов не было слышно совсем, словно он летел по воздуху. Феликс часто слышал возмущения от давнего знакомого, а-ля: «— Прекрати подкрадываться, пугаешь каждый раз!». Но он ничего не мог с собой поделать — ходить тихо не исчезающая привычка. Даже будучи в родном доме, совсем маленьким, любимым занятием была слежка, как бы жутко это не звучало. Маленький Ли наблюдал за людьми, изучая их поведение и привычки, — старался повторить их и быть похожим.       К чему же это привело?       Девушка дернула рукой и почесала свой лоб, заставляя Феликса застыть на месте с выпученными глазами. Повернув голову на другой бок, она отвернулась от мужской фигуры, нависающей над ней тенью в ночи. Судя по всему, луна все же вышла со своего укрытия, стоило ангелу вернуться в дом. Даже ей не хотелось пересекаться с этим черствым и эгоцентричным персонажем.       Когда в комнате вновь повисла гробовая тишина, Ли обошел кровать, усаживаясь на корточки прямо перед лицом мирно сопящей Сумин. Ресницы подрагивали, а пальцы на руках то и дело дергались. Тревожный сон. Феликсу не нужно было даже предполагать, что вызвало в ней тревогу.       Он сам.       Удивительно, что она сама не вспомнила его несколько дней назад, когда застала врасплох посреди ночи. Увидела обнаженную душу, неотрывно вслушивалась в каждую ноту и прожигала взглядом его спину. Предстань он перед ней нагишом, без единого куска ткани на теле — было бы не так неловко и досадно. Феликс был уверен в тот момент, что выколет ей глаза и оторвет уши, лишь бы преподать урок о личном пространстве. Он не любит, когда в ту комнату ступают чужие ноги и заглядывают нежеланные глаза. Нечего смотреть, нечего слушать. Но чудом самоконтроля, он смог напомнить себе, что девушка в полнейшем замешательстве и проснулась совсем недавно. Разговор вышел сухим и оставил в глубине души отпечаток непрошеного раздражения и неприязни. Хотя поселились эти чувства в глубине его души очень давно.       Шоколадные волосы в ночи отдавали синим. Хаотично рассыпались по постели и лезли в женское лицо. Шелковые и мягкие. Хотелось протянуть руку и узнать, действительно ли они такие. Рука невольно потянулась, но взгляд парня зацепился за деревянный крестик, спрятанный в тонких волосах. Символ безопасности, защиты и беспрекословной веры. Охраняет её покой.       Губы скривились в улыбке, а рука вернулась на колено, помогая встать на ноги. Ему здесь нечего делать. Если девушка так верит в силу божью, то она, вероятно, глупа и крайне неосознанна. Как ей может помочь тот, кто не в силах спасти самого себя? Откуда они вообще берут верования, что бог всемогущ? Один лишь Феликс знал, что слабее существа не отыскать. Бог умер — а с ним и сила. Все молитвы и просьбы исчезают в воздухе, сливаются с облаками и не достигают своего получателя. Знали бы смертные, каков бог на самом деле, вряд ли бы строили церкви и посвящали бы тому баллады.       Осторожно вытащив крест со спутанных волос, он убрал его в карман своих шорт. Тяжело отвести взгляд. Она приковывает к себе. Хочется смотреть до тех пор, пока её сказочный воображаемый мир не рухнет отчаянием и одиночеством. Феликс с радостью показал бы ей, что такое бог и на что он способен.       Дверь медленно закрылась, закрывая вместе с Сумин маленькую тайну Ли. Он никому не скажет для чего поместил в эту комнатушку, а она не узнает о том, что эта ночь стала порождением новой привычки.        Человеческой привычки.       Поместье было старинным. Когда ангел его нашел, оно было заброшенным и пустым, как и его душа. Воспоминания хранились глубоко в сердце, скрытые от чужих глаз, как и пыльное расстроенное пианино в дальней комнате кирпичных стен. Удивительно, что в такой глуши был столь огромный и когда-то шикарный особняк. Одинокий, пыльный и никому не нужный. Никто даже и не возвращался сюда, после ухода, а быть может и побега. Не было дела до холодных стен. И как ведь иронично, что его отыскал такой же одинокий и брошенный Ли Феликс.       Он уселся на свое излюбленное место, проводя рукой по корпусу музыкального инструмента. Спасательный круг посреди океана. В водную гладь он не позволит утонуть, будет держать на плаву до тех пор, пока и сам не исчахнет. Но разве в шторм он будет в силах защитить и спасти? Огромные волны реальности бьют так сильно, что даже круг не в силах противостоять атакам.       Тишину прервал минорный аккорд.       Ли любил минорные песни. Он чувствовал связь с ними. Если бы кто-то однажды попросил его описать самого себя мелодией, то он сыграл бы Вальс смерти. Конечно глупо предполагать, что кого-то мог бы интересовать такой вопрос, но тем не менее Феликс знал ответ.       Не став терять время впустую, он принялся ударять по клавишам. Хотя к чему эта спешка? Времени у него достаточно. Музыка сию секунду ударилась о холодные стены, разбиваясь на маленькие кусочки и мелодия смешалась с эхом. Хаос и смятение. Полная потеря. В этом вальсе нет того, кто сможет прикрыть тебя, если ты допустишь ошибку. Этот танец и есть ошибка.       Нескончаемая спешка успеть прожить свою жизнь не зря. Стремление стать кем-то большим, чем просто «я». Для чего? К этому ли ты стремился, Ли Феликс?       Мечта почувствовать себя человеком в какой-то степени сбылась. Ведь вот он, среди людей, играет на фортепиано, изливая свою душу так, как не излил бы ни один ангел. Всё же есть сторона человеческого быта, что не была изуродована фальшью и надменностью. Искусство.       Ли встречал разных творцов: художников, музыкантов, поэтов и даже цирковых артистов. Каждый из них запомнился ангелу по-своему, а что-то он даже у них и позаимствовал. К примеру: страсть к музыке. Сплетаться с нотами в страстный, а порой меланхоличный танец — достаточно красиво, но недостаточно легко. Есть в этом увлечении стремление и поиск. А что искать, Феликс сам не до конца понимает.       Того парня, кажется, звали Виктор. Они повстречались на границе Венгрии, около шестидесяти лет назад. Ли бродил по неизведанным землям в поисках нового пристанища, оглядывал каждого прохожего. Не терял надежды увидеть протянутую руку помощи. Но все проходили мимо и даже не награждали парня взглядом. Пока он не прибрел к бродячему, пожилому музыканту. Вряд ли сейчас Ли хотел бы видеть старика, но точно бы не отказался от беседы. Как не крути, первая изученная ангелом мелодия, являлась священным произведением непризнанного гения.       Боль в спине пронзила тело, вынуждая дернуть рукой и скривиться. В момент, когда Феликс только набирал обороты и уходил в некий транс, режущее ощущение в лопаткой заставило прожать не ту клавишу. Парень сгорбился, шипя от боли и по комнате разлетелся звук музыкальной фальши. Такой же неприятной, режущей слух, как голоса незваных гостей. Один из них, кстати говоря, сейчас заглядывал в щель комнаты.       — Чего тебе, Чонин? — грубо вякнул он низким голосом, поворачивая голову в его сторону через плечо.       На лице младшего промелькнул испуг. Ян не понаслышке знал о гневе хозяина замка, но по сей день не мог привыкнуть. Проглотив ком в горле, он собрал всю волю в кулак и перешагнул порог комнаты, подходя ближе к злому и страдающему от боли ангелу.       — Я хотел поговорить, но… — Он встал слева от Феликса, не отнимая сочувствующих глаз. — Позволь провести тебя до твоих покоев.       Ли грубо отмахнулся, поднимаясь на ноги и обходя Яна стороной.       — Я не нуждаюсь в помощи, — сказал он, после чего вновь скорчился, придерживаясь рукой о стену. — Тебе пора запомнить, что в эту комнату вход воспрещен всем, кроме меня, Айен.       Несмотря на желание казаться строгим и злым, Чонин почувствовал, как напряжение в воздухе пропадало. Он привык к перепадам хозяина. Сначала мог задаривать вниманием и заботой, а в другой день игнорировать и избегать. В этом весь Феликс. Потерянный, побитый судьбой и уставший. Но нисколько не озлобленный. Озлоблен был его друг, что покинул этот замок несколько лет назад, не больше семи уж точно. Всегда доброжелателен, благороден и уверен в своих словах. Да только, скрывается все это каменной маской, что рано или поздно треснет так же, как и сердце всех, кто повстречался ему на пути.       — Пошли, я помогу, — Ян подлетел к сгорбленному ангелу и закинув его руку на свое плечо, потащил по мрачному коридору к его спальне.       Дверей было много, все закрыты. Их можно открыть легко — повернуть ручку и толкнуть старое дерево, а быть может сначала прокрутить ключ. Но в этом нет никакой тягости, всё делается легко и быстро. Зато Ли не открывался никогда. Ни внешне, уж тем более внутренне. Все в это замке были благодарны ему за спасение и уважали, только вот сам ангел никогда не верил их словам и действиям. Искал подвох, избегал. Что уж там, он изначально противился принимать их под эту крышу. Требовал найти дом потеплее, ведь впереди вся жизнь, одинокий падший ангел не сможет предоставить им то, что им необходимо.       Подойдя к двери Феликса, взгляд Чонина устремился на подоконник прямо перед его комнатой. Белый, хитрый и всегда наблюдательный кот, внимательно следил за каждым их движением. Глаза были насмешливыми, словно вся картина только забавляла ленивого наглеца.       — А разве Лимбо не должен был отправиться в столицу? — обратился Ян к Феликсу, на что поймал непонимающий взгляд.       — Лимбо?       Младший вновь перевел взгляд на подоконник, но на нем уже никого не было. Вот засранец.       Сам Ли ведь до сих пор не в курсе, что теперь их стража зовут Лимбо. На самом деле никто, кроме Феликса не знал настоящее имя кота. Кто-то и вовсе был уверен в том, что имени у пушистого хулигана нет. А потому в этом доме он был просто стражником. Хранитель.       — Я про кота.       Закрыв за собой дверь, Ян помог ангелу сесть на край кровати, придерживая его за локти. Впервые боль его была настолько сильной, что он не мог свободно двигаться. Младший уже давно привык к склонностям мазохизма со стороны хозяина обители, да только вот наблюдать спокойно за этим не мог. Он прошел к прикроватной тумбе, доставая длинную спичку. Чиркнув несколько раз по коробку, Айен поднес огонь к свечам в канделябре и комната немного осветилась.       Феликс снял с себя рубашку и повернулся полу боком к зеркалу, с расстояния рассматривая свои раны. Между лопатками выглядывали острые кончики крыльев, не покрытые перьями, а тонкие струйки крови стекали в самые штаны. И месяца не прошло, слишком быстро.       Тяжелый вздох вылетел с груди. Придется снова вырывать, как только появится, за что схватиться. Сколько лет он продолжает мучать себя и свое тело этим ритуалом? Семьдесят? Сто?       Больше.       С момента, как он только ступил на эти земли. С первого дня падения. Он не видел своих крыльев уже добрых сто пятьдесят шесть лет. Даже не помнит, какой окрас у них был. Лишь несколько растущих перьев напоминают чистоту белых ворсинок. Да только грязи в самом ангеле больше, чем в любом демоне.       — Ёнбок… — обратился к нему младший.       Свечи в комнате внезапно погасли, и Чонин мог поклясться, что увидел голубой блеск глаз в этой темноте. Воздух сперло, а по полу прошелся сквозняк, вызывающий табун мурашек. Не то, чтобы Чонин заставал такой момент впервые, но он точно не привык к внезапным скачкам агрессии от хозяина поместья. Младший совсем забыл о первом правиле старых стен…       Ян невольно спрятал ладони в рукавах рубашки со свободным рукавом, и низко поклонился.       — Прости, Феликс.       Пробивающая до дрожи синева глаз постепенно потухала, но напряжение повисшее в комнате никуда не исчезло. Взгляд Ли потух, но чувствовался каждым волоском на теле. И продолжалось бы это ещё долго, если бы не очередная вспышка боли, вынудившая его дернуться всем телом, жмуря глаза. Комната вновь осветилась светом огней, а сквозняк убегал, словно и не появлялся. Застань такое обычный селянин, потерял бы дар речи и требовал бы сжечь на костре, за богохульство и черную магию. Только вот богохульничал прислужник божий, падший от его же рук.       Чонин не долго думая подошел к ангелу, разглядывая рану на спине. Прорезающиеся голые крылья оттягивали немного выпуклую и посиневшую кожу, а густая кровь стекала по позвоночнику, вызвав мурашки по всему телу. Представить страшно, через какие муки проходит парень.       Ли тяжело дышал, а на лбу стекали испарины. Сам осознает, насколько всё плохо. Но не в первую ему переживать этот болезненный ад. Мог бы и сам остановить всё, прекратив вырывать свои густые и невероятно красивые крылья. Дать им шанс на жизнь, тот, которого жаждал сам Феликс. Получить последний шанс вернуться на небеса.       — Сколько ещё ты планируешь издеваться над собой? — тихо спросил Чонин, вставая напротив ангела.       Голова его была опущена, а плечи напряжены и слегка подрагивали. Лицо побледнело и поникший взгляд ярко кричали об изнеможении. Он нуждался в покое. Его тело уж точно.       Но это Ли Феликс. Он слишком уверен в своих убеждениях, чтобы переступать свои принципы.       — До тех пор, пока на их месте не появится дыра, — сухо ответил он низким и слегка охрипшим голосом.       Взгляд младшего стал напряженнее, а в молодых, ещё совсем зеленых глазах наконец промелькнула та самая мудрость, наработанная опытом короткой жизни. Ян никогда не был глуп. Только вот детская маска иногда давала отголоски в сознании мальчишки. Смотреть на то, как ангел вырывает свои крылья — равнялось пытке. Будучи пятилетним сыном нежной женщины, Айен мечтал отрастить себе красивые и белоснежные крылья, чтобы забрать с собой мать и брата подальше от зловония смерти и бесконечной опасности. Туда, где закаты были красивее вычурных картин, а рассветы бодрее любых сельских мероприятий. Лишь бы не оставлять родных в пучине гибели.       Не то, чтобы Чонин винил всех вокруг в своей нелегкой судьбе. Вовсе нет, в первую очередь все произошло так, как было предначертано. На это никак не повлиял бы толстый аристократичный старикашка или пьяный торгаш со столичного рынка. Нет. Они не виноваты. Виноваты простые селяне, что видели маленького, худого и хромающего мальчика, держащего за руку своего старшего брата. Даже не смотрели на них. Спешно отводили взгляды и занимались своими делами, игнорируя.       Наверно поэтому, Ян и захотел остаться в этом замке, пропитанным ненавистью к людям. Знал, что может разделить этот грех с тем, кто каждый день грешит такими же чувствами.       Младший сделал шаг вперед, вставая ближе к ангелу. Он вытянул из рукава руку, тыкая пальцем в голую грудь Феликса, и внимательно следил за его глазами, исподлобья прожигающие его.       — У тебя уже дыра, — тихо ответил он, не убирая руки. — вот здесь. А тем, что ты мучаешь себя и свое тело, ты делаешь ее только глубже и чернее. Тебе ведь больно…       Ли не стал слушать его бесполезный монолог до конца, грубо ударяя его по руке. Чонин слегка отшатнулся, но глаз не отвел. Принимал удар твердо и уверенно.       — Мне всегда больно, — раздраженно прошипел он. — Убирайся отсюда.       Феликс любил в Айене одно простое качество: покорность. Он был умен и ему не приходилось повторять дважды. А потому, Чонин уже скрылся за дверью, со скрипом закрывая её. Ли уважал в нем ум, рассудительность и верность. Только вот последнее было грязной фальшью, ангел был уверен в этом. Нет ни одного существа, способное довериться грешному созданию, выгнанному с небес.       Он рассматривал танцующие от ветра огоньки в канделябре, представляя себя одним из них. Свободный, пылкий и такой не вечный. Пляшет и пылает до тех пор, пока воск не растает и конец не отнимет жизнь. Даже у беззаботного огонька было то, о чем Феликсу остается мечтать. Он готовив взмолиться тому, кто прогнал его, заставил страдать на этих землях.       Готов молить бога о конце всех этих мук.