Thirdly (1.2)

Всё изменилось с последних событий. День больше не начинается с кофе за завтраком или утренней тренировки. Открыв глаза, ненавидишь солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы. Первые мысли — о копании в себе, о прошлом. Саморазрушение. Каждый справляется с этим по-своему. Анна уже давно заклеила окна чёрной изолентой и перестала выходить из комнаты. Первое, что она делает утром — садится за рабочий стол, перебирает какое-то барахло Лео в ящике. Затем аккуратно раскладывает всё по местам, не смеет тревожить чужой беспорядок, пусть он больше никому, кроме неё, не нужен. Из следующего ящика с двойным дном она достаёт кожаный блокнот и, не изменяя своей рутине, уже месяц листает страницы. Детальные зарисовки бомб, мин и гранат сопровождаются длинными, подробными записями. Лео был чёртовым гением — скромным, неуверенным в себе, но гением. Обычный блокнот с чертежами, казалось бы, не требовал тайника. Но стоило открыть его с конца — и он превращался во что-то сокровенное. Множество портретов Анны, нарисованных от руки. Маленькие пометки рядом: описания её особенностей — внешности, привычек, характера. Она ненавидела себя за эти рисунки. За то, что никогда не воспринимала его слова всерьёз. И что, наверное, хуже всего — после смерти Лео он стал для неё самым родным человеком. В его комнате она чувствует себя ближе к нему, чем когда-либо. И от этого становится невыносимо. Остаток дня Анна работает. Копается в пробирках, будто находит в этом забвение. Это единственное, что ещё может её будоражить. Кира с утра принимает ледяной душ — считает, что это наполняет её силой. Последний месяц она почти не спит. А с рассвета до заката тренируется на износ. То, как она действует, недостойно. Нужно быть лучше. Быстрее. Точнее. Внимательнее. С ней в команде — риск для всех, потому что она снова и снова допускает ошибки. К концу дня её ноги ноют от усталости, а ладони кровоточат от лопнувших мозолей. Под глазами — почти чёрные синяки. Когда руки уже не держат винтовку, а шея затекает до боли, Кира добирается до казармы и в буквальном смысле падает в кровать. Замирает на пару часов, пока кошмары снова не вытаскивают её из сна. Спустя месяц абсолютного бездействия капитана Макс и Константин покинули команду. Их запрос о переводе на базу в Нью-Йорке быстро одобрили, и они уехали в тот же день. Кажется, даже Дмитрий об этом ничего не знает. Утро капитана безжизненное. Он, похоже, глубже всех зарылся в свои мысли. Его мышцы уже почти забыли, каково это — держать в руках оружие. Открыв глаза после долгой ночи, он молча смотрит в потолок. Размышляет. Как бы всё сложилось, если бы он тогда доверился своему чутью? Он чувствовал неладное, но, затыкая сомнения, просто выполнял приказы. К обеду Дмитрий встаёт, одевается и выходит во двор базы. На территории института есть небольшая церковь. Внутри прохладно и слегка сыро. В нос сразу ударяет дымный запах ладана и жжёных свечей. Как и в предыдущие дни, у него назначена исповедь. В исповедальне у стены храма пастор уже ждёт его. Кабинка разделена перегородкой. Для широкоплечего солдата она слишком тесна, но он сжимается, проходит внутрь и садится. — В чём ты хочешь покаяться сегодня? — голос священника звучит громко, отдаваясь эхом в деревянных стенах. — Пастор… все предыдущие дни я каялся в убийстве. Они были нашими противниками в той миссии, но… я говорил много и о смерти Лео, — Дмитрий начал говорить не сразу. Несколько минут он подбирал слова. — Сегодня я хочу покаяться в своих мыслях. — Продолжай, сын мой. — Мне нужен совет. Я каждый день думаю о том, что был недостаточно внимателен. Тогда, в тот день… Я прошёл мимо аэропорта, хотя чувствовал, что что-то не так. Меня насторожило, что нас не пускают внутрь, но я не стал проверять. Не осмотрел самолёт перед погрузкой груза. Подверг опасности всю команду. Я — плохой капитан. — Что ты делаешь, чтобы исправить это? — пастор задал вопрос, который сам напрашивался, но он застал Дмитрия врасплох. Что я делаю? Ничего. А могу ли я что-то сделать? — Хорошо, что ты осознаёшь свои ошибки. Это первый шаг к искуплению, — священник говорит спокойно, понимая его молчание. — Но осознания недостаточно. Ты должен действовать. Несколько минут они молчали. Затем пастор начал читать молитву, прося Бога помочь прихожанину на пути к исцелению. Закончив, он вышел, оставив Дмитрия одного, наедине с собой. На улице капитана уже ждал один из его новых солдат. — Вы свободны? Сегодня утром прибыла профессор Донован. Она ожидает вас в своём кабинете, — доложил Ян. Молодая женщина средних лет предпочитала держать шторы в своём кабинете распахнутыми настежь. Ожидая Дмитрия, она сидела за рабочим столом и перебирала отчёты за последний месяц своего отсутствия. С виду казалась спокойной и сосредоточенной, но мелкие детали — резкие движения при перелистывании страниц, поправление очков каждые полминуты, непрекращающееся щёлканье колпачка от ручки — ясно выдавали раздражение. Профессор была недовольна. Отчёты были несвязными — словно школьника заставили писать сочинение о вымышленной вселенной. Каждый день описывался как скупое выполнение обязанностей низкосортного солдата. Прогресс базы — нулевой. На все задания, будь то мелкие или важные, отправляли плохо подготовленные команды. Имени Дмитрия и его отряда не было ни в одном документе. Оставь базу Донован ещё на месяц — и от неё ничего бы не осталось. С ленивым стуком в дверь вошёл капитан. Он тут же встретился со злым взглядом женщины — но, казалось, это его нисколько не беспокоило. Что злило Донован ещё сильнее. Она потянулась за портсигаром, лежащим рядом. Зло скривилась, обнаружив в футляре лишь последнюю сигарету, а в пепельнице — гору пепла и окурков. Видимо, она даже не заметила, как скурила почти всю пачку, нервно переходя от одной к другой. Дмитрий всё ещё стоял в дверях, молча наблюдая за ней, пока не дождался разрешения войти. — Садись, — скомандовала она. Отъехав на стуле к мусорке, профессор высыпала пепел из переполненной пепельницы. Когда капитан устроился на стуле напротив, Донован протянула ему два листа, скреплённых скрепкой: — Объясни мне, что это? — Отчёт, — коротко ответил Дмитрий, мельком глянув на листы. — Отчёт о том, как солдаты чистят картошку и моют полы в казарме, — фыркнула она. — Вы издеваетесь? Вы за месяц умудрились превратить серьёзную военную базу, с заданиями высшей важности, в детский лагерь, где малолеткам моют задницу с мылом?! — глаза Донован налились злостью. Она чуть не швыряла в него отчёты и папки. — Этими бумажками ты можешь разве что зад подтереть! Дмитрий молчал. Он не знал, что ответить — и хотел ли вообще. Слова профессора только подтвердили то, что он давно чувствовал: он — никчёмный капитан. — Чем занималась твоя команда всё это время? — Донован понизила голос, но в нём всё ещё слышалась злость. Каждое слово било по нему, как выстрел. — Тренировками, — наконец, ответил он, помолчав. — Какие успехи? — Каждый хорош по-своему. Как всегда. — А как справляются новые члены команды? — Отлично. Уже сработались с остальными. — С какими «остальными»? С Анной, которую никто не видел на базе несколько недель? С Кирой, которая, между прочим, единственная из вас всех каждый день посещает тренировочный зал? Или с Максом и Константином, которые перевелись на другую базу — подальше от тебя? — Дмитрий замер в недоумении. На лбу его будто бы проступил немой вопрос. — Ты даже не в курсе?.. Ты совсем забросил команду? Зачем тогда нам держать и кормить на базе лишний, бесполезный рот? Зачем ты тут торчишь? Донован и не подозревала, сколько раз он задавал себе тот же вопрос — и каждый раз не находил ответа. Пока копаешься в себе — это одно. Но когда кто-то в лицо говорит тебе твои же мысли, всё становится куда реальнее. Это уже не только твоя внутренняя проблема — это отражается на других. — Может, твой отец ошибся, когда доверил тебе это задание? — фраза выдернула Дмитрия из раздумий. Упоминание отца всегда было для него триггером. Но в этот раз в словах Донован прозвучало нечто новое: впервые в одном предложении с отцом появилось слово «доверие». — Видимо, стоит передать задачу более собранной и заинтересованной команде. Папка с красным штампом «Засекречено», лежащая перед ним, вызывала тревогу. Дмитрий преодолел внутреннюю борьбу, прежде чем потянулся к ней. Донован остановила его, прижав папку ладонью к столу. — Ты не можешь смотреть, если не собираешься взяться за задание. Он уверенно кивнул — и открыл её. За дверью капитана ждал Ян. Это застало Дмитрия врасплох. – Ты всё ещё тут? – спросил он, проходя мимо. – Я знал о задании и решил дождаться вас и ваших указаний. Капитан задумался о чём-то своём. – Значит, ты теперь прикомандован ко мне? – спросил он наконец. – Похоже на то, – кивнул Ян, шагая рядом. – Профессор считает, что вам нужно «освежить практику». – А ты — моя свежесть? – усмехнулся Дмитрий, но в голове звенела усталость. – Нет. Я просто напоминаю вам, что вы ещё живы. Сказано было без пафоса. Просто. Ровно. Дмитрий взглянул на него с интересом — в глазах промелькнула тень. – Будешь напоминать каждый день? – Если понадобится. Разговор на этом исчерпал себя. И всё же — молчание и само присутствие Яна уже становились напоминанием: он жив. Они молча дошли до тренировочного зала. Внутри царила суета. Солдаты, погружённые в тренировку, переговаривались между собой, но в основном слышались лишь удары и тяжёлое дыхание. Когда за спиной капитана захлопнулась дверь, зал замер. Резкий запах пота и духоты ударил в нос. Холодный свет ламп бросал осуждающие тени на лица. Дмитрий чувствовал каждый взгляд, узнавал каждого из них. Ян, напомнив о своём присутствии, шагнул вперёд, и словно расторгнув невидимые цепи, капитан двинулся за ним. В ту же секунду все в зале вернулись к своим занятиям, и пространство снова наполнилось звуками тренировки — ритмичными, живыми. В конце зала стояла Кира. Заметив капитана, она замерла. Её охватили удивление и тревога. Когда он направился к ней, девушка быстро вернулась к избиению борцовской груши, делая вид, что не заинтересована. – Кира, – тихо произнёс он, словно здоровается. – Капитан, – таким же тоном ответила она, не оборачиваясь. – Могу чем-то помочь? – Нам поручили задание. Через две недели. Девушка на секунду застыла. Всё ещё не поворачиваясь к нему, будто не находя в себе смелости встретиться взглядом. Боясь увидеть в его глазах разочарование… или злость. – Не думаю, что я готова. – Я понимаю твоё недоверие. Я его заслужил. И не смею настаивать. Но твоё присутствие напомнит, что мы всё-таки команда. – Нет, вы не понимаете, – резко отрезала Кира и вновь сосредоточилась на тренировке. Этим она ясно дала понять: разговор окончен. Дмитрий ещё немного постоял рядом, затем отступил и вернулся к Яну. – Думаю, вам не помешает дневная тренировка, – заметил тот. Капитан молча кивнул. Они поднялись на отдельно стоящую тренировочную площадку. Их окружал шум, но в тот момент, когда Ян встал лицом к капитану в нескольких шагах и сцепил руки за спиной, всё вокруг будто растворилось. Дмитрий расценил его сдержанность как вызов. То, как Ян внимательно следил за каждым его движением, раздражало. Мужчина не воспринимал его всерьёз. После недавних слов солдата всё это казалось проверкой от профессора — не вышел ли Дмитрий из строя? Достоин ли вновь доверия? Ян это уловил. Но остался спокоен. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не льстит мысль: капитан всерьёз допускает, что он может быть проверкой. Ян был моложе, без высокого звания, не такой опытный. Но если Дмитрий думает, что он способен его проверить — значит, он покажет, на что способен. Начало боя затянулось. Никто не хотел быть первым. Ян взял инициативу и сделал первый удар — размашистый, в блок. Реакция капитана была быстра — мастерство не пропьёшь. — Перевёлся с другой базы? — вдруг спросил Дмитрий, явно из любопытства. — Из Японии, — коротко кивнул Ян. — Не знал, что у нас там есть база. — Теперь знаете. Спокойствие напарника выводило капитана из равновесия — не раздражало, но цепляло. Он не говорил о себе, не раскладывался. Лицо спокойное, почти непроницаемое. Дмитрий знал — это не поза. Это привычка. Заводская настройка. Их тренировка не была агрессивной. Движения — точные, местами грубые, но уверенные. Никто не поддавался. Ян хотел показать: он достоин быть в команде. Дмитрий — доказать, что его рано списывать со счетов. Капитан перехватил инициативу. Удар пришёлся в рёбра Яна. Тот отшатнулся, но удержался на ногах. Не успев восстановиться, он попытался отзеркалить удар, но Дмитрий был готов. Он перехватил руку, прижал Яна к себе. Ближе, чем нужно было по тактике. Тело Дмитрия источало жар. Ян посмотрел в глаза — спокойно, упорно, будто искал ответ. Капитан ощутил странное напряжение. Не боевое. Ян не отводил взгляда, не рвался вырваться. Дмитрий отпустил, толкнув его в плечо. Тот лишь качнулся, не падая, массируя руку. — Ты не боец, — бросил капитан. — А вы не командир. Пока что, — прозвучало без вызова, но с интересом. Это задело. Не в плохом смысле. Дмитрий атаковал первым, Ян увернулся. Быстро. Ловко. Мужчина ударил локтем в грудь — несильно, но достаточно, чтобы сбить темп. Ян в ответ пнул его по ногам — безрезультатно. Дмитрий схватил его за руку и, перекинув через плечо, прижал к полу. Навис над ним. Их взгляды снова встретились. Упрямые. Тишина. Влажный лоб. Сжатая челюсть. Ян раскинул руки, закрыл глаза и… усмехнулся. Когда он открыл их, Дмитрий тоже улыбался. — Наконец-то, — сказал Ян. — Вы начали чувствовать. Это хороший знак. Капитан промолчал. Но внутри что-то сдвинулось. Он подал солдату руку. Тот встал. Дмитрий вытер лоб краем футболки, обнажив стальной пресс. Ян отметил это взглядом и кинул ему полотенце с лавки. Дмитрий, принимая, сказал: — Ты странный. — Вы тоже, — ответил Ян, закидывая своё полотенце на шею. — Но это неплохо. Следующие дни прошли за усиленными тренировками. Каждый пытался наверстать упущенное с капитаном. Ян молча, но упорно шёл до конца, не давая себе поблажек. Дмитрий замечал, как тот не теряет сосредоточенности, как будто для него всё это — не просто физическая подготовка, а нечто большее. Анна, напротив, отказалась от участия в заданиях и почти не выходила из комнаты. Дмитрий чувствовал тревогу, но не настаивал — сестре нужно было время. Он верил: она справится, просто пока ещё не готова. Профессор Донован приставила к Дмитрию ещё одну команду. Новая группа приняла это неохотно. Их капитан был явно раздражён, что теперь подчиняется другому. Дмитрий больше не вызывал доверия, как прежде. Для большинства он стал фигурой сомнительной — человек, исчезнувший на месяц, с чужаками в команде и без объяснений. Но никто не осмеливался ослушаться приказа. Рисковать местом и отношениями с верхушкой — слишком высокая цена. Поэтому они приходили. На тренировки. На разборы. Сдержанные, холодные, недоверчивые. В такой атмосфере каждый день казался боем — за авторитет, за доверие, за право быть услышанным. Дмитрий не искал признания, но его действия говорили за него. Он не позволял себе слабости. И всё больше тех, кто в первый день встречал его молча и с каменным лицом, начинали обмениваться с ним взглядами, а иногда даже кивать в знак уважения. На третий день, когда солнце клонилось к закату и зал постепенно пустел, к Дмитрию подошла Кира. На ней была форма — застёгнутая до горла, как броня, будто защищала от слов и взглядов. — Я еду с вами, — сказала она, твёрдо, прямо, без привычной холодности в голосе. Свет в зале был тёплым и мягким, скользил по её лицу, словно пытался смыть усталость. В глазах Киры не было сомнений. Только решимость. Сильная, устойчивая — такая, которую нельзя спутать ни с упрямством, ни с порывом. Она не ждала ответа. Просто сделала шаг в сторону, собираясь уйти, будто знала — возражений не будет. Их взгляды пересеклись. В этот момент молчание между ними сказало больше слов. Кира вернулась. — Похоже, мне наконец повезло с командой, — говорит Ян спокойно, но взгляд его задерживается на Дмитрии дольше, чем нужно. Почти изучающе. Кира молча смотрела на него, стараясь не нахмуриться. Ян теперь постоянно ошивался рядом с Дмитрием. Будто специально. Будто проверял границы. И почему-то это начало её раздражать.