1.

Им Хаён сидела в своем разваливающемся доме рядом с матерью, ожидая приготовления рамена. Почти 11 часов вечера. Темнота окутывала улицы, проникая в дом, в котором не горел свет от нехватки денег на электричество. — Хаён, ты когда прекратишь работать допоздна? Тебе всего 19 лет, а ты только и делаешь, что работаешь. Прекращай, ладно? Пообещай матери! — Джиок сидела, листая какой-то старый журнал, и ворчала на свою дочь.  — Благодаря мне этот чёртов дом всё ещё не разрушился, благодаря мне у нас есть деньги хотя бы на еду, благодаря мне Чонсу может ходить на шахматы! Я могу перечислять так до утра! Но, прости, мне вставать в 7 часов, чтобы снова идти на работу, так что я предпочту сон нашим ругательствам. Спокойной ночи, мама, — Почему она вообще должна это объяснять? После того, как Юнсо переехала в Штаты, Хаён работала с раннего утра до поздней ночи, не обращая внимания на усталость. Старшая сестра уехала, оставив семью без гроша. Она была не обязана оставаться ради нас, но бросать болеющую мать с 17-летней школьницей и братом-шестиклассником — просто отвратительно. Конечно, ни о каком высшем образовании и речи не могло идти. Хаён даже в школе не доучилась, так как пришлось работать.  А кто ещё будет обеспечивать семью? Мать, которая еле передвигается по дому? Брат, которому недавно стукнуло 12 лет? Два года назад жизнь девушки перевернулась.  Она ненавидела сестру. Мать постоянно их сравнивает: «Юнсо переехала в Америку в 22 года, а ты в 19 работаешь официанткой за копейки. Юнсо учится в престижном университете, а ты чем занимаешься? У Юнсо появился парень, а у тебя?» Всё про Юнсо, всё про Юнсо.  — Хаён! — мать недовольно произнесла моё имя, но я не обратила внимания и просто направилась к своей кровати. Если можно было назвать её кроватью — на самом деле, это был всего лишь матрас, лежащий на полу, и одеяло. Я прижала колени к груди и погрузилась в тяжёлые раздумья о своей жизни. Мне 19 лет. Я не живу, а просто существую — работаю, работаю и снова работаю. Когда это закончится? Когда я смогу хотя бы на мгновение почувствовать, что моя жизнь имеет смысл? Наверное, всё продолжится так, пока мать не уйдёт из этой жизни, и я останусь одна со своим братом с этим пустым чувством внутри. Тоска охватывает меня, но я не могу вырваться из этого круга. Мне не хватает сил, чтобы изменить что-то. У меня нет ни времени, ни возможности что-то сделать, и, может, я не настолько сильна, чтобы бороться с этим. Я мысленно перебираю события последнего времени, но они кажутся такими чуждыми, такими отстранёнными, как если бы это происходило с кем-то другим, а не со мной. Кажется, что я просто стою на месте, скована своими собственными страхами и обязанностями. Почему другие могут быть счастливыми, а я нет? Я взглянула на Чонсу, который, усевшись на пол, старательно собирал какой-то пазл, найденный под диваном. Грусть сжала грудь, но я молча проглотила её, не позволяя брату увидеть, что творится у меня внутри. — Эй, как там школа? Мы что-то давно не болтали… Может, ты хочешь поговорить больше, но я… просто не могу, очень устаю после работы. Чонсу оторвался от пазла и посмотрел на меня, его глаза мягко поглотили всё напряжение в комнате. — Всё нормально, Хаён, я понимаю. Ты устала. Я видел, как ты плакала вчера, — за эти 2 года бесконечной работы, я даже не заметила, как он вырос. Ему 14 лет и он ходит в восьмой класс. Для меня Чонсу всегда будет семилетним ребенком, играющим с мамой в машинки. Мягко улыбнувшись, я отвернулась, закрыла глаза и уснула. Проснувшись в семь утра, я быстро умылась, оделась и побежала на работу. Я работала официанткой в небольшом кафе — обычном, ничем не примечательном заведении, куда люди заходили выпить кофе или перехватить что-то на бегу. Для посетителей это место было просто точкой на карте, но для меня — местом, где день за днём я оставляла последние силы ради семьи. Работа начиналась с однообразной рутины: протереть столы, расставить стулья, проверить, не закончилось ли молоко для капучино. Я всё делала быстро, без лишних мыслей — как робот, запрограммированный на обслуживание. Главное — не медлить, иначе шеф сразу заметит. — Хаён! — раздражённый голос начальника резанул слух. — Ты что, не видишь? На шестом столе грязный стакан! Двигайся быстрее! Я вздрогнула и, не отвечая, схватила стакан. Возражать было бесполезно. Он всегда находил, к чему придраться: то я слишком медленно разношу заказы, то забываю улыбаться, то просто стою не там, где нужно. Он говорил, что клиенты любят вежливых и приветливых официанток, но мне казалось, что они не замечают ничего, кроме блюд, которые я ставлю перед ними. Некоторые посетители смотрели сквозь меня, будто я часть интерьера. Другие, наоборот, позволяли себе слишком много — заигрывали, отпускали двусмысленные шутки, некоторые даже пытались схватить за руку, когда я ставила перед ними кофе. — Эй, красавица, может, присядешь ко мне? — пьяный мужчина за третьим столиком ухмыльнулся, подмигнув. Я проигнорировала его, сделала вид, что не слышала, но он продолжил: — Ну что ты такая хмурая? Я же денег оставлю, разве не за этим ты тут крутишься? Мне хотелось закричать, сказать, что я здесь не для того, чтобы выслушивать такие слова. Но я просто сжала поднос в руках и ушла в подсобку, где наконец смогла перевести дух. Часы тянулись медленно. Руки дрожали от усталости, ноги гудели от бесконечных передвижений между столиками. Где-то ближе к вечеру я, спеша отнести заказ, случайно задела стакан с водой, и он опрокинулся на стол. — Ты что, слепая?! — женщина в дорогом пальто вскочила, глядя на меня с таким отвращением, будто я испортила ей жизнь. Я поспешно схватила салфетки, начала вытирать, извиняясь. — Господи, какое ужасное обслуживание! — бросила она, вставая. — С таким персоналом неудивительно, что это кафе всегда полупустое. Я хотела сказать что-то в ответ, но начальник уже был рядом, сверля меня ледяным взглядом. — После смены останешься и всё отмоешь, — процедил он. Я кивнула, опустив голову. Конечно, я останусь. Я всегда остаюсь. Когда кафе закрылось, я мыла полы в полной тишине, слушая только звук воды и свои собственные мысли. За окном давно стемнело, а ещё у меня не было сил идти домой. Я знала: завтра всё повторится. Опять ранний подъём, опять бесконечные подносы с заказами, опять раздражённый голос начальника и презрительные взгляды посетителей. Но хуже всего было осознание, что выбраться из этого круга я пока не могу. По дороге домой я решила купить кальмаров. Не трудно было заметить маленький магазинчик, который был единственным источником света в кромешной темноте.  — Здравствуйте, госпожа О Маль Сун, — я тихонько поклонилась пожилой женщине и протянула ей десятитысячную купюру. Эта женщина — давняя подруга моей матери. У неё есть сын, Сон Ки Хун. Он старше меня на много лет, но я всегда чувствовала, что между нами нет преграды времени. Для него я была словно младшая сестрёнка, а он — один из немногих взрослых, который относился ко мне по-доброму. Когда мне было семь, ему уже исполнилось тридцать пять. Разница колоссальная, но когда он вместе с матерью приходил к нам в гости, возраст переставал иметь значение. Он никогда не смотрел на меня свысока, не отмахивался, как делают некоторые взрослые, которым не до детей. Вместо этого он присаживался рядом и начинал игру, будто ему самому было столько же лет, сколько и мне. — Хаён, ты опять победила! — смеялся он, когда я выигрывала его в какую-нибудь детскую забаву. — Похоже, мне придётся тренироваться, чтобы не проигрывать тебе в следующий раз. Он всегда подыгрывал, давал мне почувствовать себя важной, хотя я понимала, что он нарочно уступает. Но это было не просто желание развлечь ребёнка — в его внимании чувствовалась настоящая забота. Если я падала и разбивала коленку, он первым подбегал с влажной салфеткой и шутил, что рана делает меня похожей на героя боевика. Если мама ругала меня за что-то, он вставал на мою сторону: — О, но ведь Хаён вовсе не хотела ничего плохого, правда же? Мне нравилось, как он говорит, как улыбается — мягко, тепло, без тени раздражения. С ним я чувствовала себя защищённой, даже когда он просто сидел рядом и рассказывал какие-то забавные истории. Но годы шли, и встречи становились всё реже. Он приходил всё меньше, а потом и вовсе перестал. Я слышала от матери, что он много работает, семья появилась — у него теперь свои заботы. Однажды я спросила: — А Ки Хун когда-нибудь зайдёт к нам? Мама лишь пожала плечами: — У взрослых своя жизнь, Хаён. Сон Ки Хун не появлялся в нашем доме уже 5 лет, а я так и осталась для него маленькой девочкой из прошлого. — Ох, здравствуй, Хаён! Как дела? Как мама? — Маль Сун даже не спросила, что я хочу купить, так как я всегда просила одно и то же. В одинаковой граммовке. Она просто начала сразу же накладывать кальмаров в прозрачный пакет.  — Всё хорошо, — я улыбнулась, хотя внутри ощущала усталость. — А мама… Думаю, ей с каждым днём всё тяжелее. На улицу почти не выходит, всё больше времени проводит дома. Но мы справляемся. Я подняла взгляд на женщину, стоявшую за прилавком. Её магазинчик был всё таким же — крохотным, с тесными полками, заставленными товарами, и слабым светом лампы под потолком. Я давно сюда не заходила, но сегодня решила остановиться. — А вы как? Как Ки Хун? При упоминании сына её лицо сразу помрачнело. Женщина устало вздохнула, поправила фартук и покачала головой. — Ах, Ки Хун… — в её голосе прозвучало раздражение, смешанное с горечью. — Разве можно назвать его взрослым человеком? Он уже больше сорока лет прожил на этом свете, а ведёт себя, как мальчишка. Всё те же азартные игры, всё те же долги. Работать нормально так и не научился. Она скрестила руки на груди, сердито нахмурившись. — Иногда я думаю, что зря его так баловала в детстве. Теперь пожинаю плоды. Каждый раз обещает, что возьмётся за ум, что найдёт нормальную работу… Но что в итоге? Вчера он снова просил денег. «Мама, это в последний раз», — передразнила она его, и в её голосе было столько усталости, что у меня внутри что-то сжалось. — Как будто я не знаю, что этот «последний раз» случается каждую неделю. Я молчала, не зная, что сказать. — Ты ведь помнишь, каким он был? — женщина вздохнула, глядя на меня с тоской. — Но годы прошли, и что теперь? Я не могу на него положиться. Не знаю, как он будет жить, когда меня не станет. Она замолчала, потерев виски пальцами, словно пытаясь отогнать тяжёлые мысли. Я чувствовала, что Ки Хун — это её боль, её несбывшиеся надежды. И что, несмотря на все обиды, она всё равно продолжит прощать его, помогать, отдавать последние деньги, потому что он остаётся её единственным и любимым сыном. Женщина протянула мне пакет с кальмарами, я снова еле заметно поклонилась и поблагодарила её. — До свидания, госпожа Маль Сун! — прокричала я, убегая домой, так как на улице было уже темно.