Эпилог

      8 лет спустя.       Снег за окном падает крупными ленивыми хлопьями и укрывает землю, точно так же, как в те дни, когда они прятались от всего мира в Нортумберленде. Только теперь на это можно смотреть сидя в любимом уже потертом кресле. В одной руке у него раскрытый том по высшей алхимии, в другой тяжелый стакан с янтарным виски. Лед в бокале тихо звякает, вторя спокойному ритму его мыслей.       В просторной гостиной пахнет еловой хвоей, старой бумагой и тем непередаваемым, сложным ароматом, который зовется просто «дом». Огромный камин, сложенный из грубого камня, трещит поленьями, отбрасывая пляшущие теплые блики на корешки сотен книг, оккупировавших стены от пола до потолка.       Северус лениво качает алкоголь в стакане, наблюдая за улицей. Он вообще многое стал замечать в последние годы. Сейчас он пытается определить глубину появившихся сугробов: достаточно ли для того, чтобы его снова вытащили делать снежных ангелов?       Из коридора слышатся торопливые шаги. Этот звук заставляет суровые черты его лица смягчиться, а губы сами собой растягиваются в едва заметной улыбке.       Три.       Два.       Один.       — Па-а-ап! — в комнату вихрем врывается дочь, подлетает к нему и тут же касается щеки, поправляет волосы и заглядывает в лицо. Ирида забирается на подлокотник его кресла и, нахмурив брови точь-в-точь как ее мать, осуждающе произносит: — Ты опять пьешь эту гадость? А я тебе чай сделала.       — Это не гадость, — сухо, но с ноткой бархатной мягкости отвечает Северус, отставляя бокал на столик подальше от детских рук. — Это привычка.       — Ужасная, пап, — Ирида картинно упирает руки в бока. Кудрявые волосы, непослушные и густые, торчат в разные стороны, щека с одной стороны измазана соусом, но темные глаза смотрят невероятно серьезно и по-взрослому. В этом взгляде он видит свое отражение, и это каждый раз сбивает дыхание.       — Ты еще слишком маленькая, чтобы разбираться в ужасных привычках, — парирует Северус, шутливо щелкая малышку по носу. — И указывать отцу.       — Мне уже пять! — возмущенно напоминает она. — И я не указываю тебе, а забо-о-очусь.       Маленькая плутовка перехватывает его за руку и прижимается губами к костяшкам, расплываясь в хитрой улыбке и заставляя его сердце просто плавиться от любви.       — И как заботливая дочь я пришла сказать, что мама тебя уже два раза звала. А ты не слышал, и она сказала, что, если она еще раз крикнет…       Малышка делает драматичную паузу и качает головой, расширив глаза.       А вот это уже угроза.       Не теряя времени даром, они идут на кухню, где Гермиона порхает возле стола, заканчивая сервировку. Крукшанкс, изрядно растолстевший и постаревший, сонно наблюдает за своей хозяйкой, развалившись на лежанке. Ирида бросается к книзлу и подкладывает под его морду лакомство, воркуя себе под нос. А потом наглаживает рыжую шерсть, отчего Северус морщится и ворчит:       — Теперь не забудь помыть руки, прежде чем сесть за стол.       — Ну, пап, Круксик чистый. Правда-правда, — заверяет Ирида, не переставая чесать кота за ухом.       — Правда-правда, — подмигивает Гермиона, снимая фартук, а Северус только хмыкает и приподнимает бровь, строго глядя на дочь.       Его авторитет, пусть и подточенный любовью, все еще имеет вес, поэтому ей ничего не остается, как выполнить его указание, и, пока она идет к раковине, Крукс крайне осуждающе окидывает его взглядом. Но Северусу уже плевать, он скользит взглядом по фигуре жены и притягивает ее к себе, чтобы легко поцеловать в губы.       — И почему новоиспеченный заместитель главного целителя сегодня самостоятельно решила простоять у ненавистной плиты целых три часа, м?       — Потому что главный герой у нас сегодня ты. И ты достоин целого бала в свою честь, а не просто скромного ужина.       — Скромного ужина? — Северус отстраняется и переводит взгляд на стол, отмечая, что здесь все его любимые блюда. — Да ты превзошла себя. Это целый пир. А я не герой, еще рано радоваться. Впереди месяцы испытаний, бюрократии и сертификации.       — Потому что Сметвик — старый перестраховщик, и ты это прекрасно знаешь, — отмахивается Гермиона, целует его в щеку и, мягко выскользнув из объятий, садится за стол.       Ирида, продемонстрировав отцу чистые ладошки, плюхается рядом, внимательно слушая родителей.       — Зато Гарри прислал мне записку, что впервые за восемь лет провел полнолуние в человеческом облике и отсыпаясь, — Гермиона укладывает салфетку на колени и поднимает полный блеска и радости взгляд. — И все из экспериментальной группы провели его так же. Благодаря тебе, Северус.       Он хмыкает, но внутри разливается горячее ошеломляющее удовлетворение.       — Так значит, экспериментальный состав работает? — тянет он, пока в голове начинают расти вопросы и желание пойти перепроверить все еще раз. — И почему старый хрыч не написал мне сразу?       — Сметвик считает тебя чересчур высокомерным, — посмеивается Гермиона, отпивая сок, и берет вилку. — Но он работает, Северус! Боже, это такое огромное событие, что меня переполняют чувства.       Она поспешно моргает, прогоняя подкатившие к глазам слезы.       — Должно быть, Поттер тоже плакал от счастья? — ехидно спрашивает он.       — Вполне возможно. И он просил передать…       — О нет, опять извинения?       — Нет, — смеется Гермиона. — Благодарности.       — Слава Слизерину, я уж думал, что придется послать ему яд, если он еще раз извинится…       — Если все сработает, он запросит перевод в британский аврорат, хочет вернуться домой. Им с Джинни уже осточертело мотаться через океан.       — Надо же, я думал она его уже бросила… Опять.       После того как Уизли завершила карьеру из-за травмы два года назад, она стала спортивным обозревателем и однажды столкнулась с Поттером на одном из матчей. Кто бы мог подумать, что между ними вспыхнут старые чувства. Видимо, Уизли еще не напрыгалась на одних и тех же граблях. Хотя с возрастом все меняются, может, у них что-то и выйдет.       — Но не уходи от темы, ты мой герой, и я не перестану тебе это повторять. Ты так многого достиг, Северус.       — Кто бы говорил.       — Когда я вырасту, я тоже буду умной. Как мама, — вдруг выдает Ирида, задумчиво переводя взгляд с одного родителя на другого, словно взвешивая их интеллектуальный потенциал на невидимых весах.       — Сомневаюсь, — сухо отвечает Северус и тут же получает пинок под столом от Гермионы. — Потому что ты будешь умнее. Гораздо умнее.       Ирида расплывается в улыбке и выдает:       — Да, потому что у меня два умных родителя, а у мамы был тупой папа.       Гермиона давится и начинает кашлять. Округлив глаза, она смотрит на Северуса.       — Ты ей так сказал?       — Ну это же правда, — пожимает он плечами.       — Северус! — возмущенно произносит она, но не сдерживается и начинает смеяться, дочь подхватывает ее смех, даже не понимая сути, но обе заливисто хохочут, заставляя и его улыбаться.       После ужина Ирида разрушает все планы провести вечер в тепле перед камином, влетая в гостиную и оповещая родителей:       — Я произвела замеры сугробов! И знаете что?       — Достаточно, чтобы делать снежных ангелов? — Гермиона с любовью смотрит на растрепанную малышку, которая уже тащит зимнюю одежду.       — Да, — радостно подтверждает та.       — Может, завтра? — скисает Северус, которому совершенно не хочется тащиться на холод и барахтаться в снегу.       Ему и тут возле камина хорошо, с бокалом виски. Последние месяцы изрядно его помотали, поэтому сейчас он мечтает только о покое.       — Нет, папочка, сегодня! И ты должен пообещать не ворчать из-за снега…       — Я не могу тебе такого пообещать, — бурчит он, пока жена посмеивается над ним и откладывает книгу, чтобы помочь дочери одеться.       И Северус все же оказывается укутанным в мантию и теплый шарф, ежится на улице, пока его дочь и жена портят белоснежный покров снега на заднем дворе.       Он слушает их смех и веселые разговоры, наслаждается ими, в то время как его лицо выражает крайнюю степень неодобрения самой концепции существования снежных ангелов. Но его внешнее недовольство ничуть их не трогает, когда они, смеясь, заставляют его присоединиться.       — Теперь ты, папа!       — Нет.       — Папа!       — Нет.       — Ну па-а-апочка.       Она смотрит на него тем самым взглядом со смесью ультиматума и абсолютной веры в то, что папа сделает ради нее все что угодно. Северус выдерживает паузу. Тяжело вздыхает. Просто невыносимая девчонка, которая вьет из него веревки.       Он подходит к краю сугроба, осторожно опускается и ложится рядом с Иридой, глядя в ночное небо, откуда сыпятся крупные хлопья. За шиворот тут же проникает холод.       Он делает пару самых глупых движений, вырисовывая ангела, а потом легким движением руки заставляет снежинки подняться в воздух, заискриться и принимать самые разные очертания животных. Ирида замирает, перестает дышать, глядя на волшебство. Она всегда так трепетно относится к чудесам, которые он творит.       Так они лежат на снегу в ряд, создавая магию. Гермиона присоединяется, добавляя своих животных, лепестки цветов, что осыпаются на лицо дочери холодным дождем.       Когда магия затухает, Ирида еще несколько мгновений молчит, а потом говорит:       — Давайте посмотрим ангелочков?       Они встают и критично оценивают, что получилось.       — Папочка, у тебя какой-то кривоватый получился.       — Ну, видимо, моему ангелу пришлось несладко… — он стряхивает с шапки дочери снег, чтобы он не упал за шиворот и спрашивает: — Ну что, мой родительский долг выполнен?       Ирида поднимает на него светящееся счастьем лицо и кивает, а затем резко подается вперед и обнимает его, утыкаясь носом в мантию.       — Ты самый лучший папочка на свете, — доверительно сообщает она и довольно вздыхает.       Северус замирает. Потом осторожно кладет руку ей на голову.       — Никому не говори, — тихо отвечает он. — Это подорвет мою репутацию.       Ирида хихикает и уже в следующий миг со смехом летит в сторону сугроба.       — Надо сделать еще одного! Мам!       Он ловит ласковый и растроганный взгляд Гермионы. Он хочет ее обнять, но сейчас время игр. Их время придет с отбоем Ириды. И на него у Северуса сегодня большие планы.       Гермиона подбегает к нему, быстро целует в щеку и бежит к зовущей ее дочери. Северус прячет руки в карманы и наблюдает за ними. Две фигуры в снежной круговерти. Его Вселенная.       Если бы ему лет десять назад сказали, что его жизнь будет выглядеть так, он бы не поверил.       Десять лет назад он был уверен, что искупление — это одиночество.       Что любовь — это жертва.       Что правильный выбор — всегда самый болезненный.       Он ошибался.       Прошлое больше не имеет власти. Ни он, ни она не ищут больше себя в его обломках. Хоть Гермиона все еще иногда заводит разговор о том, кем была, какой бы была с той частью себя, что больше нет.       Она больше не повторяет ту ужасную фразу «После меня ничего не осталось», теперь она оборачивается на прошедшие годы и говорит:       — После меня останется так много.       Но временами она все еще грустит по себе, по той части, что не помнит. Он поделился с ней всем, что есть в его памяти о тех временах, хоть ему это ужасно не нравилось. Но они оба понимали, что себя в те моменты от этих картинок она не вспомнит.       По ночам Гермиона просыпается от кошмаров, но уже гораздо реже. Иногда плачет, потому что с трудом верит, что все самое страшное уже пережито и осталось далеко позади. И всегда! Всегда находит успокоение в его объятиях, прижимается всем телом, будто желая слиться с ним воедино, и замирает, дышит им.       Северусу в такие моменты становится страшно от того, какую сильную потребность в нем имеет эта независимая с виду женщина. Страшно еще и от того, что он сам погряз в такой же зависимости от нее. И никто из них ничего не собирался с этим делать.       Их жизнь не награда за пережитое.       Не второй шанс.       Их жизнь — это то, что они выстрадали, отвоевали и построили. И продолжают строить каждый день, преодолевая все преграды. Это их ежедневный выбор.       Что до него… Что ж, Северус прекрасно знает, кого он будет выбирать.       Сегодня. Завтра. До конца своих дней.       Свою Вселенную.       Всегда.