Глава 18. Жатва посеянных истин

      Снег смешивается с пеплом увядающих лилий и медленно оседает на его мантии. Пачкает невероятно бледную кожу. Гермиона поднимает дрожащие окровавленные руки. Пальцы немеют, словно чужие, их сводит судорогой, но она пытается собрать всю свою концентрацию, чтобы помочь ему. С губ срываются хриплые отрывистые выдохи. Заклинания путаются, голос ломается, она повторяет одно и то же снова и снова. Упрямо, как молитву.       Это не работает.       Она чувствует это слишком ясно.       Жизнь утекает из него, и ее взгляд тоже время от времени подергивается дымкой от собственной кровопотери, накатывающей слабости и тошнотворного первобытного ужаса.       Она слышит крики — отрывистые приказы, отчаянные возгласы, скулеж и рычание, но не слушает. Мир сужается до одной точки — до тела под ее руками — и замирает в этом моменте. Если бы у нее были силы, она бы остановила время, оставила бы Северуса здесь. Рядом. Живым хотя бы в этом бесконечном сейчас.       Потому что мир, где его нет, ей не нужен.       Она бы пожертвовала всем… всеми… собой.       Она бы отдала все.       Гермиона склоняется к нему, целуя холодные губы. Они неподвижны, без ответа, и Северус закрывает глаза, словно сдается на волю утягивающей его тьмы. А может, ему невыносимо смотреть на то, что последние секунды она тратит на заведомо бесполезную борьбу. Как отчаянно, безнадежно пытается спасти его, зная — и он знает, — что не сможет.       Ей не хватает навыков и собранности.       Это не манекен в Мунго, это вся ее жизнь.       Его палочка в руке раскалена, будто готова выжечь себя изнутри, отдать всю силу, что в ней есть, ради спасения хозяина. Гермиона бессвязно, горячо шепчет ему в губы и просит держаться, не уходить.       Она просит невозможного.       Она, глотая слезы, умоляет Бога, Мерлина, магию и саму вселенную помочь ей, параллельно пытается произносить какие-то заклинания, которые могут продлить его жизнь еще немного…       Она вскрикивает, когда невыносимо горячая волна жара поднимается от ее пальцев, сжимающих древко, выше и распирает грудную клетку, сбивает дыхание, рождает болезненный стон на губах. В ответ на эту волну Гермиона чувствует шевеление цветов, болезненное, хаотичное, будто они пытаются скрыться от этого внутреннего огня, будто все, что там еще осталось, пытается одновременно прорвать ей кожу, чтобы покинуть тело.       Гермиона уже не колдует, но палочка в ее руке искрит, а сжатые в спазме пальцы не слушаются. Ей плевать на себя, плевать, если именно сейчас проклятие приберет ее или если это цена того, что она так отчаянно просит.       В следующий миг ее тело резко дергается вперед, будто кто-то с силой ударил в спину. Воздух вышибает из легких, а потом приходит боль. Каждая клеточка ее тела превращается в концентрацию агонии, и она кричит.       От боли, от ужаса, от беспомощности…       Мир теряет резкость, сужаясь под напором тьмы. Сквозь пелену Гермиона замечает вспышку белого света, озарившую лицо Северуса, перепачканное кровью от ее пальцев и такое пугающе умиротворенное.       А потом тьма окончательно обступает ее, забирая туда, где нет боли, страха и горя. И где, возможно, ей не придется снова быть в мире без него.

***

      Она то и дело выныривает из небытия, но не успевает сфокусировать взгляд, даже подать голос, как снова проваливается обратно. Каждый раз пытается ухватиться за реальность сильнее, но не получается. Словно кто-то снова и снова накладывает на нее чары сна. В мучительных попытках сопротивляться забвению ее пробуждения становятся все тяжелее, с внутренним ожиданием, что сознание вспыхнет на секунду и снова померкнет.       А ей нужно узнать лишь одно. Больше ее ничего не волнует, даже собственное состояние, о котором она ни разу за эти пробуждения не подумала.       Но все же наступает тот момент, когда Гермиона открывает глаза и тьма не смыкается. Она фокусирует взгляд на потолке, но не с первого раза, чувствуя слабость и отказ организма включаться. Усилием воли Гермиона удерживается в реальности. Ее состояние замечают, и две целительницы начинают суетиться где-то сбоку, отрывисто переговариваясь между собой, что-то колдуют, записывают.       — Северус… — шепчет Гермиона пересохшим горлом, но ее не слушают.       — Все внесла? Беги за целителем Сметвиком, я тут закончу.       — Он был прав в своем предположении, — хмыкает вторая. — Я не перестаю удивляться…       — Чего тут удивляться, он всегда прав, — устало закатывает глаза по виду знакомая целительница, а потом наконец склоняется над Гермионой со спокойной улыбкой. — Мы рады, что вы вернулись, мисс Грейнджер. Нет-нет, пока не пытайтесь говорить, на это уйдут все силы. Вам нужно постараться подольше оставаться в сознании, слышите меня? Иначе наложу на вас силенцио… — добавляет она строго, когда видит новые попытки Гермионы задать вопрос, но потом смягчается: — Держитесь, дорогая.       Она колдует новые и новые графики, которые светятся над Гермионой, приходят еще люди и ведут себя так, словно ее тут нет, а есть только тело и набор интересующих их показателей. Плавающий на границе реальности и сна мозг не может уловить ни грамма информации, но она пытается держаться, как и сказала целительница. Но в какой-то момент все же отключается.       В следующий раз, когда Гермиона видит осточертевший потолок, она чувствует, как что-то изменилось. Она чувствует себя почти в норме, и мир больше не пытается ускользнуть. Медленно вздыхает и осматривается. Сердце тут же делает болезненный кульбит, когда она натыкается на Гарри.       И она замирает, не в силах отвести взгляд.       На нее обрушиваются воспоминания и отвратительное осознание, что это его рука пустила клинок, который… Она даже не в силах закончить мысль.       Смотрит на Гарри, а он — совершенно потерянный, мрачный, небритый, с темными кругами под глазами, весь перебинтованный — смотрит на нее в ответ. Подперев рукой щеку, он сидит в кресле, недвижимый, не бросающийся к ней в желании помочь, поприветствовать, порадоваться. Он просто смотрит.       И Гермиона благодарна ему за то, что он не делает и попытки приблизиться к ней, потому что… потому что она на грани истерики, выжигающей душу ненависти и боли, а в голове крутятся несправедливо жестокие обвинения.       Она чуть привстает, с удивлением отмечая, что силы на это есть.       — Вода, — говорит Гарри и движением руки заставляет стакан приблизиться на самый край тумбочки.       Гермиона с трудом подносит его ко рту и обливается, делая несколько жадных глотков. Гарри шевелится, но она бросает на него предупреждающий взгляд, чтобы даже не смел приближаться.       — Уйди, — шепчет она, больше не глядя на него.       — Я хочу объясниться.       — Уйди…       — Его там не было, — с нажимом говорит Гарри. — Не было никого рядом с тобой, когда я…       Его голос срывается, он с силой сжимает переносицу, пряча глаза.       — Не было ни одной лишней секунды оценить ситуацию лучше. Ты же видела, что там происходило.       Гермиона молчит, оглушенная чувствами, что возвращаются к ней вместе с реальностью. Смотрит в одну точку, а перед мысленным взором мелькают страшные сцены. И ее сердце сковывает настолько болезненный спазм, что она с трудом дышит.       — Гермиона… Почему ты не задаешь главный вопрос?       Да потому что до жути боится. Боится, что она здесь, а он нет. Она до скручивающего внутренности ужаса не хочет принимать такую реальность.       — Гермиона…       — Скажи, — все же едва слышно говорит она, не отрывая взгляда от залома на покрывале. Потому что понимает: еще минута неизвестности доведет ее до истерики. Или шага в окно.       — Он в порядке. Ты спасла его.       Слова не сразу доходят. Повисают в воздухе. Она прокручивает их снова и снова, словно проверяя их смысл.       Он… в порядке?       Спустя несколько тягучих мгновений она медленно поднимает взгляд к глазам Гарри, полным боли и вины.       — Повтори.       — Снейп жив.       Облегчение накрывает ее, и она шумно выдыхает, а напряженные до каменного состояния мышцы расслабляются, и плечи поникают. Слезы жгут глаза. Все остальное — ненависть, страх, злость — смывает волной облегчения.       Северус жив. И больше ничего не имеет значения.       — Я хочу его увидеть, — говорит она, пытаясь встать, но Гарри качает головой.       — Тебя пока не выпустят отсюда. У палаты стоит аврор.       Ей плевать. Она должна увидеть его своими глазами. Но Гарри непреклонно останавливает ее, заставляя остаться в постели.       — Как это понимать? — спрашивает она, вскидывая гневный взгляд на друга, который теперь возвышается над ней.       — Тебе все объяснят… — говорит он, отворачиваясь от нее и ковыляя к двери.       Она смотрит ему в спину и сердце сжимается. Гермиона осознает, что Гарри пострадал не меньше, чем она сама.       Она замечает его боль, усталость, хромоту. Он ранен, он тоже в больничной одежде и проходит здесь лечение. И несмотря на свою былую злость на него, теперь, когда он уверяет, что Северус жив, она уже не так категорична в своих чувствах.       Она помнит, как ее друга разрывали на куски в той битве, и теперь в ее сердце находится место для переживания за него.       — Гарри, как ты? Что говорят целители?       Поттер, который уже приоткрыл дверь, замирает. Оборачивается, шаря по ее лицу побитым взглядом, и Гермиона вздыхает, сдаваясь.       — Останься еще ненадолго, если есть силы, — просит она, указывая на кресло. — Расскажи, как ты себя чувствуешь. И все, что можешь…       Гарри медлит пару мгновений, но, кивнув аврору, закрывает дверь и возвращается в кресло. Она не заваливает его вопросами про Северуса, боясь снова разрушить то хрупкое равновесие между ними. Того, что он жив, ей пока достаточно, она успеет узнать детали.       Гарри некоторое время сидит молча, и Гермиона его не торопит, но затем он не без труда начинает рассказывать…       Стаю удалось подавить, а Аксель с кучкой выживших товарищей под стражей. Но та ночь понесла за собой очень много жертв, и эта операция — одна из самых провальных за последние годы. Несколько авроров убиты, еще несколько ранены и под угрозой заражения, как и сам Гарри. В полнолуние укус оборотня почти наверняка передает ликантропию, поэтому их бесчеловечная охота всегда была при полной луне. Так они наращивали стаю.       Тело может не принять ликантропию — тогда человек умирает, а может проявиться в слабой форме, но надежд на это мало. Оборотни как-то чувствовали во время охоты, у кого нет шансов, а с кем можно попробовать. Именно поэтому некоторых они загрызали сразу, а некоторых просто кусали.       Гарри теперь проходит восстановление в Мунго, а от работы его отстранили, пока идет разбирательство. У него были большие проблемы, так как должной подготовки к операции Гарри не осуществил. После получения сообщения от Северуса он отправил патронус Бишепу и, собрав маленький отряд подчиненных, бросился по следу, не дожидаясь, когда ответственный за это дело Бишеп спланирует операцию и будет готов. В итоге дезорганизованность в действиях авроров не позволила избежать жертв со стороны блюстителей порядка. И вся вина лежала только на Гарри.       — Я не мог ждать… — говорит он, глядя в окно на хмурое небо, с которого сыплет мелкий дождь.       И Гермиона понимает, о чем он. Зная, где она, что Северус отправился против стаи один, Гарри понимал их шансы и не терял время. Он хотел спасти ее. Он делал все, что было в его силах. Она не может не ценить его порыв, но одновременно с этим испытывает давящее чувство вины за все, что теперь с ним происходит из-за необдуманных действий.       — Я сделал бы это снова, — говорит Гарри в ответ на ее сожаления, и Гермиона вздрагивает от этих слов, бросая на него испуганный взгляд. Он замечает и хмурится: — Что?       Она качает головой, проглатывая ком в горле, и говорит:       — Спасибо тебе за все, Гарри.       Он поджимает губы и останавливает ее.       — Не надо… Я… Едва не убил тебя, — его голос срывается на последнем слове.       Он тяжело выдыхает, будто только сейчас позволяет себе свободно дышать, когда признает это. Гарри проводит по лицу дрожащими пальцами и качает головой.       — Как я сказал, все произошло слишком быстро, — он говорит это почти оправдываясь, но тут же морщится, словно ненавидит себя за сам тон. — Вы были уже почти у леса. Еще пара секунд — и он утащил бы тебя за деревья. Я видел только это. Только его. И тебя… — он запинается, сглатывает. — Я принял решение. Но не оценил свое состояние.       Он поднимает на нее больной взгляд.       — Я бы попал не в волка.       Повисает тишина, в которой слышно их неровное дыхание. По позвоночнику пробегает волна ужаса, когда она вспоминает запах крови, боль, мокрую шерсть и яростное рычание у лица. Руки ноют, и только сейчас она замечает, что сжимает их в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.       Гермиона снова и снова прокручивает сцену в голове, все отчетливее понимая, что, хотя именно Гарри занес тот нож, его вины в случившемся нет. Никто не виноват в том, что произошло. Никто, кроме Акселя. Все происходило в этой битве слишком быстро, решения принимались молниеносно и не всегда правильно…       — Ты сделал все, что мог, — насильно выплывая из кошмара, вставшего перед глазами, заключает она и закрывает лицо руками. — Это была кошмарная ночь, Гарри. Для всех нас…       Та страшная ночь переломала их всех, изменила так же, как несколько лет назад совсем другая. Плечи Гарри опускаются, и он закрывает глаза, будто только что пережил страшнейший момент в своей жизни.       — Расскажи про Северуса, прошу тебя. Кто ему помог? Прибыли целители? Я ничего не помню, кроме своих первых попыток что-то сделать…       Она помнит, как шептала заклинания, как они не получались, потому что было страшно. И больно. Гермиона неосознанно подносит забинтованную руку к шее, замечает повязку на ладони и хмурится.       — У тебя там ожог, — поясняет Гарри, заметив растерянность Гермионы. — Палочка Снейпа прожгла тебе руку до мяса. Может, за то, что ты пыталась ею колдовать… Или за ту магию, что творила… Ты правда ничего не помнишь?       Она качает головой, а потом озирается, чтобы найти хоть один признак пепла от осыпающихся с нее цветов. Хоть один признак, что это не закончилось.       — Их нет, — поняв, что она ищет, говорит Гарри. — Больше ханахаки не проявлялась никак с той ночи. Возможно, она приняла жертву Снейпа за доказательство его любви, — он с горестным смешком произносит последние слова, потом внимательно смотрит на Гермиону и чуть тише добавляет: — Там что-то произошло, Гермиона. Ты что-то сделала…       — О чем ты? — настороженно спрашивает она, тоже понизив голос.       — Целители говорят, что он… умер. На время, на какие-то минуты, но он был мертв, а ты что-то сделала там. Я видел свет, и он был словно в тебе. Я сначала подумал, это снова что-то от ханахаки, какая-то последняя хрень, которую оно выкинуло, — Гарри трет переносицу, глядя в одну точку и проваливаясь в воспоминания. — Но потом ты упала замертво рядом с ним, и у тебя появилось точно такое же ранение на спине, в том же месте… Но это просто невозможно…       Гермиона хмурится и сводит лопатки, словно пытаясь почувствовать рану.       — Ножевое тебе уже залечили. Оно было не такое глубокое, как у него, но совершенно идентичное, — поясняет Гарри, когда она начинает ощупывать себя. — Вас лечили одновременно, и, когда твое зажило, тебе отменили лечение, но у Снейпа рана была серьезнее, ему продолжили давать зелья, но они перестали помогать. И тогда Сметвик, который уже знал от авроров, что там произошло нечто странное, додумался возобновить твое лечение. И это сработало на ране Снейпа, он стал поправляться.       — Безумие какое-то… — шепчет ошарашенная Гермиона.       — Теперь авроры думают, что ты применила какое-то темное заклинание, и не могут дождаться, когда тебя можно будет допросить.       — Но я даже не помню, что сделала. Я была не в себе от горя…       — Теперь я это понимаю… Но они будут допрашивать. Допрашивать вас обоих. Не дадут увидеться до того, пока не поймут, что произошло. Возможно, возьмут под наблюдение. Но мы теперь и так до полной луны отсюда не выйдем…       — Нас будут держать здесь, чтобы удостовериться?       — Да. Из-за этих событий с оборотнями в Министерстве напряжены. Бишеп проталкивает под этот шум ужесточение контроля. Так что, пока не подтвердится наш статус, нас отсюда не выпустят…       Гермиона кивает, опуская взгляд и не желая показывать страх Гарри. Страх стать такой, как Аксель.

***

      — Что ты сделала?       — Я не знаю.       — Какое заклинание применила?       — Я не знаю!       — Еще раз… все с начала. Ты взяла его палочку и…       Гермиона вздыхает и сердито смотрит на пожилого аврора, который каждый день приходит к ней и допрашивает. И она каждый день говорит ему одно и то же — я не знаю.       — …и пыталась остановить кровь, заживить рану. Вы же применяли к его палочке Приори Инкантатем? Должны и сами знать.       Гарри был прав: когда целители подтвердили, что она в порядке и идет на поправку, авроры не стали далее откладывать свои допросы. И началось давление, подозрение и вопросы. Она, ничего не скрывая, все им рассказывала в надежде, что взамен они позволят увидеться с Северусом. Но прошла неделя, и она за это время поняла, что не просто пациент, ее пытаются в чем-то обвинить.       Они даже не подозревали, как она сама хотела бы понять, что случилось. Вопросы в ее голове крутились без ответов: так как она могла помочь аврорам?       Пересказав свою историю еще раз, она выжидающе уставилась на мужчину и поняла, что он не удовлетворен. Снова.       — Одно, самое последнее, мы не смогли распознать. И нам важно понимать, что ты наколдовала?       Да господи! Опять одно и то же!       — Скажите, аврор Хэндрикс, я подозреваемая? Что мне грозит? Мне нужна защита?       — Подозреваемая вы или нет, в этом мы пока разбираемся, — задумчиво постучав кончиком пера по пергаменту и оставив на нем кляксы, говорит Хэндрикс. — Ты готова поделиться воспоминаниями, Грейнджер?       Фамильярность этого отталкивающего волшебника ее уже не раздражала. Она просто хотела, чтобы он оставил ее в покое, получил свои ответы и просто позволил увидеть Северуса.       — Все, что угодно, — говорит Гермиона. — Хоть под сывороткой правды задавайте мне свои вопросы, мне нечего скрывать. Я не знаю, что произошло…       Она прямо смотрит в его лицо, пока он буравит ее испытывающим взглядом.       — Но прошу, — уже мягче добавляет она. — Позвольте увидеть Северуса. Вы забрали наши палочки, нас охраняют авроры, и мы ни в чем не виноваты…       Знать, что он находится в соседней комнате и не иметь возможности его увидеть, поговорить, обнять — все это выше ее сил. Она знала от Гарри, что Северус пытался прийти к ней, ударил аврора и теперь на него точит зуб его охранник.       Впрочем, Гарри тоже перестал к ней приходить, так как делал он это по своему особенному положению, но Хэндрикс, когда узнал об этом, запретил пускать к ней любого, кроме персонала больницы.       — Хорошо, — неожиданно соглашается Хэндрикс, когда Гермиона уже думает, что очередная просьба будет отклонена, и от промелькнувшей радости на ее лице он морщится. — Но только после того, как проверю твои воспоминания. Мне нужно убедиться, что они подлинные и я не найду там причин отозвать свое разрешение.       — Хорошо, и сколько времени вам потребуется?       — До вечера управлюсь, — он шарит во внутреннем кармане мантии и достает стеклянную колбочку, — если ты прямо сейчас отдашь воспоминание.       Гермиона кивает, закрывает глаза и снова пытается вспомнить весь тот вечер как можно четче. Она слышит шепот заклинания аврора, а потом холодок с левой стороны виска. Пара мгновений — и она открывает глаза, наблюдая за тем, как Хэндрикс закупоривает сосуд и довольно кивает. Он встает и молча идет на выход, моментально потеряв к ней интерес.

***

      Гермиона стоит у окна и смотрит на снующих внизу людей, прячущихся от январского дождя, когда раздается стук в дверь. Она крупно вздрагивает, выдернутая из своих мыслей, оборачивается и видит, как ее приоткрывает один из авроров, что теперь постоянно охраняет палату.       — Мисс Грейнджер? Аврор Хэндрикс дал добро на встречу…       От этих новостей ее кидает в жар, и Гермиона удивленно приоткрывает рот. Она даже не надеялась. Кивнув аврору, она быстро идет в уборную, впервые заинтересовавшись собственным отражением.       Зеркало встречает ее безжалостной честностью. Время стерло все следы усталости и боли с лица, но шрамы от ханахаки и теперь еще один уродливый на сгибе шеи и плече — подарок захвата волчьей пасти — было не стереть. На спине шрам от ножа, который подарила ей магия, а палочка Северуса выжгла все линии с ладони.       Впервые Гермиона боится, что может не понравиться Северусу такой изуродованной. Она как кукла, пережившая все жестокие игры и выброшенная, потому что потеряла свою привлекательность. Эти мысли липкие и болезненные, они цепляются, но не задерживаются надолго, потому что желание увидеть его сильнее любого страха.       Она приглаживает волосы, делает глубокий вдох и выходит из палаты.       Дожидается короткого кивка аврора и идет по коридору медленно, будто каждое движение может отменить разрешение, подходит к палате Северуса и останавливается на мгновение, чтобы успокоить долбящее сердце.       Глубокий вдох.       Она толкает дверь.       В его палате царит полумрак, но она выхватывает его длинную фигуру, лежащую на кровати. Он не шевелится, кажется, спит. Гермиона тихо прикрывает за собой дверь и осторожно приближается. Сев на стоящий рядом стул, она не может отвести взгляд от него, осматривая в полумраке бледное лицо. Опускает взгляд на его грудь, замечая мерное дыхание.       Он живой, здесь, перед ней…       Он живой.       Перед глазами встает страшный образ, который мучает ее в ночных кошмарах, где он уходит от нее и она не может его спасти. Но она прогоняет страшные картинки, якорясь на реальности. Северус никуда не ушел. Он лежит перед ней, и он дышит.       Дрожащей рукой Гермиона тянется к его руке, но тут же одергивает, не желая его будить. Но он уже почувствовал ее присутствие, и его ресницы дрогнули.       Северус открывает глаза и замирает, вглядываясь в нее.       — Ты мне мерещишься? — хрипло спрашивает он, а Гермиона, не в силах произнести и слова, просто мотает головой и все-таки берет его за руку и судорожно сжимает холодные пальцы, моментально чувствуя ответное пожатие.       В этот миг она умирает каждой клеточкой тела, а потом возрождается. Сколько раз она прокручивала в голове, как бросается к нему на шею, стоит его только увидеть, но сейчас она замирает, не в силах справиться с бушующей бурей внутри себя, зависая на его лице и боясь, что, если моргнет, все исчезнет, как мираж.       Северус тянет ее на себя.       — Иди ко мне.       Она тут же растягивается рядом, утыкаясь в его шею носом и тихо глотая слезы, пока его руки до боли сжимают ее хрупкое тело, и он вдыхает запах ее волос, нырнув носом в локоны.       Пальцы Северуса ласково скользят по ее телу, ощупывают, изучают. Он гладит ее по голове, заставляет отклониться, чтобы заглянуть в лицо. Медленно проводит пальцами по ее щекам, губам, носу, будто желая подтвердить что-то важное.       Он качает головой, стирает ее слезы, и в его глазах в этот момент можно раствориться, потеряться в той гамме чувств и эмоций, что она никогда прежде не видела.       — Тише, — шепчет он. — Все закончилось.       — Ты так меня напугал, — сдавленно шепчет Гермиона.       — И это говоришь мне ты? — кривая и самая любимая ухмылка в мире приподнимает уголок его губ.       Гермиона обхватывает его запястье, желая коснуться руки, и натыкается на наручники.       — Это что такое? — возмущенно спрашивает она, сведя брови.       — Ну… магию на меня накладывать пока нельзя, поэтому они нашли такой выход.       — За что?       — За то, что я был очень настойчивым, желая попасть к тебе.       Гермиона смотрит на него мгновение, а потом из ее груди вылетает резкий смешок, и она прикрывает рот рукой.       — Прости… Я просто не могу поверить.       — В то, что я ввязался в рукопашную?       — Скорее, что ты сделал это из-за меня…       Его лицо мрачнеет после ее слов, и Гермиона в сожалении сводит брови.       — Прости, — снова шепчет она. — Это прозвучало ужасно… Но я не хотела сказать, что ты делаешь мало… В конце концов я знаю, сколько всего ты для меня сделал. Просто, знаешь, я как будто не могу до сих пор уложить в голове, что это все взаимно и…       — Гермиона, — он останавливает ее, приложив палец к губам, и она благодарна за то, что он прервал этот поток истеричных мыслей. — Я все понимаю. Ведь я сам без конца доказывал тебе обратное.       Его пальцы обводят линию губ, оглаживают щеку и спускаются ниже, к шее. Глупое сердце екает, когда он притягивает ее к себе и его губы накрывают ее. И это поистине самый лучший способ остановить все мысли. Она самозабвенно отвечает на его поцелуй, чувствуя, как в груди под ребрами впервые все встает на место.       Впрочем, эта сказка не длится вечно, и вскоре Северус отстраняется, заглядывает ей в глаза, пока его пальцы нежно поглаживают бьющуюся на шее жилку. Он медленно опускает взгляд на ее шею, где виднеются шрамы, которые даже Сметвику не удается залечить, и в темной глубине она снова замечает ту гамму чувств из страха, вины и сожаления.       Гермиона вздрагивает, когда он касается ее поврежденной кожи, и опускает глаза. Ей не неприятно его прикосновение, скорее неловко. Похоже, одежда с высоким воротом теперь станет постоянным спутником.       — Не стоит этого стыдиться, — говорит он, считав по ее реакции чувства.       — Это выглядит ужасно, — морщится Гермиона.       — Когда выйдем отсюда, я это исправлю.       — У тебя есть волшебная мазь? — улыбается Гермиона, вскидывая на него глаза.       — Я создам для тебя волшебную мазь, — говорит так уверенно, что даже желания не возникает с ним спорить или сомневаться. Гермиона слишком хорошо знает этого гениального мужчину, чтобы понимать — он действительно может это сделать, поэтому просто с благодарностью кивает. Северус берет ее правую руку в свою и переворачивает ладонью вверх, проводя большим пальцем по уже зажившей и отвратительно гладкой коже после ожога. — А вот с этим будет сложнее.       Гермиона осматривает его помрачневшее лицо и качает головой.       — Это все неважно… Главное, ты здесь, — последние слова — ее мантра, позволяющая цепляться за эту реальность и не проваливаться в бездну кошмаров.       — И судя по всему, благодаря тебе, — он поднимает взгляд, когда едва слышно произносит эти слова. Изучает ее, всматривается внимательно.       — Тебе уже рассказали о связи наших ранений?       Он кивает. В полумраке палаты его глаза похожи на бездонные омуты.       — Я правда не знаю, что сделала… Заклинания из книжек не работали, мне не хватало концентрации, потому что я была в панике. А потом твоя палочка и мое искреннее желание помочь… сотворили какое-то чудо…       — Учитывая, что ты тоже могла умереть, эта комбинация едва не сотворила трагедию.       — Самое важное, что это сработало. Выиграло немного времени. Есть подозрения, что это было?       — Одни лишь гипотезы, — качает головой Северус, медленно поднимает руку, и его длинные пальцы касаются ее щеки, очерчивают линию челюсти, пока он следит за своим движением. — Мы со Сметвиком пришли к выводу, что произошел спонтанный выброс большой магической силы. Под давлением экстремальных эмоций, на грани собственной смерти, с угасающим проклятием, с использованием моей палочки... и черт знает какие еще факторы в тот момент учлись… Это мощнейший коктейль, Гермиона. В такие моменты нет нужды произносить какие-то слова, эта магия работает иначе. Возможно, ты неосознанно или желая того, создала такую магию, с помощью которой взяла часть смертельных ран на себя. И учитывая, что это совершенно непонятный и бесконтрольный процесс, который мог тебя убить, даже для тебя это было безумно, Гермиона.       В его голосе нет упрека, скорее нечто вроде ошеломленного уважения, смешанного с леденящей душу горечью от осознания, через что она прошла.       — Я не могла в тот момент поступить иначе, Северус. Не могла… И я сделала бы это снова, — повторяет она его слова, и ее голос срывается.       Гермиона утыкается в его плечо и закрывает глаза, жадно вдыхая его запах, чтобы надышаться им впрок, ведь неизвестно, когда им снова позволят увидеться. Северус гладит ее по голове, запутываясь пальцами в волосах.       — Ханахаки правда больше нет?       — Больше нет, — шепчет эхом Гермиона.       Он облегченно выдыхает, сжимая ее крепче, и она слышит его шепот.       — Мерлин, ради этого стоило подставиться под нож…       — Даже не знаю, что хуже, ханахаки или ликантропия, — бурчит в его плечо Гермиона, а внутренности от мысли, что она могла заразиться, сковывает льдом.       — Ликантропия не убивает, — Северус крепче прижимает ее к себе, и Гермиона закидывает на него ногу, чтобы каждой клеточкой тела быть ближе. — Если мне придется до конца жизни варить тебе зелья к полнолунию, я буду это делать. Поняла меня?       — Ближе к полной луне я могу становиться невыносимой.       — Ты и так невыносимая, — усмехается он.       — И могу полюбить сырое мясо.       — Будем есть стейки блю рейр прожарки.       — Фу-у-у…       — Погоди, тебе может понравиться, — она слышит едва различимые веселые нотки в его голосе, и железные тиски немного разжимают грудь.       Кажется, Северус готов принять ее возможную новую сущность и ту тьму, которая сейчас, может быть, уже растет внутри. Но, если он будет рядом, она со всем справится. В этом Гермиона не сомневается.

***

      Гермиона поднимает взгляд на Гарри, когда он с глухим стуком бросает на стол целую стопку ежедневников. Звук привлекает внимание сидящих рядом людей, которые, как и они, проводят время в комнате отдыха.       — Это…       — Получилась целая история, знаешь ли… — он садится рядом и усмехается. — Что мне еще было делать весь этот месяц? Я писал для тебя воспоминания. Ты же просила.       Гермиона расплывается в улыбке, глядя на друга. Он уже давно поправился, окреп и выглядел совершенно здоровым, как она сама и Северус, и еще с десяток авроров. Сегодня день икс: полная луна, которую они встретят под наблюдением, чтобы убедиться, что они не заражены. А если заражены, то, следуя новой ужесточенной политике об оборотнях, им придется сразу же зарегистрироваться в Министерстве и далее следовать не самой гуманной программе.       — Здесь все, что было с участием Снейпа. А если самого Снейпа нет, то были разговоры о нем, их я тоже записал.       Гермиона берет первый блокнот и листает, пробегая взглядом по датам. Потом следующий. Она уже и не думала, что Гарри выполнит обещание, но он сдержал его. Эти дневники для нее ценны еще и тем, что помогут узнать Северуса с другой его стороны — темной, пугающей, которую он больше ей не показывает, но которую она все равно принимает со смирением, как часть его.       — Знаешь, Гарри, ты бы мог стать очень крутым книжным персонажем, — вдруг замечает Гермиона, откладывая блокнот, где стояли даты со второго курса. — Представь, Гарри Поттер и Тайная комната.       Гарри округляет глаза и шикает на нее, оглядываясь по сторонам.       — Мерлин упаси, Гермиона. Говори тише, еще подашь идею Скитер, потом будем смотреть во Флориш и Блоттс на ее шедевры. Представь, какой она напишет тебя, если учитывать, что ты держала ее в плену.       Гермиона смеется, заметив, как Гарри всерьез пугается такой перспективы. Потом пододвигает блокноты к себе и торжественно заявляет:       — Клянусь, что эти невероятные истории из жизни Гарри Поттера не попадут в ее цепкие лапы, — она ловит улыбку Гарри и, осмотрев лицо друга, осторожно спрашивает: — Ну как прошло?       Сегодня у него состоялось слушание по делу об оборотнях, и, хоть у Гарри не было оптимистичного настроя изначально, она все же видела, как он волновался.       Он вздыхает, устремляя взгляд в окно, и как можно равнодушнее произносит:       — Отстранен от любой аврорской деятельности на год. Через год сдавать все экзамены и нормативы, и, если все будет хорошо, то начинать с самого низа.       Гермиона ошарашенно смотрит на него, не в силах скрыть эмоций от столь жестокого наказания.       — Это совершенно несправедливо, — заявляет она. — Нужно подать апелляцию, я могу помочь тебе ее составить…       — Нет, — перебивает ее Гарри слишком резко. — Не надо, Гермиона. Я заслужил. Из-за моих решений погибли люди. Нужно сказать спасибо, что я не отправился в Азкабан.       — Да будь у вас даже все спланировано заранее, после стычки с такой огромной стаей в полную луну все равно были бы жертвы.       — Это звучит немного жестоко из твоих уст.       — Это всего лишь правда, — морщится Гермиона и вздыхает. — И что ты теперь будешь делать?       — Уеду, — пожимает он плечами. — Не хочу терять этот год, упиваясь жалостью к себе. Я знал, что так будет, поэтому отправил запрос в американский аврорат, раскрыв им всю ситуацию. Они готовы взять меня…       — Даже если сегодня… — она не заканчивает, но Гарри понимает, что она не договорила.       — Да, они там гораздо прогрессивнее во взглядах и политике в отношении самых разных существ. Мне это пойдет на пользу.       — И я больше тебя не увижу?       Гарри с грустью улыбается ей.       — Я уверен, что тебе будет чем заняться в мое отсутствие. Посмотрим, как оно все обернется, Гермиона… — Гарри хлопает себя по ногам и, нацепив на лицо бодрую маску, встает, махнув ей на прощание. — Ладно, надо успеть поужинать перед тем, как нас уведут в клетки. Я зверски голоден.

***

      Просунув руку между прутьями, Гермиона сжимает руку Северуса, который сидит в соседней камере. У Северуса самый минимальный шанс заразиться, так как на нем не было ни одного укуса, но были царапины, и кровь на ноже, который его пронзил, тоже принадлежала оборотню.       Он поднимает на нее обеспокоенный взгляд.       — Что-то чувствуешь?       — Пока нет, — качает она головой, — но я ужасно волнуюсь.       — Скоро все решится, и, надеюсь, мы уже покинем эти осточертевшие стены, — успокаивает Северус, в ответ сжимая ее пальцы.       Кто бы мог подумать, что в Мунго есть камеры, которые находились в подвале торгового центра. Здесь даже стояли кровати, шкафчики с зельями, и вообще все было оборудовано так, будто здесь регулярно принимали пациентов. Как много она еще не знает о месте, с которым решила связать свою жизнь.       — Интересно, Драко еще не выбросил мои вещи, — вдруг задумывается она. — Иначе я даже не знаю, куда мне идти.       Крукс с филином, которого Гермиона присвоила, пережидали вынужденный больничный хозяйки у Рона, но прийти к другу и попросить приюта для себя она не могла. Впрочем, она была почти уверена, что Драко не стал бы с ней так поступать. Хотя он мог затаить на нее обиду из-за отца.       Гермиона вздыхает, поняв, что снова раскручивает тревожный клубок мыслей. И только еще одно пожатие пальцев Северуса выдергивает ее из них.       — Когда мы выйдем из этого проклятого здания, мы отправимся домой, Гермиона. Ко мне домой. И ты пойдешь со мной.       Она удивленно смотрит на него.       — Ты уверен, что хочешь видеть меня на своей территории?       — Я не делаю того, в чем не уверен. И пока я не пойму, что теперь творится снаружи, я тебя и на шаг не отпущу, — его голос звучит низко и категорично, и, несмотря на то что Гермиона всегда не любила, когда ей указывают, сейчас глупое сердце заходится учащенным ритмом в ответ на его слова.       — Быстрее бы наступило утро, — выдыхает она, как никогда желая наконец остаться с ним наедине.       Он смотрит в ее глаза и распознает там жадный блеск, на что уголки его губ слегка приподнимаются.       — Скоро, Гермиона, — звучит как обещание, когда он большим пальцем вырисовывает круги на тыльной стороне ее ладони, пуская мурашки.       Часы тянутся бесконечно. В камере напротив Гермиона видит Гарри: он сидит, прислонившись спиной к стене, с откинутой головой и вытянутыми ногами. Кажется, будто спит, но нервное подергивание ноги говорит об обратном.       Они все здесь ждут одного.       Кто-то в соседних камерах негромко переговаривается, желая отвлечься от плохих мыслей, но идет время, и вскоре разговоры стихают. Гермиона сама не замечает, как засыпает, уложив голову на решетку рядом с плечом Северуса. Сон тревожный и поверхностный, но, тем не менее, она не просыпается ни от внезапно раздавшихся стонов, ни от хруста костей, потому что, как она узнает позже, Северус наложил на пространство вокруг нее чары тишины, и ему даже не потребовалась для этого палочка.       Но в какой-то момент его рука касается ее щеки.       — Гермиона, — зовет он, и она резко поднимает голову, испуганно глядя на него.       Потом быстро опускает взгляд на свои руки, проверяя, не обернулась ли она оборотнем. Но с руками все нормально.       — Я в порядке? У меня не выросли уши? Или клыки? — спрашивает она, поднимая взгляд на Северуса, который выглядит совершенно обычным, что ее необычайно радует.       — У тебя чуть изменился цвет радужки, — констатирует он, цепко вглядываясь в ее лицо. — Больше нет признаков. Что-то чувствуешь?       — Только жуткий голод, — признается она и со страхом добавляет: — Но может, еще не завершилось превращение…       Северус сочувственно смотрит на нее, удерживая ее взгляд, и наконец говорит:       — Луна уже высоко в небе. Трансформация завершилась у всех, кто заразился, — он кивает в сторону, и Гермиона медленно поворачивает голову туда, где сидит Гарри.       Его там нет. В клетке лежит волк темного окраса, как собака, положив голову на лапы, смотрит на нее разрывающим душу взглядом и жалобно поскуливает.

***

      Северус просыпается, когда Гермиона ворочается и теснее прижимается спиной к его груди. Сон еще держит ее, движения ленивые, неосознанные, и в этом есть что-то обезоруживающе доверчивое. Он не открывает глаз, не желая спугнуть момент, просто крепче обнимает, подстраивая ладонь под изгиб ее талии. Сегодня воскресенье — единственный день, в который они имеют роскошь никуда не спешить. Ее волосы выбились из косы, щекочут подбородок, шею, и он ныряет в них лицом, медленно вдыхая знакомый запах.       Тело реагирует на эти простые вещи, вся кровь устремляется вниз, но Северус лежит, замерев, хоть она и отлежала ему руку.       Это стало его маленьким ритуалом. Он всегда просыпается чуть раньше нее и просто наслаждается этими моментами перед ее пробуждением, когда она еще сонная, мягкая, никуда не спешащая и не генерирующая сотню мыслей в секунду. Хотя, безусловно, и той ее версией он безвозвратно сражен.       Третий месяц он живет жизнью, о которой никогда и мечтать не смел и, признаться честно, вовсе считал абсурдной. Да, они все еще находятся в его доме, когда-то ненавистном, а теперь вполне приемлемом для проживания, когда в нем поселилась она. Смысл теперь удивительно прост: все, что он делает, так или иначе связано с ней. Для нее, ради нее.       Это его больше не пугает. Северус никогда не думал, что это может быть так увлекательно, так правильно.       Ее гиперболизированная забота не раздражает, а веселит. У них даже рождаются шутки на эту тему, пропитанные его едким сарказмом и ее не менее язвительными отбивками, превращая перепалки в нечто игривое.       Ему нравится, что он больше не притворяется. Ему не нужно никем быть, ничему соответствовать, контролировать выражение лица или подбирать слова. Рядом с ней он не использует окклюменцию, потому что в этом больше нет смысла. В отношениях с Гермионой он обрел свободу. И хоть все еще считает, что совершенно не заслуживает эту девушку, в глубине души понимает, что отпустить ее не сможет.       Он все еще удивляется этому пути, всему, что им довелось пережить… Но больше изумляет, что она, пережившая столько дерьма по его вине, самозабвенно отдает ему всю себя. Он и представить не мог, что это возможно. Что это чувствуется таким образом.       Ведь он был уверен, что они не подходят друг другу. Он, как единица, ни к кому никогда не подходил. Ни в этой вселенной, ни в этом времени и пространстве. Он был уверен, что им ничего не светит. Но вселенные схлопнулись.       И теперь она уже три месяца живет с ним, рассеивая мрак его жизни.       Северус покрывает поцелуями ее плечо и шею, пока его рука с ее живота скользит выше. Он обхватывает ее грудь, нежно сжимая и чувствуя, как острые соски упираются ему в ладонь сквозь ткань ее сорочки. Она еще не проснулась, но ее дыхание учащается.       Гермиона во сне двигает задницей, и у него вырывается едва слышный выдох, потому что она еще теснее прижимается к его члену.       — М-м, я никогда не устану от таких пробуждений, — хрипло произносит, не открывая глаз, но чарующая улыбка растягивает ее губы.       Ее рука находит его ладонь, ведет ниже. Он улыбается в поцелуй на ее коже, когда чувствует ее готовность и влагу. Гермиона издает протяжный стон-выдох, едва его пальцы скользят по чувствительной точке. Она раскрывает бедра, тут же подаваясь навстречу его руке, и закусывает губу, все еще находясь в сладкой неге после сна.       — Тебе что, снилась учеба, раз ты настолько возбуждена? — подтрунивает он, шепча ей в ухо, прежде чем прикусить мочку.       — Кажется, что-то совсем непристойное, вроде отработки у профессора зелий… — она тихо смеется, но смех тут же превращается в выдох. — О боже, Северус…       — Надеюсь, не у Слизнорта? — сухо тянет он, нарочно замедляясь.       — Нет, кажется, там был высокий темноволосый зануда, — отвечает она, двигая бедрами так, что он готов сойти с ума. — Северус, пожалуйста.       — Ты так ему говорила? — продолжает дразнить он, стягивая с нее белье.       — Да, да, — поспешно произносит, прижимаясь к нему.       — И он выполнял просьбы?       — С превеликим удовольствием.       — Как я его понимаю… — выдыхает Северус, медленно погружаясь в нее и вырывая из ее груди задушенный всхлип.       Прижав Гермиону к себе еще ближе, он неторопливо двигается в ней, наблюдая, как она растворяется в этих ощущениях. В этой близости нет резкости, сметающей стены страсти, лишь желание запомнить каждый вздох, каждую реакцию.       Он наблюдает за ней, наслаждаясь тем, как вздымается ее грудь, как она сжимает край одеяла в кулачке, как приоткрывает губы, жадно ловя ими воздух. А через время выгибается, содрогаясь в его руках и сладко дыша. И он удерживает ее, не позволяя ни на секунду остаться одной в этом ощущении.       Ее дыхание постепенно выравнивается, становится мягким, а тело расслабляется. Северус еще лежит некоторое время, слушая, как она снова засыпает, и не мешает ей этого делать. У Гермионы бешеный график. Она встает в пять утра, а домой возвращается поздно вечером, иногда ночью.       Теоретическая часть ее учебы не занимала столько времени, но она никогда не отказывалась от практической части, куда приглашали стажеров, и после учебы часто отпахивала полноценную целительскую смену. Видя такой энтузиазм, ее часто звали на интересные случаи, и Сметвик, кажется, всерьез взялся растить себе достойную замену.       Северус не мешал ей учиться, жить во всем этом, посвящать себя целительству без остатка. Он не ждал от нее чистоты в его доме, горячих ужинов, отглаженных мантий, благо за свою жизнь он вполне успешно научился заботиться о себе сам. Ему вполне хватало ее света, которым озарялось пространство, стоило ей вернуться, смеха, бесед, перепалок и ночей, что она проводила с ним.       Все остальное время он тоже не скучал, посвящая себя выполнению заказов, экспериментам и научной деятельности в своей области. Ради долбанного Поттера ему теперь предстояло найти лекарство от ликантропии. Он пообещал Гермионе, что постарается, и каждый раз думал, может, просто отправить мальчишке яд?       Оставив ее поспать еще немного, Северус спускается на кухню. Крукс, ответственно оставляющий свою вездесущую рыжую шерсть повсюду, куда только прислоняется его толстая задница, с интересом поднимает голову и потягивается на подушке. Презрительно смотрит на Северуса — Гермиона утверждает, что он смотрит с любовью, но его не обмануть, он видит этот высокомерный взгляд — и, зевнув, направляется к нему, усаживаясь возле миски и гипнотизируя новоиспеченного хозяина желтыми глазищами.       — Тебе бы похудеть, парень, не считаешь?       Крукс дергает хвостом, и его глаза становятся как щелочки, отчего выражение презрения на приплюснутой морде усиливается. Кажется, предложение Северуса не пришлось ему по душе. Он переставляет передними лапами и продолжает сидеть возле миски.       — Хорошо, — сдается Северус и тянется к пачке корма. — Но когда откинешь лапы из-за ожирения, не жалуйся.       Такая судьба книззла совершенно не волнует, он живет моментом. Северус сразу насыпает корм и филину, который дремлет на насесте. Идеальный благодарный за спасение питомец. И никакой шерсти.       Накормив животных, Северус приступает к приготовлению завтрака. Варит кофе, овсяную кашу и делает сэндвичи. За это время сова доставляет «Ежедневный пророк» и «Практику зельеварения».       Гермиона спускается к нему, когда его чашка с кофе ополовинена, а сам Северус презрительно фыркает, читая очередную научную статью коллег.       — Что, опять претенциозная бессмыслица? — спрашивает она, плюхаясь напротив и тут же впиваясь зубами в сэндвич. — М-м-м… Северус, это восхитительно.       Он опускает журнал, осматривая ее поверх него. Раздражение из-за чужой глупости улетучивается, когда он видит ее еще немного сонную, растрепанную, но с живым интересом пытающуюся прочитать надписи на журнале, по-совиному склонив голову набок.       — Хм, темы довольно интересные, — говорит она, поднимая взгляд, и улыбается, поймав его за рассматриванием. — Исполнение такое себе?       — Просто никуда не годится, — произносит он, наблюдая за ней. — Кофе не остыл?       Она делает глоток и кивает.       — В самый раз. Ты знаешь, тебе просто необходимо написать статью в этот журнал. Мне кажется, им не хватает твоего критичного взгляда на многие вещи.       — Они не готовы к резкости изложения этих мыслей, — фыркает Северус.       — Я могла бы прочитать твою статью и сгладить острые углы, подобрать более мягкие выражения, не меняя смысл, — Гермиона пожимает плечами. — Подумай об этом. Твои знания, твои опыты и эксперименты, гипотезы — это должно идти в большой мир, Северус. Ты прекрасный учитель, тебе нужно делиться своими знаниями…       Он хмыкает, делая глоток кофе, и какое-то время молчит. Его взгляд снова скользит по строкам статьи.       — Научные журналы в последнее время предпочитают безопасные тексты, — наконец говорит он. — Такие, которые никого не задевают и ни к чему не обязывают.       — Может, потому что все погрязли в стагнации. Уверена, им нужны новые мнения, как глоток свежего воздуха. Представь, сколько умов могут затронуть твои мысли… Меня они всегда доводят до мурашек, — добавляет она, улыбнувшись.       Северус смотрит на нее, прищурившись.       — Ты опасная женщина, Грейнджер, — наконец говорит он. — Я сегодня планировал заниматься совершенно другими делами. К тому же воскресенье…       — Да, знаю, мы планировали провести его вместе. Но пока ты будешь писать статью, я поучусь. А к вечеру сходим прогуляться к реке и почитаем что-нибудь. М? Звучит идеально, ты не находишь?       — Нахожу, — Северус откладывает журнал и приступает к завтраку. — Зачем тебя вчера вызывал Сметвик? Что-то интересное?       Глаза Гермионы загораются.       — О, да… Ты не представляешь. Вчера привезли пациента…       Северус с наслаждением слушает, как она, жестикулируя, рассказывает про свои целительские приключения. Ее глаза горят, она полна энтузиазма, жизни и далеко идущих планов, которые, он уверен, эта удивительная маленькая женщина с легкостью реализует. Ее ждет большое будущее.       А он будет рядом.