Глава 7.

Тишина в башне Когтеврана была особенной — не мёртвой, а насыщенной, будто воздух здесь был гуще от невысказанных мыслей. Айрис лежала на узкой, но удивительно мягкой кровати в девичьем дортуре и смотрела в резное дубовое изголовье. Её окружили. Не в смысле осады — с практической заботой. Амалия дала ей чистое полотенце и зубную пасту с запахом мяты и звёздной пыли. Какая-то девочка-второкурсница, краснея, сунула ей в руку плюшевого филина. Даже Элоиза, сжав губы, оставила на тумбочке стакан воды и кусок тёмного шоколада. «Потому что я умею ставить на место Марко», — вспомнила Айрис слова Амалии и чуть улыбнулась в темноте. Странное ощущение — быть принятой не как Поттер, не как сестра Джеймса, не как беглая гриффиндорка, а просто как человек, которому сейчас плохо. За эту простоту ей было и благодарно, и… стыдно. Будто она обманом получила их доброту, не рассказав всей правды. Правды, которая сейчас обжигала изнутри. Не ссора с Джеймсом — та боль уже переплавилась в усталое онемение. Не слова Сириуса — они, как занозы, всё ещё сидели в памяти, но уже не так ядовито. А мысль о том, что она сказала ему. Северусу. «Если бы ты не ушла…» Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Она не ушла. Она осталась и спасла его от унижения, которое было хуже любой физической боли. Но что это изменило? Он всё равно смотрел на неё в конце — не с благодарностью, а с холодным, анализирующим недоверием. Как будто её поступок был лишь новым ходом в непонятной ему игре. «А может, он прав?» — предательски прошептала мысль. Может, она ввязалась не из благородства, а потому что не вынесла своего прошлого? Потому что увидела в нём отражение самой себя — затравленного, ненужного, разбитого? Снаружи, за свинцовым стеклом окна, проплыло облако, открыв лоскут звёздного неба. Айрис закрыла глаза, стараясь поймать остатки тепла от шоколада и чая, от тихого храпа соседки по комнате. От нелепой памяти о том, как Дэниэл ткнулся лбом в гобелен. Дэниэл. Его образ всплыл без усилия: растрёпанные волосы, кривая усмешка, рука, лежащая рядом на плитке — близко, но не пересекая границы. Он слушал. Не перебивал. Не давал дурацких советов. Просто… был. Это было как глоток воздуха после долгого утопления. И теперь, в тишине, с ним стало спокойно. Как с якорем. В этом странном, чужом доме, он был единственной знакомой точкой. Ненадёжной, ироничной, но — своей. «Он — безопасный», — повторила она про себя свои же слова и наконец позволила сну утащить себя в тёмные, бессловесные глубины.                                            *** Гриффиндорская башня. Час ночи. Тишина здесь была иной. Не когтевранской, насыщенной мыслями, а тяжёлой, густой, как деготь. Она давила на уши, на грудь, на веки, но не приносила облегчения. Это была тишина после взрыва, когда в ушах всё ещё звенит, а воздух пахнет гарью. Джеймс лежал неподвижно, уставившись в балдахин кровати. Очки он снял, и мир расплылся в мягкие, неразборчивые тени — как раз такой, каким он был сейчас внутри. Мысли путались, цеплялись друг за друга, возвращаясь к одному и тому же моменту: к лицу Айрис. Не к тому, яростному, с которого летели искры ненависти, а к тому, последнему. В тот миг, когда заклинание Сириуса ударило в Снейпа. В её глазах не было гнева. Там был ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который увидел нечто непоправимое. И этот ужас был обращён на него, Джеймса. Он сглотнул ком, вставший в горле. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. «Если бы ты не ушла…» Почему он это сказал? Зачем? Чтобы ранить? Да. В тот миг он хотел, чтобы ей было так же больно, как ему. Ему было больно от её предательства, от того, что она встала на сторону этого слизеринского отродья, этого полукровки, который… Джеймс зажмурился. Нет. Не так. Снейп был… тем, кем был. Но Айрис… Она не предавала. Она просто была собой. Всегда. Даже когда это было невыносимо. Он перевернулся на бок, лицом к стене. Отсюда, с его кровати, был виден пустой топчан Сириуса. И пустая кровать Айрис. Две черные дыры в привычном мире. Сириус не мог усидеть на месте. Он метался по комнате от окна к двери и обратно, как пантера в клетке. Шаги его были бесшумны, но Джеймс чувствовал каждое движение — по скрипу половиц, по сгущению воздуха. — Чёрт, — выдохнул Сириус в очередной раз, остановившись посреди комнаты. Его голос был хриплым, сорванным. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он схватил со стула первую попавшуюся вещь — учебник по зельеварению — и швырнул его в камин. Книга ударилась о решётку с глухим стуком и упала на пол, не загоревшись. Жалко и беспомощно. — Успокойся, — пробормотал Джеймс в стену. Голос прозвучал чужим. — Успокоиться?! — Сириус резко обернулся к нему, хотя в темноте их лица почти не было видно. — Она где-то там, одна, Джеймс! Мы не знаем где! Она могла уйти из замка! Могла… могла наделать глупостей! — Она не наделает, — сквозь зубы сказал Джеймс. — Она не мы. В этой фразе было столько горечи, что Сириус на мгновение замолчал. — Ремус прав, — тихо, почти беззвучно произнёс Сириус. Он подошел к своему топчану и рухнул на него, уткнувшись лицом в руки. — Мы были идиотами. Полными, законченными кретинами. Джеймс не ответил. Согласиться — значило признать катастрофу. Молчать — было трусостью. — Я не думал, что она… так воспримет, — продолжал Сириус, говоря сквозь пальцы. — Я думал, это будет… смешно. Ну знаешь, Снейп взлетит, забулькает, мы посмеёмся… А она посмотрит и поймёт, что мы просто… по-дружески… — По-дружески пытали человека? — резко закончил за него Джеймс, переворачиваясь на спину. Он снова увидел тот ужас в её глазах. Пытка. Именно так это и выглядело. Сириус вздрогнул, как от пощечины. — Не говори так. — А как ещё это назвать, Сириус? — голос Джеймса нарастал, прорываясь сквозь ледяную скорлупу отчаяния. — Мы применили заклинание, против которого нет защиты! Мы заставили его задыхаться на глазах у всех! Это не дурацкая шутка с переодеванием, не подножка на лестнице! Это… это зло. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и неопровержимое. Сириус поднял голову. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, его лицо было бледным, измождённым. — Ты думаешь, я этого не понимаю? — прошипел он. — Я видел её лицо! Я чувствую это, каждую секунду! Но знаешь что хуже всего? Я злюсь. До сих пор. Я злюсь на неё, Джеймс. За то, что она заставила меня это почувствовать. За то, что она встала между нами и этим грязным слизеринцем. Как будто он важнее! Джеймс сел на кровати. Он смотрел на силуэт лучшего друга в темноте. — Может, для неё в тот момент он и был важнее, — тихо сказал он. — Не он сам. А то… что с ним делали мы. Принцип. — Принципы, — с горьким презрением выдохнул Сириус. — У нас никогда не было принципов, Поттер. У нас была дружба. И мы против всех. А теперь… теперь у нас ничего нет. Он снова вскочил и зашагал к окну, упираясь ладонями в холодный камень. — Нам нужно её найти. Завтра с утра. Извинится. На коленях, если придётся. — Ремус сказал не искать, — напомнил Джеймс, но в его голосе не было уверенности. — А на Ремуса сейчас плевать! — Сириус ударил кулаком по подоконнику. — Он может сидеть на своей моральной высоте и читать нам лекции! А я не могу! Я не вынесу ещё одной ночи, не зная… Он не договорил. Не зная что? Не зная, с ней ли всё в порядке? Или не зная, простит ли она его когда-нибудь? Джеймс опустил ноги с кровати. Пол был ледяным. — Она, наверное, у Лили, — сказал он больше для самоуспокоения. — Лили уже проверяла. В её кровати пусто. И в общей гостиной нет. Она ушла, Джеймс. Ушла от нас. Это «от нас» прозвучало как приговор. Они обменялись взглядами в полумраке, и впервые за много лет между ними не было ни бравады, ни озорного огонька, ни даже злости — только растерянная, детская потерянность. Они сломали самое важное — веру сестры в то, что они её дом. И теперь этот дом стоял пустым и холодным, даже с ними внутри. Сириус медленно сполз по стене на пол, поджав колени. Он выглядел не просто сломленным — он выглядел маленьким. Таким, каким Джеймс никогда его не видел: беззащитным и напуганным. — Что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая заставила Джеймса содрогнуться. Это был голос Сириуса из прошлого, из того огромного, пустого дома на Гриммо-плэйс, где его боялись собственные родители. Джеймс встал и подошёл к нему. Не сказал ни слова. Просто сел рядом на холодный камень, прислонившись спиной к той же стене. Их плечи почти соприкасались. Они сидели так в полной тишине, слушая, как где-то за стенами замка воет ночной ветер, и понимая, что шторм, который они сами накликали, только начинается. А самое страшное было в том, что они не знали, как его пережить. Всё их бравада, всё их остроумие, вся их магия оказались бесполезны против простой человеческой правды: они причинили боль тому, кого должны были защищать. И эта боль теперь жила с ними в комнате, тихая и неумолимая, как биение их собственных сердец.                                           *** Утро в башне Когтеврана началось с мысли, которая пришла в голову Айрис ещё до того, как она открыла глаза: «Я не в своей кровати». Это осознание было не паническим, а плоским, как стена. Факт. Как «сегодня вторник» или «на небе облачно». Потом она поняла, что её что-то душит. Открыв один глаз, она увидела, что обнимает в обнимку того самого плюшевого филина, которого вручила ей вчера краснеющая второкурсница. Филин смотрел на неё стеклянными пуговицами-глазами с выражением глубокого, непоколебимого суждения. «Ты что, мой новый психотерапевт?» — мысленно спросила его Айрис. — «Моя цена — пять галлеонов в час и гарантированный доступ к мышам из кухни», — представила она ему ответ. Она отложила игрушку в сторону и села. Комната была светлой, воздушной, с высокими арочными окнами. Соседки тихо шелестели, собираясь. Одна — Амалия — уже была готова и, уловив её движение, обернулась. — О, живая. Мы уже начали спорить, стоит ли будить тебя или ты впала в магическую кому от стресса, — сказала она, но в голосе не было ехидства, только лёгкая проверка. — Вода на тумбочке. Айрис кивнула, роняя с себя плед. Она чувствовала себя так, будто её всю ночь таскали за волосы по каменному полу. Но в голове была непривычная, почти пугающая тишина. Как после сильнейшей грозы. — Спасибо, — хрипло произнесла она. — За филина тоже. Он уже выставил мне счёт за ночные консультации. Амалия усмехнулась. — Я предупрежу бухгалтерию. Одевайся, идём вниз. Арно внизу уже двадцать минут строит из себя статую Терпения, это пугает народ. Мысль о Дэниэле вызвала странный спазм — что-то между облегчением и новой порцией стыда. Он видел её в самом дне. Теперь придётся как-то с этим жить. Она быстро умылась холодной водой (что моментально прояснило мысли, добавив к ним ледяную ясность отчаяния) и надела мантию. Гриффиндорский алый резанул глаз среди сине-бронзовых тонов комнаты. «Предательский цвет», — подумала она, но тут же отогнала мысль. Не они её предали. Это она ушла. Хотя, если разобраться, её вытолкнули. Силой заклинания и силой слов. «Ладно, Поттер, философствовать будешь на досуге. Сейчас главное — не расплакаться в кашу и не дать Джеймсу и Сириусу возможности для героического примирения с оркестром». Спускаясь по винтовой лестнице в общую гостиную, она услышала голос Дэниэла. — …и поэтому, если вы видите, как гоблин в зелёном носке поёт арию из оперы, это не галлюцинация, это просто вторник. Расслабьтесь и наслаждайтесь. Внизу он действительно сидел в кресле у камина, выпивая чай, и вокруг него полукругом стояли трое младшекурсников, слушавшие с раскрытыми ртами. Увидев Айрис, он прервался и поднял бровь. — А, наша постоялица пробудилась. Как сон? Приснилось, что вы выиграли Кубок Огня в номинации «Самая драматичная истерика в туалете»? — Нет, приснилось, что я утопила в унитазе нахального когтевранца, но он всё время всплывал, — парировала Айрис, подходя. В её тоне не было злобы, только усталая бравада. Дэниэл приложил руку к сердцу. —Жестоко. Я же всего лишь предлагал моральную поддержку и рисковал получить порцию кипятка от Миртл. Ладно, проходи, героиня. Они вышли из башни вместе. В коридорах было многолюдно. Шёпот, оборачивающиеся головы, пальцы, указывающие в её сторону. Айрис шла, глядя прямо перед собой, выпрямив спину. Она чувствовала взгляд Дэниэла на себе — не давящий, а просто присутствующий. — Знаешь, — сказала она, не поворачивая головы, — мне начинает казаться, что я веду тебя на поводке. Как особо саркастичного и плохо одетого пса. —Во-первых, мой стиль — это авангард, ты просто не доросла, — парировал он. — Во-вторых, если я пёс, то я определённо породы «когтевранский сторожевой драматик». Лаю на призраков и выпрашиваю круассаны у младшекурсников. Она не смогла сдержать короткий, хриплый смешок. Потом вздохнула. —Я не знаю, что делать, когда увижу их. —Кого, Мародёров? — спросил Дэниэл, уже без шуток в голосе. —Да. Особенно Джеймса и Сириуса. Я… я не хочу с ними говорить. Но и игнорировать, как последних слизней, — это как-то… по-детски. —Почему по-детски? — пожал он плечами. — Игнорирование — это мощный магический щит. Проверено поколениями обиженных волшебников. Главное — делать это с непоколебимым, ледяным достоинством. Смотри сквозь них, как сквозь пустое место. Если попытаются заговорить — вежливо попроси пройти, ты, мол, тут воздухом дышишь, а они его портят. Она посмотрела на него сбоку. —Ты часто так делаешь? —Я — мастер холодного игнора. У меня есть диплом, — он сделал паузу. — Шучу. Но, Айрис, ты не обязана сейчас решать, как себя вести. Просто иди и смотри, что будет. Если захочешь закричать — кричи. Захочешь молчать — молчи. Это твоё право. Они его потеряли вчера. Они подошли к дверям Большого зала. Гул голосов вырывался наружу. Айрис остановилась, сделав глубокий вдох. —Ладно. Пора лицом к лицу встретиться с последствиями моего великого побега и их великого… мудачества. —Отличная формулировка, — одобрил Дэниэл. — Держись за неё. Ну что, гриффиндорское мужество пригодится. Хотя сейчас ты, наверное, почётный когтевранец на день. Идём? Айрис кивнула. И перед тем как шагнуть внутрь, она выпрямила плечи, подняла подбородок и надела на лицо самое безразличное, слегка насмешливое выражение, какое только смогла изобразить. Это была её броня. Хлипкая, самодельная, но своя. Зал был почти пуст. Рассветный свет, бледный и холодный, лился через высокие окна, ложась длинными полосами на пустые скамьи. Здесь и там сидели поодиночке самые отчаянные ранние пташки — зубрила из Рейвенкло, пара мрачных слизеринцев, что-то чертивших на пергаменте, и несколько домовых эльфов, бесшумно расставлявших новые тарелки. Тишина была звенящей, и шаги Айрис и Дэниэла отдавались гулким эхом по каменному полу. Дэниэл подвел ее к краю зала, откуда были видны оба стола — сине-бронзовый и алый с золотом. Стол Гриффиндора был пуст, если не считать одного-двух семикурсников в дальнем конце. — Ну, вот и развилка, — тихо сказал Дэниэл, останавливаясь. Его шутливый тон слегка слетел, осталась просто констатация. — Путь налево — к безопасным сумасшедшим и чаю, который пахнет старыми книгами и чьей-то глупой надеждой. Путь направо — к родным стенам, завтраку по расписанию и… ну, ко всему, что там ждет. Айрис смотрела на гриффиндорский стол. На пустое место рядом с тем, где обычно сидела Лили. Она представила, как сядет туда одна. Как будут входить другие. Как войдут они. Каким будет тот первый взгляд. Ее сердце сжалось, но на сей раз не от паники, а от чего-то твердого и тяжелого, как булыжник. Решения. Она повернулась к Дэниэлу. Он смотрел на нее не как шут, а просто — ждал. Его лицо в сером свете утра казалось моложе и серьезнее. — Я сяду за свой стол, — сказала она четко, без дрожи в голосе. Дэниэл не выглядел удивленным. Он лишь слегка кивнул. — Точняк? — переспросил он, но не чтобы отговорить, а скорее для протокола. Чтобы она сама еще раз услышала. — Точняк, — подтвердила Айрис. И странное дело — сказав это вслух, она почувствовала, как тот булыжник внутри сдвигается с места, освобождая пространство для воздуха. Страшно? Да. Но иначе нельзя. — Нельзя вечно прятаться за чужими столами. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без привычного блеска. — Сильная позиция. Гриффиндорская, что ли. — Он сделал паузу. — Нужен эскорт до места? Для моральной поддержки? Я могу идти рядом и бормотать ободряющие цитаты из классиков. Айрис чуть тронула его за рукав — быстро, почти нечаянно. — Ты уже всё сделал. Больше, чем должен был. Спасибо. Правда. Они постояли так еще секунду в тишине пустого зала. Потом Айрис глубоко вдохнула, выпрямила плечи. — Увидимся позже, Арно. — Обязательно, Поттер. Удачи. И… смотри в оба. Он остался стоять, скрестив руки на груди, наблюдая, как она идет. Не быстро, не медленно — просто идет через огромное пространство зала, одна, под перекрестными взглядами тех, кто уже был там. Ее алая мантия казалась единственным ярким пятном в этом сером утре. Айрис не оглядывалась. Она подошла к гриффиндорскому столу, отодвинула тяжелую скамью и села. Прямо посередине. Так, чтобы ее было хорошо видно со входа. Она налила себе чаю из ближайшего серебряного чайника. Звук льющейся жидкости казался невероятно громким. Только когда она взяла в руки теплую чашку, ее пальцы слегка задрожали. Она сжала чашку сильнее, чувствуя жар фарфора. «Просто завтракаю», — сказала она себе. — «Я дома. Это мое место». Чай в чашке остывал, но Айрис не пила. Она сидела, положив ладони на теплый фарфор, и смотрела в пар, поднимающийся тонкой струйкой. Этот ритуал — просто сидеть на своем месте — требовал всех ее сил. Пустота зала давила, но была лучше, чем ожидание того, когда он наполнится. Шаги, быстрые и легкие, заставили ее вздрогнуть. Она обернулась. —Айрис! — Лили почти подбежала к столу, ее рыжие волосы развевались. Она остановилась, оглядев подругу с головы до ног. — Ты здесь! Мы все обыскали! Где ты была? За ней, запыхавшиеся и с серьезными лицами, появились Алиса и Мэри. А следом, чуть медленнее, с привычным для неё оценивающим взглядом, подошла Марлин. — Мы слышали, — тихо сказала Алиса, опуская руку на плечо Айрис. — Я была в порядке, — добавила Айрис уже тише, обращаясь к Лили и Алисе. — Переночевала в Когтевране. — С Арно? — уточнила Лили, в её голосе прозвучала тревога. —Да. Он оказался менее невыносим, чем большинство в это утро. —Он симпатичный, — заметила Мэри. —И, судя по всему, единственный, кто додумался предложить помощь вместо осуждающих взглядов, — парировала Айрис, её взгляд на долю секунды скользнул по Марлин. В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась. Вошли они. И тут в Айрис что-то щёлкнуло. Гордость, гнев, та самая боевая жилка, которая не позволяла ей сидеть и ждать удара — всё это слилось в одно мгновенное, ясное решение. Она не будет ждать, пока они подойдут и начнут своё жалкое представление. Она не даст им возможности разыграть эту сцену здесь, при всех. Она резко встала, отодвинув скамью с таким грохотом, что Лили вздрогнула. —Сидите, — бросила она девушкам, уже не глядя на них. И пошла. Не от них. К ним. Прямо навстречу Джеймсу и Сириусу, которые только переступили порог и замерли, увидев её. Их лица отразили шок. Они ожидали бегства, игнора, может, крика. Но не этого — не того, чтобы она сама шла на них, с прямым взглядом и сжатыми кулаками. Она подошла вплотную, не останавливаясь. Не давая им опомниться и вымолвить ни слова. —Рты закрыли, — прошипела она ледяным тоном, видя, как Джеймс пытается что-то сказать. — И пошли. Быстро. И прежде чем они смогли отреагировать, она схватила каждого за запястье — железной, цепкой хваткой, которую выработала за годы драк и потасовок с ними же. И потащила. Не просила. Повела. — Айрис, подожди… — начал Сириус, пытаясь вырваться, но не прилагая реальных усилий, ошеломлённый. —Я сказала, рот закрыть! — рявкнула она, не оборачиваясь, таща их за собой к боковому выходу из зала. — Вы хотели поговорить? Отлично. Будете говорить там, где я скажу. И так, как я скажу. Поняли? Джеймс шёл, как во сне, почти не сопротивляясь. Его взгляд был прикован к её руке, сжимающей его запястье. Он не смотрел ей в глаза. Не мог. Она выволокла их в пустой коридор, отдалённый от посторонних глаз, и только тогда разжала пальцы, отшвырнув их руки, как что-то горячее и гадкое. —Ну? — она отступила на шаг, скрестив руки на груди, ощетинившись, как разъярённый кот. Её грудь вздымалась, но не от страха, а от адреналина. — Говорите. У вас есть ровно две минуты, чтобы начать, прежде чем я развернусь и уйду. И попробуйте только коснуться меня. Сириус и Джеймс стояли перед ней, словно два школьника, пойманных на месте преступления. И эта её атака, её захват инициативы, полностью обезоружила их. Они пришли извиняться, а она объявила им войну на их же территории. И в этой войне она диктовала правила. Сириус первым нарушил тишину, но голос его был не привычно дерзким, а сдавленным, словно он давился словами. — Мы… Мы были неправы, — выдохнул он, глядя куда-то в сторону от её лица, на каменную стену. — Это… это перешло все границы. Мы не думали, что… — Что я взбешусь? Что это будет выглядеть как публичная казнь? — перебила его Айрис, её голос всё ещё был острым, как лезвие. — Или вы просто «не думали», точка? Удобная позиция, Блэк. Очень удобная. Совсем как у твоих драгоценных родственников — делай что хочешь, а потом скажи «ой, не подумал». Сириус вздрогнул, будто её слова были физическим ударом. Сравнение с семьёй Блэков ударило в самое больное. Джеймс, который до сих пор молчал, уставившись в пол, поднял голову. Его глаза были красными, но в них горел какой-то отчаянный, исступлённый огонь. —Я был неправ, — сказал он тихо, но чётко, наконец-то глядя прямо на неё. — Не только с заклинанием. Со словами. С этими… «Если бы ты не ушла». Это было подло. Жестоко. И… и неправда. Я рад, что ты ушла от неё. Я всегда был рад. Я просто… я просто хотел сделать тебе больно. Потому что мне было больно от того, что ты встала на его сторону. Он выдохнул, и, казалось, из него вышла половина души. —Прости меня, Айрис. Пожалуйста. Он ждал. Сириус замер, наблюдая за ней. Айрис слушала, не двигаясь, её скрещенные руки лишь чуть сильнее впились в бока. Его слова падали в тишину, и она чувствовала их вес. Искренность. Боль. Но внутри неё что-то сжималось, становясь ещё твёрже. Она медленно покачала головой. —Твоё извинение не тому адресовано, Джеймс, — сказала она холодно. Оба они смотрели на неё, не понимая. — Ты извиняешься передо мной за то, что сделал мне больно, — продолжила она, и каждая фраза была как удар хлыста. — За свои слова. И это, может быть, даже честно. Но это — ерунда. Мелочь. Она сделала шаг вперёд, и они невольно отступили. —Вы вдвоём, — её взгляд перешёл с Джеймса на Сириуса, — публично пытали человека. Унижали его. Наслаждались его беспомощностью. Вы сделали это, а потом расстроились, что я испортила ваше весёлое шоу. Ваши извинения, ваша вина — она не обо мне. Она о нём. О Северусе. Сириус побледнел. —Но… но он же Снейп! Он… —Он что? — голос Айрис взвизгнул от ярости. — Он «слизеринец»? Он «полукровка»? Он говорит гадости? О, это, конечно, оправдывает всё! Значит, можно травить человека, как животное, и потом расстраиваться, что сестрёнка не оценила юмора?! Она была в сантиметре от Сириуса,её глаза горели. —Вы не передо мной должны извиняться. Вы должны ползти на брюхе к нему и молить о прощении. И знаете что? Он вас, скорее всего, пошлёт. И будет прав. Потому что ваше «ой, мы не подумали» его не исцелит. Его унижение уже случилось. Благодаря вам. Джеймс снова опустил взгляд. Казалось, он готов был провалиться сквозь землю. Сириус стоял, сжав кулаки, и по его лицу было видно, как эта простая, неоспоримая правда борется с годами привычной ненависти и снобизма. — Ты… ты хочешь, чтобы мы извинились перед Снейпом? — прошептал Джеймс, не веря своим ушам. —Я не хочу ничего, — отрезала Айрис. — Я просто говорю, где находится ваша настоящая вина. Что вы будете с этим делать — ваше дело. Можете продолжать считать его отбросом и думать, что мир вертится вокруг ваших чувств. Но тогда не приходите ко мне с этими жалкими потугами на раскаяние. Потому что это — не раскаяние. Это просто попытка починить свою совесть за мой счёт, чтобы снова всё было как раньше. Она отступила, разрывая напряжённое пространство между ними. —Две минуты вышли. Разговор окончен. Решайте сами, кто вы — те, кто способен признать, что перешёл черту, или те, кто просто ищет лёгкий путь, чтобы забыть об этом. И на этот раз, когда она развернулась и ушла, они не побежали за ней. Они остались стоять в пустом коридоре, оглушённые не её уходом, а той безжалостной, неудобной правдой, которую она им вскрыла. Извиниться перед Снейпом? Это было немыслимо. Но и продолжать считать, что они извинились перед ней и всё исправили… теперь тоже было невозможно. Айрис шла, чувствуя, как ярость постепенно сменяется леденящей, опустошающей усталостью. Она сказала. Бросила вызов. Теперь всё зависело от них. И впервые за эти сутки она почувствовала не боль жертвы, а тяжёлое, холодное бремя того, кто сказал правду, какой бы горькой она ни была.