И найдет, и смогла отыскать.

Кларе было плохо. Словно что-то капало ей на голову, обтекало лицо и вгрызлось в шею. Перекусило начисто. Скотт составил ей компанию. Они оба молчали. Своего лица Клара не видела, но догадывалась, что глаза на нем давились едким гневом. А лицо Скотта - такое безнадежное, с прокушенной губой. Обе не размыкались. И словно рот чем-то забился. Тем не менее, что-то никогда не меняется. Клара быстро взяла тишину за шиворот, пока она не схватила ее за горло. — Скотт, до тебя дошло? Парнишка молчал. Значит, дошло. Теперь его немой стыд перед Кларой стал самой громкой тишиной на земле. Он думал, что это слышат все. Девушка отправила ему ядовитый прищур, как очевидное требование выйти из ступора. Ей точно не казалось — стул на маленькой кухне дома Клируотеров, на котором сидел Скотт, вот-вот провалится в преисподнюю. И от этой мысли Клара вмиг успокоилась. Парнишка сам расписал себе приговор. Клара вздохнула, поставил локти на стол и спрятав лицо в ладонях. Рядом с ней стояла кружка с остывшим чаем, любезно предложенным Скоттом, когда она пришла в его дом. Хорошо, что в этом мире что-то не поменялось. Даже тогда, когда информация потекла сверху вниз — от него, кто знал меньше, к ней, кто понимала больше. Клара и сама не ведала, зачем вызвалась повторить все озвученное. Наверное, она снова верила в чудеса. И одним из них посчитала, что все страшные слова потеряют свой смысл, если снова подогреют спертый воздух маленькой кухни. — Скотт… Все так. Других объяснений того, что с Полом произошло, просто нет. Ты рассказывал Картеру, что пробовал на него повлиять с помощью ваших духов. И это произошло за день до ринга. Не бывает таких совпадений. Что именно ты попросил, Скотт, к кому обратился? Скотт упорно таил молчание. Его разум предательски смылся, оставив в черепушке пустое место. Отвратительное чувство, когда вот-вот поймал мысль за хвост, а она захохотала, удрав. Клара мельком взглянула на Скотта. Бесполезно — мертвая статуя. Выдохнув себе под нос, девушка забегала пальцами по деревянной столешнице, как бегали все ее мысли, в поисках очередной годной. Скотт молчит, не делясь подробностями, тогда ей придется самой добираться до правды. Ведь верхушку айсберга она увидела. У Клары скоро колени заболят от таких прыжков к умозаключениям. — Скотт, ты обращался к тому злобному духу, о котором рассказывали остальные? С ним разговаривал? Что именно сказал? — Я… Я… — глотая воздух, Скотт вдруг дернулся и расширил глаза, метнув их на Клару стеклянными. — Я не обращался к нему, Клара, ни с какими духами не разговаривал. Я… — Ты? — раздраженно передразнила она. — Но что-то же ты сделал, так? Иначе Пол бы не слетел с катушек! Скотт, у меня чуйка, что тут дело не в его голове! Расскажи мне все, как есть! Что ты сделал? Выслушав жаркую речь Клары, Скотт совершил очевидное для человека, который разрывался в клочья. Он впал в очередной ступор. Это была оправданная реакция, некая временная отсрочка. Тайм-аут, взятый сознанием, любезно подготавливал к пробуждению, когда он переосмыслит факты, жестоко брошенные судьбой в лицо. — Скотт, я понимаю, что ты не питал никакой ненависти к Полу, — голос Клары был очень нежным, подбадривающим. Моргнув, Скотт заметил, как она придвинула к нему стул, положив ладонь на плечо. — Ты только хотел, чтобы он лучше ко мне относился. Вот так хотел повлиять, да. Скотт, спасибо за беспокойство, но мы же оба с тобой понимаем, что все вышло не так. Поделись полной картиной. Когда Скотт взглянул на Клару, та зациклилась на румянце, прилипшим к его щекам. А потом заглянула в глаза и вспомнила — молодой и зеленый. Да и она такая же, но, как бы уморительно это не звучало, их два года разницы стали просто пропастью отличия в той же мудрости. Или у него таки вышла побочка от любви. Ослепила и все. Клара простила следующее действие Скотта. Позволить тому коснуться своими губами уголка ее губ — это не только единственное утешение, какое она могла предложить, но и единственное, как он мог сам себя чуть успокоить и заговорить. — Я не обращался ни к каким духам. С ними же нужно говорить через тотемы, деревяшки, костры, песни… Он замешкался, ненадолго уйдя в себя. Клара позволила, лишь ласково оглаживая дрожащее плечо парнишки. Хорошо, что он хоть говорил своим голосом. С таким он вставал, чистил зубы и больше этому дню ничего не был должен. — Картеру говорил, что пробовал разговаривать не в том плане, что прям разговаривал… Просто, блин, на эмоциях, я… — он снова замешкался. Клара снова загуляла ладонью по крепкому телу. Радовало, что разговор хоть как-то двигался. Только когда Скотт поднял на Клару глаза, сверкнувшие сталью, она поняла, что продвинулся он в другую сторону. — Я слегка вышел из себя в тот вечер, когда был костер. Там Пол тебя прямым текстом послал на три буквы, а ты потом сидела и давилась зефиром со слезами на глазах, а он в лес убежал. Помнишь? — Помню, — она ответила спокойно. Конечно, ведь теперь это было не просто забытое воспоминание, а из разряда невозможных. Не будь Пол на смертном одре, то этим зефиром Клара бы подавилась только от смеха с его уморительных россказней. Девушка устало вздохнула, пока взгляд Скотта по ней разгулялся. Забавно. И на кого теперь Кларе злиться, чтобы жить жизнью простых смертных? — Дальше, Скотт. В тот вечер ты слегка вышел из себя. — Не говорил я напрямую с духами, а просто дома на эмоциях ляпнул, чтобы Пол от тебя отстал. — Так и сказал? — Скотт медленно кивнул. Что-то хрустнуло — то ли его нервы, то ли шея. — Ну и вот. Отстал, как ты хотел. Клара дернулась, когда тело Скотта затряслось. Он взмел на ноги, шатаясь на них, как боксерская груша. Оправданное сравнение, удачно пришедшее Кларе на ум. Ведь она его именно ударила, пусть не намеренно. Не желая видеть, как маленькую кухню встретит отчаявшийся зверь, Клара тоже встала, затараторив наперегонки со скоростью звука: — Скотт, прости, но это правда, я не буду приукрашивать. Духи тебя услышали. Именно это и случилось. Ты на него повлиял и все, вот он и лишился рассудка. По спине Клары бегали мурашки — словно маленькие ядовитые паучки. Однако, вопреки печали в ее глазах, под которые попался Скотт, бледней бледного, к ней пришло спонтанное желание оттаскать его за волосы. Пусть и эмоции, но он мог потом сложить дважды два, едва заслышал о старом проклятье. Не стал. Что-то ему не хватило. Наверное, времени. Постоянно слепо любил, отказываясь смотреть на ситуацию трезвой головой. — Да нет, — он вдруг заговорил рассеянно, мотая головой по сторонам. Словно думал, что умирающего Лейхота завидит молодым и крепким на своей кухне. Клара сглотнула ком в горле, заметив на бледном лице Скотта нервную улыбку. Но она ее сдула острым взглядом. Ладно. Если она выкинет из себя любовь к всему живому, то начнет негодовать еще больше. Скотт ведь человек. Как он мог предать свое маленькое человечество? Когда с уст парнишки пулями слетали повторяющееся отрицания действительности, Клара быстренько натянула лицо, пока резервация от еще одного съехавшего чердака тоже не сошла с ума. — Хватит, Скотт. Ничего уже не исправить. — Да как они услышали, — еще чуть-чуть и его голова слетит с плеч, улетит попутным ветром в ноги Пола, чтобы хоть так извиниться. — Как! Так же можно проклясть вообще любого! Как это произошло! Он не задавал вопросы. Везде ставил точки, что так и так — все это случилось. Клара не вдавалась в подробности. Чудес было достаточно, чтобы на большинство из них, переросших в кошмары, забить болт. Глаза у нее открылись и слава богу. Но ее охватило глубокое расстройство. Теперь Скотта было только жаль. Не придумав ничего лучше, Клара подобралась поближе к стеклу в глазах парнишки, оставив над ними ласковый поцелуй. Когда она прижала голову безвольного Скотта к своему плечу, то слилась с ним сердечным ритмом, говоря искренне: — Скотт, самое главное, что ты сделал это не специально. Думаю, что больше виноваты ваши духи, но не ты. Не кори себя так сильно. В конце концов, ты бы вообще рот не открыл, если бы Пол изначально не был таким проблемным. Так что вина не полностью на тебе. Клара подняла его голову, прикладывая ладони к щекам. Его глаза — такие глаза, которые молят о прощении. Мольба адресована ей — и никому. После очередного поцелуя в лоб, после парочки на щеках и после тихого свиста в ухо, для хоть какого-нибудь поднятия морального духа, Клара услышала: — Останься… Чтобы, чтобы… Он еще пожил, а я смог извиниться. — Ему не нужны твои извинения. — Я понимаю, — пропищал Скотт. Об твердый голос Клары он взял и разбился. — Но он проживет дольше, если ты будешь рядом. У вас же связь, очень близкая связь, ты даешь ему хоть какие-то силы. Клара вздохнула. Все они когда-то умрут, а кто-то еще и сдохнет. Вот Скотт теперь решил именно сдохнуть. Может, он к ней прислушивался, но гнали его только свои мысли. Все дурные. Клара окончательно остыла. Не так уж и позорно, если свои ошибки совершил, когда во что-то свято верил. Скотт был, как минимум, за справедливость. И, как максимум, за счастливое будущее рядом с ней. У Клары вырвалась улыбка. Сердце парнишки сделало тройное сальто с переворотом. Приятно найти на неожиданных руинах хоть что-то хорошее. Клара смотрела на его губы. С виду мягкие и теплые, они отлично сочетались с его любовью. В тех секундах, когда она к нему тянулась, гонимая любимыми порывами о хоть каком-нибудь счастье, Клара думала, что Скотт вообще хороший. Да. Пол тоже его считал именно таким, особенно в мире духов, где такими расплывчатыми заявлениями довел Джеремийю до истерики. И тогда она отстранилась. Когда ее нос пролез еще дальше, теперь видя перед собой полную картину. Скотт хлопал глазами, но тут же понурил голову, поймав взгляд Клары. В таких застыли ответы на все главные вопросы. Клара развернулась к выходу, бросив на ходу тихое: — Увидимся, Скотт. Она оставила его в доме, выпорхнув на улицу. Да, Скотт вообще хороший. И ей подходил бы на все сто, если бы был не он. Картер упорхнул в большой Сиэтл, когда родственница заворчала неоспоримыми напоминаниями, что в этом месте у нее на каждом повороте будет дом. Клара шла по резервации, под палящим солнцем, игнорирующем начало сентября и ее настрой. Ноги вели Джеремийю к Лейхоту. Ими она, скорей всего, окончательно перекроет ему кровоток на шее. Гребаный Лейхот. Гребаный Лейхот! Времени после отъезда от Калленов прошло немного. Но она шла в его дом. Безошибочно поймала в его доме. Лучшей ориентацией на местности стало праведное негодование. Залетев ураганом в прихожую, Клара прошла в гостиную, готовясь потом с максимальной скоростью найти Пола в любом угле дома. Но далеко ей ходить не пришлось. Старик Лейхот сидел на диване, прикрыв глаза. Клара подошла поближе, делясь с гостиной невидимым паром из ушей. Судя по рваному дыханию Пола и по отсутствию реакции на тычок в бок от Клары — он спал. Она приготовилась громко подать голос, но в гостиной появилась Белла. Вид ее опять был удручающим. Такую Беллу нужно было на пару с Полом присыпать землей. Но Кларе это уже осточертело. Она молниеносно попросила: — Оставьте нас. — Он спит. — Я подожду, пока он проснется, — приметив в мертвой Белле еще больше смерти, Клара вспыхнула, заговорив громче. — Оставьте нас, Белла, уйдите и не подслушивайте! Я позвоню, как мы переговорим, это только наше дело! Наверное, Белла хотела поспорить. У нее бы отобрали звание матери-героини, если бы она вновь проглядела какую-то неприятность. Но ровные плечи вампирши понурились. И она, опустив голову, хмыкнула себе под нос. После чего улетела из дома вспышкой, оставляя шлейф грохочущих внутри осколков. Глаза Клары вернулись к Полу. Он никакой. Он пустой. Выскобленный, как ноябрьская тыква. Слишком быстрое падение он принял за полет и вот, в своей бездне, пропахнувшей тленом, вдруг взял и отказался от руки помощи. Когда сказал, что со Скоттом ей будет лучше. Клара вновь вспыхнула. Не будь ее воспитания и нежных чувств к этому придурку Лейхоту, то она бы его вырвала из сна. Впилась бы зубами в артерию на шее, чтобы понял, как окончательно ее довел очередной выходкой. Клара присела на диван, приложив голову к спинке. Прикрыла глаза, вслушиваясь в сопения старика. Ее внутренний голос проявил любезность, затихнув и не перебивая. Так они и сидели, в разном возрасте и в разном времени, жили разными жизнями, пока не смотрелись в зеркало, выясняя, что стоят плечом к плечу. Поразительно омерзительным был этот мир. Пока Пол спал, Клара прикладывала все усилия к тому, чтобы немного успокоиться. Чтобы держаться с достоинством и уверенностью, ибо никогда еще он так сильно не нуждался и в том, и в другом. Бывают плохие дни, бывают очень плохие дни, а бывают дни как этот. Случится что-то хорошее, когда Пол проснется, а Клара выскажет ему все, что думает. Часть ее желания реализовалась. Клара ощутила ладонь на своей коленке. Черные джинсы не помешали узнать знакомый жар. Но она смутилась, вспомнив, что кожа дряхлого старика, как бы, стала ледяной. А тут в нем будто снова зажглась жизнь. Когда Клара открыла глаза, она еще заранее открыла рот, чтобы не тратить время попусту. Но слова из него не вырвались. Застряли в горле, отказываясь выходить вместо решительных действий. Одним из них должна была стать резкая пощечина. Или надо было пройтись кулаком по белоснежным зубам Лейхота, как по ксилофону. Белоснежные… Сверкающие здоровой эмалью зубы, между налитых горячей кровью губ. Но это нездоровая улыбка. Улыбка человека, знающего, что скоро ему придет конец, улыбка, насмехающаяся над этим миром. Хорошо родиться не дурой и не поддаться давлению общества, не став ей в дальнейшем. Клара без изумления, а с нотками знакомой удушающей ярости рассматривала молодого и ослепительного Пола. Сон. Это сон. Тут свои законы и правила. Но для вида она спросила: — Оба спим? — Да, женщина. Голос его не дрожал, не грозился разбиться или лопнуть, забрызгав все кровью от бесконечного кашля. Молодой Пол вальяжно раскинулся на диване, закинув руки за голову и не сводя взгляд с Клары. Выглядел он также, как всегда, когда жил жизнью обычных смертных. Очень любил такие комедии. Только глаза не обманывали. Никогда. Клара смотрела в его глаза и видела только, что его бомбили много, много, очень много раз. И поразительно, но он сам подставлял морду под все удары, даже не думая отойти в сторону. Клара заранее предугадывала каждое слово квилета. Поэтому разговор можно было попридержать. Пока он ухмылялся, Джеремийя подтвердила правдивость своих слов в доме Калленов. Хотела она на него наброситься, хотела. Поэтому и набросилась, присаживаясь на колени и толкая к спинке дивана. Пол потерял ухмылку. И лицо. И голос. Опять эта женщина ничего ему не оставила. — Пол, в курсе, о чем будем разговаривать? Он тихо фыркнул, покачав головой. Клара злобно сжала зубы. Жаль, что он не получил ни одного «Оскара» за блистательную актерскую игру. Будь в этом доме эта статуэтка, Клара бы именно ей с ним расправилась. — Дураком не прикидывайся. — Ладно. Но я тебя не понимаю, Луна. — Хорошо, объясню, — терпеливо отвечала она. Также терпеливо, как с ним всегда разговаривала Розали. — Давай только заранее опустим все, что ты собираешься мне наврать, и перейдем сразу к правде. Разговор прервался. Стараниями обоих, ибо они оба заворожились. Естественно. Глаза в глаза щекотали как ниточку запечатления, так и другие чувства, зарождающиеся в самой худшей обстановке. Клара сидела на его коленях, допустимо близко для того, чтобы теплое дыхание Лейхота скользило по ее лицу. Но он видел ее злобные глаза, пусть и слегка поплывшие. Непроизвольно Пол натянул ухмылку. Красивый пожар в глазах Джеремийи. Он носил точно такой же. Зверь под ребрами квилета умер. На последнем издыхании оставался только человек, поэтому весьма логично, что волк бодро помахал лапой. Ему все выходки осточертели. Когда приходит старость — тогда уходят волки. Сил самому человеку не хватает, а им тем более. Но что-то никогда не уходит. Что-то… Всегда остается. Нить намертво внедряется под кожу. Даже на том свете от нее не избавиться. Пол привычно списывал табун мурашек и тугой узел внизу живота именно на нее, пока Клара была так рядом, так заманчиво и притягательно рядом. Но потом он себе доказал, что все же не безнадежен. Эмбри, вспыхнувший в его мыслях, проходящий мимо с кулаком, вдарившим по морде, напоминал — в общем сне нити не было. Не было. Розовые очки, хочешь не хочешь, а придется снять, потому что Эмбри Колл один из единственных на этом и на том свете, кто никогда Пола Лейхота не обманывал. Ведь он всегда этим либо добивал, либо утешал. Третьего не дано. И Пол, вздохнув, вернул глаза на застывшую Клару, всматриваясь в нее по новой. Да, что-то есть. Красивая девчонка. Даже очень красивая девчонка. Поразительно, какая красивая девчонка. Глазки небольшие, но круглые и яркие, зеленые-зеленые, словно подаренные самой Весной. И губы девушки, прикрытые слишком редко, всегда держали красивую улыбочку. Вот она мимо Пола никогда не пролетала незамеченной. Волосы черные, волнистые, налитые таким же блеском, как ее гладкая кожа. Вот это да. Это что, всегда было его? А волк говорил правду. Недаром так убеждал своего человека открыть глаза по шире. Оно того стоило. Ценой всего. — Красавица, женщина, ты красавица. Ну, нет, подумала Клара и резко дернулась. Губы Пола мазнули по ее скуле. Само собой, они оба были в опасном положении, с которого заведется даже испорченный будильник. Но Клара тут мыслила здраво, потому что была единственной, кто на такое способен. Пол успокоился. Ослеп, оглох, онемел, когда палец Клары проткнул его грудь, а она прошипела: — Ты безнадежен, Лейхот. — Давай целоваться. — Без-на-де-жен. — По-дружески давай целоваться. — Я тебя сейчас так поцелую, Пол, что ты больше не проснешься. — Обещаешь? — Пол, — он прекратил хофмить, услышав свое имя. Клара нередко звала его по имени. Так, словно он маленький и боялся темноты. Проницательный взгляд девушки, прожигающий ему внутренности, толкал в нужную сторону. Он прикрыл глаза, отвернувшись. Дошло. Пообщались сердцами и таки сошлись в одной теме. Сердце часто знает что-то еще до того, как доходит до рассудка. — Зачем ты постарел? — Зачем постарел, Луна? Почему? — с ехидством он забубнил себе под нос, выглядя жалко. — Не знаю, так, вроде, природой устроено. — Да, Пол, все верно. И этой природой все устроено хорошо. Вот природа всегда знает, что творит — иногда у нее цветочки и птицы, а иногда безнадежный Пол Лейхот, который стал козлом отпущения в одиночку! В нити Скотта все узнал, верно? Поэтому он «классный», потому что ты только себя посчитал виноватым, потому что не смог бороться? Пол зажег петарду. Он пожал плечами. Как раньше, его ухмыляющееся лицо бесстыдно напрашивалось на парочку ударов сковородки. Но Кларе было некогда идти до кухни, поэтому она замахнулась рукой. Пол ее перехватил. И тогда его лицо потеряло ухмылку. Вся врожденная ехидная придурь из него вылетела, оставив лишь прожигающий взгляд и голос, такой твердый, но… Дрожащий голос. — Клара, Скотт накликал эту беду на эмоциях, а не специально. Он виноват, но я тут самый главный проебщик. Сама подумай. Я бы вообще не поддался всем приколам своей дурной башки, если бы сразу успокоился. Тут моя вина, только моя… Вина, — Клара съежилась. Немигающий взгляд Пола пожирал ее потерянную руку. — Ничего бы этого не было, ничего… Ручка была бы целехонькой, Луна. Я тебе свою жизнь подарил не для того, чтобы ты начала во всем винить поплывшего пацана, а для того, чтобы самому хоть как-то исправиться. Я поддался этой напасти. — Ты не виноват, Пол. По такой логике, в вашем прошлом проклятье ты можешь обвинить только своих братьев, что они тоже поддались. — Думай, что хочешь, Луна, — он зазвучал грубей. Встал в своей твердой точке и всем видом напоминал, что оттуда его не сдвинуть даже ударной волной. — Я не мои братья. Ты меня не переубедишь, что в этом нет моей вины. Мы правду уже не узнаем, мог ли я бороться или нет. И вообще это все уже неважно. Не динамь Скотта, он более чем адекватный. — Я ему все объяснила, и он понял, как накосячил. — Ох, женщина, — Пол застонал, запрокинув голову. — Ну нахуя? У него вся жизнь впереди, а теперь будет рыдать в подушку минимум пару десятилетий. Вот что это тебе дало? Я и так уже подыхаю, а ему еще жить и жить. Хоть представляешь, как ему теперь будет хуево, с такой-то ношей? — Пол Лейхот, — он дернулся, заслышав такой тон. Ледяной и саркастичный. — Как же ты себя не любишь. Тут ты реально болен. Клара полагала, что они все больны. А те, кто не попал в психушку, просто отлично маскируется — и могут быть еще опасней. Пол затаил эффектное молчание. И, пока был в нокауте, Джеремийя опять попыталась смириться с новой реальностью. Она пылала и дальше, но перевоспитать Лейхота невозможно. Ну никак его не отучить от дурной привычки вскидывать на себя пальцем, принимая абсолютно все удары, чтобы другим жилось лучше. Если он попадет в ситуацию, какую-нибудь катастрофическую, где его вины будет меньше одного процента, то потом начнет рычать сквозь зубы, плеваться во все стороны твердыми лозунгами, что математика — хуйня, и у него не один процент, а больше тысячи. Как иронично, что, чем больше он старался не быть человеком, тем человечней становился. За плотной и непроглядной маской лютого цинизма. Пока сердце Клары опять не надумало разорваться, она приложила ладони к его щекам. Хотя бы расскажет кое-что важное, а там он пусть думает, сплюнет ли эту информацию или проглотит. — У тебя… — Клара прервалась, куснув губу. И продолжила, расправив его сломанные крылья. — У тебя взгляд был человеческий. А большинство вообще в глаза не смотрят. Или вечно притупляют. Как машины ночью, когда едут с притушенным светом, чтобы никого не ослепить. А надо. Надо больше света, Пол. Сердце Пола было полно самыми лучшими чувствами. Но слов для них не находилось, потому они там и скучали. Он притянулся, утягивая Клару в нежный и краткий поцелуй. Ей он помог вернуть свою улыбку. Она не знала, что сама совершила чудо, о которых так грезила. Пол ощерился. В этом доме немыслимым образом снова светило солнце. — Поговори со мной, Пол. — Не очень люблю разговаривать, — да и не о чем, в мыслях он добавил. Могила шепчет и шепчет. А Клара живет и живет. Идеальный баланс. — Поговори… — Пол вмиг переметнулся. Поговорит, обязательно поговорит, иначе Клара осмелится заплакать, а оно ему не надо. Но он ошибся — подняв голову, зарывшуюся в его плечо, она явила ему сухие глаза. Даже виноватые. — Это не приказ, Пол. Улыбка разорвала ему рот. — Я знаю, маленькая. Поговорить, да… Разум и сердце сдружились, во что бы то не стало собираясь порадовать Клару. Приложив ладонь к ее макушке, Пол ловил теплое дыхание на оголенном плече. Сидели они и бились друг об друга сердцами. Подумав, он сказал: — Я вот раньше очень любил подслушивать чужие разговоры, — он добавил наперед, вмиг предугадав расширенные глаза. — Не бухти. — Подслушивать? Узнал что-то новое? — Да. Что люди ни о чем не говорят. — А жить тебе нравилось? Ну, до всей истории с Ханной. Мигом Клара пожалела, что произнесла ее имя. Она с нечеловеческим усилием подняла голову, взглянув Лейхоту в глаза. В принципе, ожидаемо. Было стекло, было. Но уже не резало. Этого Полу более чем хватало. Он ответил в тему: — Лет десять назад… У меня появилось чувство, что в моей жизни больше нет поступательного движения. Все шло так быстро, что мне казалось, будто мое время уже остановилось. Мир еще покатился по наклонной. Фу, — последний звук он издал явно театрально, но сорвал не шлейф смеха Клары, а ее закатанные глаза. А потом Пол заговорил серьезно. Он так умел. — Все же в этом ублюдском мире, в этом дерьме из твоих говорящих стаканчиков и вечных пробках, во всем этом навозе встречается иногда поразительно красивые вещи. Радуют глаз, очень радуют. Ты одна из них. Какие приятные слова. Лучше любых букетов, закусочных и квартир в большом Сиэтле. Лучше всех на свете. Клара бы улыбнулась, даже несмотря на то, что такой Пол Лейхот уже умирал. Но к ней пришел старый вопрос. Ее лицо примерило маску тоски, а Пол примерил такую же. — Пол, меня любишь ты или твой волк? Он, не раздумывая, ответил: — Волк, Луна. — А ты? — А я, — повторил он, и взгляд его ожил. — А меня уже нет. Клара не поняла, что это значит. Наверное, и Пол не понял. Зверь, умирая, напоследок затмил в нем все его. Все, что в сердце. Только до конца не справился. — Пол, ты любишь мою пра-пра? — Больше всех на свете, — надлом в голосе был ожидаем. — То есть? — Всегда буду любить ее больше всех на свете, — ожидаемо расстроив, Пол тут же Клару неожиданно порадовал, переплетя их пальцы. — У нас другое, женщина, нечто гораздо, гораздо большее. Это выше, чем любовь. Клара не дала ему договорить. Она сдалась. Пусть будет виновата нить запечатления. Пусть будет виноват запоздавший пубертат. Или виновато это «выше, чем любовь», то, о чем хотел продолжить говорить Пол, пока ему не закрыли рот. Он принял поцелуй. Их губы чмокали. Тело молодого Лейхота всегда кипело во всех смыслах. И, отдавшись этому жару, Клара прижалась еще ближе, обвивая руками его шею. Но мужчина продолжал. Пока его губы гуляли по живой руке, здесь, сминая нежную кожу, он ловил языком каждую мурашку. — Это судьба, Клара. Это то, что сильнее времени и пространства. Она ахнула в очередном поцелуе. Здорово, что Пол не притворялся другим человеком. Он не был слишком нежным, вовремя уходя в приятную грубость. Клара лежала на диване, прижатая его крепким телом. Хриплый шепот, казалось, скользил в ее венах, как его губы скользили по шее. Все это — напоминания, что выше, выше, выше. Они гораздо выше. — Это то, что делает нас единым целым. Это связь, маленькая. Его проворные пальцы всегда знали, что делать. У Клары был интимный опыт, не очень приятный. Не в нужную дырку, не в нужном месте и не с тем человеком. Правильно и естественно было ахать именно от пальцев Пола, пробравшихся под нижнее белье. Забавно, что она была под ним, она была ведомой и уязвимой — пятьдесят килограммов, держащихся на хрупких костях. Но все они оказывали влияние именно на Пола. Это он ей отдавался. Без остатка. Без возвращения. — Это понимание без слов, — когда прерывались поцелуи по обнаженному телу, сердце Клары было для нее лучше слуха. — Это поддержка без просьб, единство… Единство душ. Сама любовь, она что-то вроде… Одна из границ кристалла. Прекрасная, но не единственная. Пол потянулся к ней, ловя здоровую руку, укрывая хрупкую ладонь в своей большой, подрагивающей. Мутные глаза Клары ловили каждую эмоцию в его глазах. Она должна была на него смотреть. — Это союз душ, Клара. Судьба, скрепленная не только чувствами, но и общим путем, общими целями, даже общими слабостями, — его губы нависли в сантиметре от ее губ, оставляя финальные штрихи. — Ты идешь моим путем, Клара. Там, дальше, после километра битого стекла... будет рассвет. Ничего не заканчивается после смерти одного человека, даже меня, понимаешь? Единственное наше отличие в том, что у меня с порога не было таких шансов, какие я дал тебе. Безвозмездно. Все мое — твое, но распорядись с умом, бережно, с любовью самой к себе. Ты умная маленькая женщина. Все уходят, Клара. Только ты остаешься. Клара прикрыла глаза. Они с Полом были обнажены больше, чем она планировала. Но как есть. Пол, достаточно разогрев девушку, поласкав, надавив на самые чувствительные точки, вошел аккуратно. Клара щемилась под свои тихие стоны, чувствуя, как наслаждение накатывает на нее постепенно. Горячими, обжигающими волнами. По крайней мере, этот гештальт она закрыла. Все ее влажные фантазии насчет этого Пола Лейхота окупились с лихвой. Но больше всего на свете она хотела превратить случившееся в неслучившееся. Пол двигался в ней, тихо порыкивая в ухо. Глотал ее вдохи, ловил ее стоны. Пока тело Клары скользило по мягкому дивану, в ухе снова скользнул шепот Пола. — Это больше, чем любовь, Клара. Это вечность. Она выкрикнула. Наверное, в ней взыграло все. Все взорвалось разными эмоциями. Пол замедлился, наглядно увидев, как зеленые глаза Клары прояснились. Но снова затуманились, будто вновь впали в кому, подальше от новой реальности. Он вздохнул, куснув губу и продолжив. Клара была довольна. Пусть забирает все, абсолютно все. Чаще всего, Пол мир плюс-минус понимал, а эту женщину — нет. Но кто сказал, что эта женщина и мир — не одно и тоже? — Еще будут общие сны? — спросила она, уже прижатая к его груди. Тело обмякло после секса, сердце чуть успокоилось, но голос пропал. Он взял на себя всю ее тяжелую ношу. Пол оставил теплый поцелуй на лбу девушки, хрипло ответив: — Должны. Я задыхаюсь от кучи лекарств, но мозг мой нормально работает. Уедешь? Лейхот хорошо отклонился от темы. Настолько, что его сбил поезд в лице раздраженной Клары. Пол потирал щеку от пощечины и закатывал глаза, говоря: — Я тебе ответил, женщина, ты почему дерешься? — Поставить бы тебя в угол, Лейхот, — фыркнула она, показательно отвернувшись под громкий смех. — Но ты и там напортачишь, выдашь очередной провал. — Согласен, но мои провалы всегда невероятно эпичны. — Да, поэтому забавно, что ты с таким природным талантом даже макароны сварить не в состоянии. Пол ощерился. Клара тоже, но быстро спрятала свою улыбку в мягкой обивке дивана. Пришло к ним прошлое, ехидничая. — Нормальные были макароны, женщина. Съела всю тарелку. — А потом ты эту тарелку, как и свою, не помыл, хотя я просила. — Я помыл утром. И пропылесосил, как ты просила. — Пылесосить было рано, а тарелки надо было помыть вчера. — Алло, — вдруг рявкнул Пол, резко привстав и разворачивая к себе Клару. Пока та хлопала ресницами, впившись взглядом на вскинутый палец, Лейхот в сердцах проговаривал. — Ты тут мной не командуй, понятно? Я мужик, в конце-то концов, и был главой в доме. Последнее слово всегда за мной. Поэтому я сам решаю, ясно, когда мне мыть посуду, а когда пылесосить. Клара поморгала, сощурилась и снова взорвалась. Пол ворчал сквозь вспыхнувшее веселье, словно действительно был недоволен. Утихнув, Клара протерла мокрые глаза. Поразительно, но Лейхот умел ругаться не матом. Всегда бы он так ругался — цены бы ему не было. Но, когда Клара метнула на него взгляд, она сочла неподходящим чересчур безмятежное лицо. — Поделись секретом своего спокойствия, Пол. В чем он? — В полном принятии неизбежного. Но, женщина, все будет отлично. Только пообещай мне одну вещь, окей? — Что? Пол ничего не пояснил. Он вдруг осмелился защекотать Джеремийю. И тогда открыл ей глаза, когда поцеловал появившуюся улыбку и тихо сказал: — Не потеряй, окей? Не потеряй. — Ладно. Она ответила без издевки. В принципе, на душе… Стало легче. Словно закрылись все двери, и ничего больше не продувалось. Когда Клара совсем повзрослеет, сдавшись давлению этого мира, она окончательно осознает, что он решил все ее проблемы. Вот эти вот, серые и обыденные. А сердце будет сердцем. Оно в ее груди. Она его сама залечит. Клара вспоминала все слова Пола в следующем поцелуе. Хорошо, если будут еще общие сны, пока время позволяет. Ведь тут нечто большее. Любовь — это так банально, так… по-человечески. А у них — это возвышенное, неземное, такое, о чем простые смертные могут только мечтать, глядя на звезды и завидуя их… Единству? Да, именно так. Так заканчиваются некоторые из классических сказок. Они уходят в легенды!