Часть 5. Флэшбеки прошлого

      — Что ты делал на нашем свидании? — Клод высыпал в свой латте четвертый пакетик сахара. Он добавил бы и пятый, но собеседник, сидевший напротив, пододвинул стики к себе.       — Ничего, — Красс преспокойно допил вторую порцию эспрессо. — Вышел прогуляться. Как оказалось, не зря.       — Я тебя просил по человечески, — владелец кофейни отпил пересахаренный напиток. — Гадость, — выругался, отставляя в сторону.       — Хотел бы предложить свой, но увы, — собеседник красноречиво продемонстрировал пустое донышко.       — Ты не должен был появляться, понимаешь, не должен!       — Мне надо было смотреть, как девчонку размазывает по асфальту?       Клода передёрнуло. Он до сих пор находился в состоянии лёгкого шока. Санни была на волоске от трагедии, не появись его… А кто он ему вообще? Когда-то Клод считал Красса братом, самым родным человеком после смерти родителей. Когда-то давно они были дружны, вместе выживая гадюшнике, что прежде был уютным домиком семейства Кирсановых. Именно там он поклялся скрыть тайну. Их общую тайну.       Солнечный свет струился через кружевные занавески, превращая обычную кухню в сказочное место. Они абсолютно не подходили к интерьеру, но это был подарок бабушки, к которой почему-то в последнее время больше не ездили. Родители уходили от ответа, слыша очередной вопрос о поездке. У мамы блестели глаза — точь в точь, как у него самого, при падении с велосипеда. А папа немедленно придумывал новую игру и отвлекал ею, не давая больше расспрашивать. Клод пытался разгадать эту тайну: а вдруг бабушка больше не любит их? Вдруг это из-за того, что он слопал втихомолку почти весь крем для эклеров и добавил туда обычной сметаны?       Сейчас мама стояла у плиты в любимом фартуке с подсолнухами, и от неё исходил самый приятный на свете запах — ванили и корицы, смешанный с непередаваемо домашним, тёплым. Клод сидел на высоком стуле, болтая ногами и наблюдал как ловкие руки аккуратно выкладывают шоколадное печенье на противень. Каждый кружок — идеальной формы, полностью в сахарной пудре.       — И что бы я делала без этого помощника, — улыбнулась мама, протягивая ложку с небольшой порцией теста. — Попробуй, Кодь, достаточно ли сладко?       Клод важно попробовал, сморщил нос, словно настоящий эксперт:       — Добавь чуть-чуть мёда. Тогда будет о-о-чень вкусно.       — Как скажешь, — рассмеялась мама, — но давай мы просто нальём его в блюдце. Тогда ты сможешь есть вместе с печеньем.       Клод задумался. По его мнению, ничего не мешало добавить мёд и в тесто, и в блюдце. Прищурившись, мальчик стащил с сахарницы два кубика рафинада, мигом запихнул за щеку, отчего стал похожим на Рокки — джунгарского хомячка, подаренного на прошлый день рождения, и кивнул.       — Хорошо, но в следующий раз, позови меня сразу, когда будешь делать тесто. Я покотроррирую.       — Проконтролирую, — поправила мама, выставляя таймер электродуховки.       — Ма-ам, ну мам же... ай! — Клод спрыгнул со стула, поскользнулся на паркете, взмахнул руками, взвизгнул, ожидая встречи с полом, однако сумел удержать равновесие. — А мне прокрутить? Я тоже хочу, чтобы оно пощелкало!       — В следующий раз, — пообещала женщина, виновато разведя руками. — Прости, сынок, я забыла.       — Прошлый раз ты говорила то же самое, — возмутился мальчик, глядя на вожделенную рукоять таймера. — Ладно, пойду к папе, но не забудь позвать меня, я сам выставлю.       В большой комнате, служившей залом, с самого утра доносился папин голос — он что-то напевал себе под нос, возясь со своей новой моделью самолёта. Клод знал: папа обязательно покажет как крутится пропеллер, как складываются крылья. Папа всегда объяснял всё так, что даже сложные вещи казались понятными и интересными.       Они провозились с моделью больше часа. Самолётик рос на глазах — вот уже осталось добавить только шасси и все готово. Клод позабыл о таймере, о печенье, о любимом какао. Да что там говорить, он позабыл обо всем на свете, даже о предстоящем походе в цирк, настолько сильно его увлекло собирание модели.       — Клод, Игорь, завтрак! — позвала мама. Отец с сыном переглянулись, подмигнули друг другу и ринулись наперегонки в столовую, где уже стояли тарелки с теплым печеньем, банка и высокие стаканы горячего шоколада. В тот раз, мальчик снова обогнал папу, о чем конечно же не преминул похвастаться маме.       Это утро ничем не отличалось от всех остальных — мирное, спокойное, наполненное любовью. Клод ещё не знал, что такие утра можно пересчитать по пальцам, что их нужно запоминать, хранить в сердце как сокровище.

***

      В машине пахло кожаными сидениями и мятными леденцами, которые папа всегда держал в бардачке. Клод устроился на заднем сиденье, укутался в мягкий клетчатый плед, который мама связала сама. В руках шуршал пакетик с мармеладными ломтиками арбуза — папа купил их на заправке, подмигнув:       — Кодька, маме не проболтайся, что вторую порцию будешь жевать.       Мама делала вид, что не слышит, но Клод видел, как она улыбается, глядя в боковое зеркало.       — Куда мы едем? К озеру же не в эту сторону, — спрашивал он в который раз. — Сюрприз, — отвечал папа, и мама добавляла:       — Тебе понравится, сынок, там очень красиво.       За окном мелькали деревья, поля, небольшие деревушки. Мама пересела к нему, заметив, что сын клюет носом. Родители негромко разговаривали о чём-то своём, взрослом, а Клод слушал, как шуршит обёртка мармеладок, как мурлычет мотор, как смеётся мама над папиными шутками. Это было похоже на музыку — мелодию счастья, которую он никогда не забудет.       Мальчик уснул, положив голову на мамино плечо, и последнее, что запомнил — как она гладила его волосы и тихонько подпевала магнитоле что-то про белых медведей и северное сияние.       — Я большой уже… — сонно пробормотал Клод, — не надо петь…       Обещанный сюрприз остался навеки не увиденным. Всё вокруг было белым и звенящим. Белым — как больничные стены, как халаты людей, которые над ним склонялись. Звенящим — как разбитое стекло, как сирена, которая не умолкала в его ушах даже тогда, когда вокруг становилось тихо.       Он звал маму, но голос не слушался. Звал папу, но никто не отвечал. Чужие руки держали его, чужие голоса говорили слова, которых он не понимал. Кто-то плакал — незнакомая тётя в белой маске на лице? Или это он сам?

***

      Время текло странно — то слишком быстро, то слишком медленно. Уколы, визиты странных людей, перевязки. Никто не отвечал на вопросы о папе и маме, только гладили по голове, оставляли сладости, игрушки, к которым Клод не притронулся. Белые потолки, белые стены, белые лица. Каша на завтрак, суп на обед, обязательный стакан йогурта перед сном. Приторно-сладкий, с клубничным вкусом или черничный, более кислый. Клод не хотел ни тот, ни другой. Все, что ему надо было — увидеть родителей. Однако вместо них пришла женщина в строгом, клетчатом костюме. Голос звучал сухо, монотонно, будто она делала что-то обыденное, привычное для нее. Однако для мальчика это звучало страшным, неумолимым приговором.       — Тебя зовут Клод? Я Анастасия Олеговна — из опеки. Твои родители погибли в аварии. Теперь ты будешь жить у тёти Марты.       Кто такая тётя Марта? Он смутно помнил имя, вроде мама как-то упоминала его, при вечерних, взрослых разговорах с папой. Клод не прислушивался — строить дракона из новой пачки лего было куда интересней. А потом, спохватившись, родители отправили сына в детскую. Огнедышащему ящеру было безразлично, в каком месте обретёт игрушечное тело. Ровным счётом, как и маленькому «строителю».       — Клодик, что произошло? — на громкий плач маленького пациента в палату влетел тайфун по имени Людмила Николаевна. Полная, коротко стриженная медсестра, средних лет. Она с первого дня взяла под свое крыло выжившего в страшной аварии мальчугана. Вызывалась сидеть внеурочно, сопровождала на перевязки, сама делала осторожно уколы, пробовала вызвать улыбку, принося забавных зверюшек, сделанных из трубочек капельницы. Иногда с ней появлялась крохотная девочка, пытливо глядящая огромными, синими глазами на забинтованного мальчика.       — Мама… Папа… Мама… — худенькое тело сотрясали рыдания, слезы текли по лицу, беспомощный взгляд метался по сторонам. — Они… Она... папа... умер… Мама…       — Вы нормальная? — вытолкав посетительницу в коридор, Людмила едва сдерживала злость.— Вот скажите мне пожалуйста, вы нормальный человек? Как вы могли такое ему сказать? Это должен сообщить психолог, должен подготовить мальчика.       — Это моя работа, — отрезала работница из опеки. — Пусть привыкает. К тому же, не в детдом, чай, попадет. Родная тетя готова взять на попечение.       — Тётя? — медсестра опешила. Малыша с самого момента аварии никто не навещал. Погибший отец был сиротой, а бабушка по линии матери полгода назад умерла.       — Кирсанова Марта Михайловна, родная сестра погибшего отца.

***

      Машина остановилась у серого панельного дома. Клод сидел на заднем сиденье, прижимая к груди единственную вещь, которая у него осталась с аварии — плюшевого слонёнка Дамбо. Накануне они ходили в кинотеатр, где и купили очередного «плюшика», продававшегося перед премьерой фильма. Всё остальное… все остальные игрушки были «там». В прежней жизни, куда его не собирались везти.       — Вот и приехали, — сказала женщина из опеки, оборачиваясь к молчаливому пассажиру. — Тётя Марта хорошая, она позаботится о тебе.       У подъезда поджидала высокая полная женщина в ядовито-салатовом халате. Волосы некрасиво обесцвечены, с чёрными корнями, а лицо… лицо было слишком улыбчивым, как у продавщицы в магазине, которая хочет продать что-то очень дорогое.       — Клодик! — запела она, раскрывая объятия. — Какой же ты худенький, бедный мой! Ничего, тетя тебя откормит, все будет хорошо, слышишь. Все будет хорошо.       Она пахла дешёвыми духами и таким резким, неприятным запахом. Клод позволил ей себя обнять, но не смог обнять в ответ. Руки были иными, отличающимися от сохранившихся в памяти маминых. Эти руки были жёсткими, холодными.       — Спасибо, что взяли мальчика, — сказала женщина из опеки, передавая Марте пакет с документами. — Если что-то понадобится…       — Всё будет хорошо, — перебила Марта, всё так же улыбаясь. —Вам спасибо, что известили о трагедии. До сих пор не могу поверить о гибели Игоря с женой… Такое горе, такое горе…       Спохватившись, она мигом поменяла тему.       — Не переживайте, мы с Клодиком прекрасно поладим, правда, малыш?       Клод кивнул, потому что не знал, что ещё можно делать.       Они поднялись на пятый этаж — лифт не работал. Марта шла впереди, что-то бормоча себе под нос, а Клод тащился следом с тяжёлым рюкзаком, в котором лежали все его больничные вещи. В подъезде лестнице воняло кошачьей мочой и чем-то кислым. Стены в надписях, странных рисунках. Лампочки негостеприимно мигают, словно хотят испугать и без того испуганного мальчика.       — Вот и дома, — сказала Марта, открывая дверь.       Как только дверь захлопнулась, улыбка с лица тёти исчезла, будто стёртая мокрой тряпкой.       — Дармоедов мне только не хватало для полного счастья, — проворчала, сразу же доставая из кармана халата смятую пачку сигарет. — Из-за этой чёртовой опеки даже покурить в собственном доме нельзя было.       Женщина закурила прямо в прихожей, жадно затягиваясь.       — Тащи свои пожитки в комнату, — кивнула она в сторону узкого коридора. — Только не разбрасывай, и вообще — не шуми. Я после работы устала.       Клод молча пошёл туда, куда было указано. Толкнул замызганную дверь и очутился в маленькой комнате, с одной узкой кроватью да старым шкафом. Пахло затхлостью, пылью. Мальчик сел на кровать, обнимая Дамбо, и попытался не плакать.       Из кухни доносился голос Марты — она говорила по телефону:       — Да взяла я его, куда денешься… Пособие хоть какое-то будет… Нет, нормальный вроде, тихий… Да ладно тебе, не маленький уже, сам о себе позаботится… Я в его возрасте Игорёху нянькала и картоху могла сварить.       Клод смотрел в зеркало шкафа на свое отражение, что копируя его, держало слонёнка. В носу стоял едкий сигаретный дым, жутко хотелось писать, а искать туалет было страшно. Но ещё страшнее было обмочится. Шмыгнув носом, он вытер кулаком набежавшие слезы и сжав крепче Дамбо, побрёл на голос тети.       Через месяц Марта объявила, что они переезжают.       — Радуйся, злыдень, съедем отсюда, — известила, затягиваясь сигаретой, что казалось не выбывала изо рта. — В той квартире площадь больше, да и районец получше. А эту халупу я сдам — денежка лишняя не помешает.       Клод не понимал, что тётя имеет в виду, пока не увидел знакомые жёлтые стены, знакомые окна. Дом. Его дом. То место, где пахло булочками и звучал папин смех. Где мама называла его Кодей и целовала перед школой. А он, дурак, дулся на неё, считая, что друзья станут обзываться.       Но дом больше не был домом.       Марта прошлась по комнатам, оценивающе оглядывая всё вокруг.       — Неплохо, неплохо, — бормотала она. — Мебель хорошая, продать можно будет. А фотки эти… — она махнула рукой на семейные снимки, — выкинуть нахрен, чего мёртвых хранить.       — Не надо, — тихо возразил Клод, не решаясь шагнуть следом, в комнату родителей. — Пожалуйста, не надо.       — Чё «не надо»? — Марта повернулась, подбоченившись. — Я теперь тут хозяйка, понял? Не нравится — могу оформить в детдом. Будешь там сранки всем стирать, да… — она сказала что-то непонятное, Клод не слышал доселе такого. Однако оно звучало страшно.       В первый же день тетя выбросила все мамины фотографии. Клод нашёл их в мусорном баке во дворе — мятые, в пятнах от кофейной гущи. Мальчик отмыл их, как мог, и спрятал под матрасом. На следующий день та же судьба постигла папины. А потом и все фотоальбомы. Матрас раздулся, стал твердым, грубым. Если бы кто-то попытался его поднять, то сразу бы понял причину.       Дни шли, и дом менялся. Марта работала где-то на рынке, домой возвращалась не одна. Сначала приводила подружек — таких же шумных женщин, которые курили на кухне и пили из больших бутылок жидкость, похожую на воду, от чего в квартире становилось душно и противно.       Потом подружки стали приводить своих знакомых — мужчин с красными лицами и громкими голосами. Они приносили ящики с пивом, включали музыку горланили до глубокой ночи. Клод прятался в своей комнате, зажимая уши, но звуки всё равно проникали сквозь стены.       — Что ты там сидишь, как сыч? — однажды спросила Марта, заглянув к нему в комнату, впустив туда белесую завесу от сигаретного дыма — Иди к нам, познакомься с людьми.       — Не хочу, — прошептал Клод, сильнее прижимая к себе Дамбо.       — А я не спрашиваю, хочешь или нет, — огрызнулась Марта. — Живёшь в моём доме — будешь делать, что я скажу.       Но потом она махнула рукой: — Да сиди, сиди, хрен с тобой. Только не вздумай снова реветь — выкину твою игрушку, понял?       Клод кивнул, стараясь не показывать, как сильно он испугался. Дамбо был единственным, что у него осталось от прежней жизни. Без него придут монстры, без него он совсем останется один. В жизни «до» чудовищ не существовало. Кукла Чаки, фильм о которой они посмотрели с приятелем Димом, была просто выдумкой; Фрэдди Крюгер — пугал только на экране, но во снах никогда не приходил…       Нынешние монстры являлись каждый день. Вместе с тетей, держа пакеты, в которых что-то звенело. В комнату Клода они не заходили, но ночью орали и дрались между собой. Дамбо отважно защищал, создавая невидимую стену, сквозь которую чудовища ни за что бы не прошли.       В старую школу он не вернулся. За нее требовалось платить, о чем тетя раз десять высказалась. Новая школа, находилась на краю города. До неё надо было ехать сперва на трамвае, а затем пересесть в автобус номер шесть. В старой все знали, что его папа — инженер, а мама — врач. Знали, что у него есть деньги на завтраки, красивые тетради и новые карандаши.       Перед первым сентября мальчик заболел ангиной и попал в свой новый класс через две недели после начала учебного года.       Учительница — худая женщина с усталыми глазами — выслушала объяснения Марты о болезни, взяла справку с больницы и кивнула:       — Кирсанов, проходи, садись вон туда.       Дети всё поняли сразу. Они видели мятую рубашку, стоптанные кроссовки, замечали, как он ест бесплатные школьные завтраки, вместо похода в буфет за пиццей.       — Эй, Кирсанов! — окликнул его однажды самый главный хулиган класса, Денис. — Что у тебя за имя такое дурацкое? Ты что, не русский?       — Русский, — тихо ответил Клод.       — А почему тогда как иностранец зовёшься? — не отставал Денис. — И че на тебе надето? Мать в секонде покупает? Или на помойке?       Дети дружно засмеялись. Клод опустил голову, не зная, что ответить. Его родители выбрали имя просто потому, что оно им нравилось. А одежда… одежда была ещё от прежней жизни, только Марта её не стирала, и она превратилась в мятые тряпки.       — У тебя оно что, лучшее, — вступилась девочка. Чистое платье, пышные банты, новенький рюкзак со стерео картинкой «Барби». — Денис — целует крыс!       — Юлька, вали на резинке прыгать, — огрызнулся пацан, сунув руки в карманы и нарочно толкнул девочку плечом. — Он чё, немой? Пусть сам скажет.       Клод не мог сказать. Он не умел драться, не умел огрызаться, не умел делать вид, что ему всё равно. Теперь он мог только замереть, как загнанный зверёк, и ждать, когда всё закончится.       Однажды вечером, когда Клоду было уже почти девять, Марта пришла домой особенно пьяная. С ней явился незнакомый мужчина — рыжий, с золотым зубом, блестевшим при улыбке.       — Клод! — гаркнула Марта в глубь квартиры. — Ты где, засранец? Здороваться не учили?       Мальчик пулей вылетел из комнаты. Лучше сейчас пару минут перетерпеть, чем потом получить подзатыльник и час моральных нравоучений, заканчивающийся все теми же тумаками.       — Д-добрый вечер, — выдавил, разглядывая замызганный в прихожей паркет.       — Вишь, Серёга, пока не рявкнешь, не явится. Совсем невоспитанный, дикий, что волчонок. Забьется в свою комнату и сидит там.       Серёга пустил мимо ушей слова и окинул квартиру хозяйским взглядом.       — Нехреново ты устроилась, о брате напрочь забыла. О Игоре смолчала, шифровалась. А в интернате бегала хвостиком… Сережа, меня обижают, Серёжа, девки кисель забрали… — тонким голосом сымитировал девчачий писк. — Это что, малой лепил? — он показал на папину модель самолёта, уцелевшую непонятным чудом и стоявшую на полке.       — Наверное, — отмахнулась Марта. — Хотя вряд-ли, скорее брат.       Серёга взял модель в руки. Клод замер. Это была последняя вещь, которую делал папа. Они вместе раскрашивали крылья, вместе клеили пропеллер.       — Прикольная штука, — сказал гость, поворачивая модель в руках. — Дорого, наверное, стоит.       — Хошь, возьми, — сказала Марта. — Всё равно пылится. Все забываю выбросить.       — Нет! — вскрикнул Клод, делая рывок вперёд. — Это папин самолёт! Не отдавайте!       Серёга удивлённо посмотрел:       — О, а волчонок-то голос имеет.       — Не ори, — одёрнула Марта.       — Но это же папин! — Клод чувствовал, как по щекам текут слёзы. — Мы его вместе делали!       Серёга уже направился к кухне, держа модель под мышкой. Клод бросился к нему:       — Пожалуйста, отдайте! Это всё, что у меня есть!       — Какое совпадение, — оскалился мужик. — Это тоже всё, что есть у меня на память о брате, которого последний раз сопляком видел.       Дверь хлопнула перед самым носом. Самолёт исчез навсегда. Идти по нее — значит получить по первое число. Причём впустую, модель не отдадут.       Клод сел на пол и заплакал — горько, безудержно. Он плакал о папе, о маме, о доме, который больше не был домом. Плакал о том, что он один, совсем один в целом, страшном мире.       — Перестань выть, — сказала Марта, выглянув из кухни. — Задолбал уже. Ночью ревешь, днём ревешь, сколько можно… Вот возьму и выброшу твоего слона.       Клод привык уже к угрозе и не мог перестать. Он плакал, пока не кончились слёзы, а потом вернулся в свою комнату и долго лежал на полу, смотря в потолок. Марта напилась, уснула на диване предварительно поскандалив с Серёгой и остальными собутыльниками.       Во взрослом возрасте Клод был уверен, что именно этот вечер и появился Красс. Клод не заметил чужого мальчишку за спиной незнакомого мужчины, он слишком сильно переживал за самолёт.       Пацан вошёл в его комнату, пнул ногой Дамбо, лежавшего подле Клода. Мальчик закрыл глаза. Он не хотел разговаривать ни с кем. Тем более с этим пришлым, уменьшенной копией взрослых, напоминающем Дениса со школы.

***

      Глухой утренний свет скользил по полу, заляпанному старыми пятнами. Воздух был тяжёлый, пропитанный запахом табака и дешёвого спиртного, просочившемуся из кухни. Клод сидел в углу комнаты, прижимая к груди Дамбо, и рисовал на обложке тетради что-то уютное, хорошее — домик с красной крышей, как в сказке.       Золотистое солнце, зелёная трава, дым из трубы вьётся колечками… Такой дом, где пахнет пирогами и где мама с папой…       Рука с ногтями, под которыми были полумесяцы грязи, опустилась сверху и добавила черным карандашом трещину посередине домика.       Клод поднял голову. Рядом с ним на полу сидел тот самый мальчик, в его одежде — футболка с черепашками-ниндзя, где Леонардо наполовину облез от хлорки, и вельветовые шорты с полуоторванным карманом. Но лицо… лицо было нахальное, слишком взрослое для девятилетки.       — Ты кто? — спросил Клод, смутно припоминая вчерашний инцидент с Дамбо.       — Конь в пальто, — едко ответил мальчик. Он быстро дорисовал к домику что-то своё — множество трещин в стенах, чёрный дым из трубы, разбитые окна. — Вот так лучше. Правдивее.       — Это мой рисунок, не смей портить, — впервые возмутился Клод, чувствуя некое превосходство в виде своей территории.       — Дурень, — хмыкнул мальчишка, и рисуешь такое же. — Посмотри вокруг. Видишь хоть один дом с красной крышей? Хоть одну счастливую семью?       Клод посмотрел. Там, за дверью грязные окна, валяющиеся на полу бутылки, смрад от табака. Храпящая на диване Марта в засаленном халате.       — Но раньше было по-другому. У меня была семья, и дом был красивым…       — Ра-аньше, — передразнил незнакомый мальчишка. — Сейчас нет семьи, и дом превратился в помойку. Вот и вся правда.       Клод отстранился, потянулся к спасительному слонёнку.       — Ты злой. Мне не нравится с тобой разговаривать. Уходи из моей комнаты.       — А мне плевать, нравится тебе или нет, — пожал плечами мальчик. — Я просто говорю как есть.       Оставаться наедине с этим чужаком Клоду не хотелось. Спрятав Дамбо в шкаф, он вышел в гостиную. На диване зашевелилась Марта открыла мутные глаза, потёрла виски:       — Кто это? — спросил Клод, показывая на мальчика, вышедшего за ним. — Кто этот мальчик?       — Мальчик? — Марта с трудом сфокусировала взгляд. — Брат твой… двоюродный. Или троюродный… Серёга вчера притащил ночью… Утром свинтил и пащенка своего оставил, теперь корми вас обоих, пока не сдохнете… Хватит приставать с дурацкими вопросами, сгоняйте тёте за пивом, мне хреново.       — Ещё бы не было хреново, столько водки выжрать в одно рыло, — комментировал мальчик. У него были глаза цвета горького шоколада, и в них светилось что-то недоброе, острое.       — Что ты там вякнул? — Марта попыталась встать, но её штормило, и она опустилась обратно на диван.       — Это… не я, — поспешно сказал Клод. — Это он, честное слово.       — Прибью обоих, — пообещала Марта, нащупывая бутылку. — И батю евойного тоже.

***

      Поначалу Клод не понимал, что делать с этим мальчиком. Красс — так его звали — был полной противоположностью. Где Клод мечтал, Красс цинично комментировал. Где Клод надеялся, Красс разрушал иллюзии.       — Хочешь, расскажу, что будет дальше? — говорил Красс, когда Клод пытался читать библиотечную книгу. — Принцесса окажется стервой, принц — лысым уродом, а дракон съест их обоих. Вот и весь счастливый конец.       — Почему ты такой злой? — не выдерживал Клод.       — Я не злой, — отвечал Красс. — Я просто не дурак. Мир — гадкое место, и чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.       Но странное дело — когда Марта особенно сильно пила и кричала, когда в доме становилось совсем страшно, Красс всегда оказывался рядом. Он не утешал, не гладил по голове, но просто был. И от этого становилось чуть-чуть легче.       — Не обращай внимания на эту пьянь, — говорил, при очередном скандале. — Она сама себя в могилу упьёт, как мой батя, а мы будем жить дальше.       — Но мне страшно, — шептал Клод, прячась в излюбленном месте — под кроватью.       — Всем страшно, — отвечал Красс, сидя сверху и болтая ногами сплошь усеянными ссадинами да синяками. — Разница в том, что одни прячутся, а другие дают сдачи.

***

      В один из унылых, похожих друг на друга, как две капли воды, дней, Денис с друзьями зажали Клода в туалете. Они решили «поиграть» — засунуть его головой в унитаз, «чтобы стал чище».       — Ну что, нищеброд, — смеялся Денис, — помоем тебя, раз дома не моют.       Клод пытался вырваться, из трёх пар цепких рук не так просто освободиться. Он уже почти смирился с тем, что сейчас случится что-то очень плохое и унизительное, как вдруг…       Вдруг его руки сами собой сжались в кулаки. Вдруг он почувствовал злость — такую сильную, что она обожгла изнутри. Рванувшись изо всей силы, мальчик двинул локтем одному из них в нос. От неожиданности тот взвыл, схватившись за лицо. Между пальцев алой ниткой струилась кровь.       — Жить надоело?! — заорал Денис, делая одновременно меткий взмах кулаком.       Клод сам не знал, каким чудом выставил ладонь вперёд, принимая чувствительный удар. Второй рукой зацедил обидчику в глаз. Не останавливаясь, ухватил за воротник рубашки.       — Ещё раз тронешь — убью. Утоплю в унитазе с дерьмом.       — После школы тебе хана, — пробормотал Денис, отстраняясь подальше от взбесившейся жертвы. Желание проучить было огромным, только что-то его останавливало. Вероятно, излишняя уверенность в голосе новичка.       — Попробуй, — усмехнулся Клод. — Буду ждать.       — Хорошо поработал, — одобрил вечером Красс, когда они сидели в комнате, рассматривая картинки в стыренном Красом журнале для взрослых. — Теперь будут знать, как тебя трогать. Не зря учил.       — Мне не понравилось, — Клод посмотрел на полуголую девушку. Перевернул страницу — на следующей была та же девушка, только полностью обнаженная. — Не люблю драться.       — Тебя не спрашивают, — Красс беззастенчиво пялился, изучая анатомические различия. — От тебя требуют.       — Кто требует? — Клод украдкой опустил взор ниже. Чувство стыда охватило его. То, что они сейчас делали, было таким… неправильным.       — Жизнь, — хмыкнул Красс, слюнявя палец, дабы перелистнуть дальше.

***

      Время шло. Невзирая на крайне неблагоприятные условия, мальчишки подрастали. Они создали свой собственный мир — мир, где можно было спрятаться от пьяной Марты, от постоянного присутствия собутыльников, от злых комментариев одноклассников, от серой реальности.       В старом, полуразрушенном подвале дома играли в «убежище» — представляли, что это их корабль, затерянный в океане. Красс великодушно уступал роль капитана, взяв себе роль помощника. Капитан Клод вёл судно к далёким островам, ловко огибая все подводные рифы. Помощник деловито точил лезвие сабли, высматривая морских чудовищ.       — Справа по курсу — акулы! — кричал Красс, лихо сдвигая потрепанную кепку козырьком назад.       — Полный вперёд! — командовал Клод. — Уходим от них!       — Ну уж нет, — упрямился тот, шибко охочий до драки. — Зарядить пушки!       Со временем, все чаще и чаще Красс уставал от игр.       — Опять твои детские забавы, — проворчал, открывая банку пепси-колы, купленную за честно заработанные деньги от сдачи бутылок. — Мы же не маленькие.       — Но мне нравится, — возразил Клод, настроившись на новое путешествие. — Так веселее.       — Веселее, — передразнил Красс. — А когда шестнадцать стукнет, то тоже продолжишь изображать капитана дырявой лодки?       — Ага. И назову ее Black cat crew.       — Хрю.       — Чего ты вечно все критикуешь? — Клод отобрал банку, сделал несколько глотков, наслаждаясь сладким вкусом. — Вот скажи, что плохого в мечтах?       — Плохого? — Красс пододвинулся, поставив жестянку у ног. Необычно серьезным тоном, похожим скорее на голос старого, мудрого учителя, чем на тринадцатилетнего подростка, произнёс. — Плохого в том, что когда мечты разбиваются, очень больно падать...

***

      — Что мне теперь делать? — растерянно, почти по детски, спросил Клод. — Как я все ей объясню?       — Никак. Я тебя предупреждал. Ты не хотел слышать, предпочитая жить наивными чаяниями.       — Я ненавижу тебя, — хозяин кофейни лег головой на стол. — Если бы ты тогда не появился…       — А когда-то звал меня братом, — впервые за долгое время Красс говорил без свойственного ему сарказма и циничности. — Документы помог сделать, оплатил мою учебу. Квартиру купил даже… Я ведь не просил этого, мне было достаточно, что ты меня принял.       — Ты — не мой брат, ты… — кулак врезался в стол, стаканы подскочили, тоненько звеня. — Ты…       — Скажи это, — насмешливое выражение вернулось на лицо собеседника. — Скажи, малой, кто я? Хочешь, помогу. О-ши-б-ка. Сбой системы. Баг.