37. Мы чиркаем спичками.

***

Из распахнутого настежь окна доносится аромат цветущих магнолий и пихты. Странное сочетание, но в Шармбатоне деревья цветут круглый год, а пихты расставляют по территории школы только на зимний сезон. Скоро уберут. Она пьяно косится на полупустую бутылку шампанского, зажмурив один глаз: что там на этикетке, Брют или Проссеко, прочитать не получается, но оно и неважно — главное результат. — Моя жизнь дерьмо. Полное дерьмище, — смех из горла рвётся истерический, а лицо такое красное, будто она плакала несколько часов подряд — с некоторыми перерывами, но, в целом, так оно и есть. Женевьева докуривает сигарету и, не затушив, бросает на кафель ванной. Если что-нибудь загорится, то она даже не против погибнуть в пожаре или, быть может, стоит попробовать утопиться? «Нет! Осталось дотерпеть девять месяцев и я стану свободной». Для побега почти всё готово: осталось лишь дождаться семнадцатилетия и иди куда глаза глядят — хоть в Нью-Йорк, хоть в Сиэтл (на материке оставаться опасно); драгоценностей для продажи навалом, да и некоторая сумма галеонов в наличии имеется. Всё обязательно получится, если некий «доброжелатель» взмахом руки не разрушит её будущее. Выяснилось, пьяный Эван Розье находка для шпиона. Мадам Розье же, мастер выводить людей на чистую воду, особенно, когда информацию можно использовать в интересах своих детей. « — Я пыталась по-хорошему, Женевьева, но ты меня не слушаешь», — конечно Шафик её не слушала, ведь просьба Андрэи звучала просто смехотворно — Жен лучше удавится, чем напишет Элисон письмо с извинениями и расскажет, что произошло на балу в действительности. Она поднимается на ноги и, пошатываясь, вылезает из остывшей воды. Как можно заметить, таки не утопилась. На ходу сшибает дверной косяк плечом, но боли не ощущает — почти целая выпитая бутылка шампанского притупляет чувства; вот только, на рану в душе алкоголь никак не влияет — кровоточит и ноет, свербит. « — Я не буду этого делать, мадам Розье. — Будешь. — С какой стати? — С такой. Иначе я расскажу Марселю про то, чем вы занимались с Альфардом». Мадам Розье в тот день была ни в настроении, посему долго ходить вокруг да около не стала, выдвинув прямую угрозу после единственной вежливой просьбы. Поначалу Жен отпиралась, говорила, что пьяный Эван бредил, но всё тщетно. Любые попытки отвертеться упирались в одно: « — В таком случае, если я случайно проболтаюсь твоему отцу, а он решит проверить, ничего страшного не произойдёт? Раз уж ты целомудренно хранишь себя до брака». Тогда у Женевьевы сердечко-то и замерло. « — У нас с Альфардом ничего не было. — Я верю тебе, дорогая, даже на слово. Но, поверит ли отец?» — Вот же сука, — зло цедит сквозь зубы Шафик и спиной падает на кровать, залпом допивая остатки шампанского. Как замечательно, что у широко известного в узких кругах шармбатонского барыги, она купила аж три бутылки за раз. До этого дня Жен вообще не пила — максимум один-два бокала на приёме, а сегодня решила уйти в отрыв: День всех влюблённых, как никак, надо отметить. Она знает, что отец не поверит. Учинит жуткий скандал, а потом возьмёт под белы рученьки и потащит к целителю — конец. Само собой, Шафик уламывала Ала на секс именно для того, чтобы потерять невинность — порченный товар никому из чистокровных не нужен за даром, вот только… Кинуть эту информацию в лицо родителям она планировала в день своего семнадцатилетия, прямо на торжественном приёме, в момент оглашения имени её будущего жениха. Потом шок, крики, вспышки колдокамер журналистов, а послушной дочурки и след простыл, с громким хлопком трансгрессии. Теперь идеальный план побега трещит по швам. Стоило выбрать для первого раза кого-то менее болтливого, но в Шармбатоне все парни к ней подходить боятся: влияние Марселя во Франции неоспоримо, а страх юнцов-однокашников перед ним абсолютен. Поэтому, когда подвернулась возможность лечь под Блэка, думать времени не оставалось — потом шанса может вовсе не оказаться. «Нет, можно было подождать и заняться любовью с кем-нибудь другим, хоть первым встречным, но я себя не на помойке нашла. Ал красавчик и благородных кровей». Новая сигарета зажата меж зубов, чирканье спички, горький дым обжигает лёгкие. « — Прошу, мадам Розье, не надо, не рассказывайте!», — молила Жен, когда поняла, что больше нечем крыть. И, отнюдь, юная мадемуазель боялась не порицания со стороны семьи или гнева отца, а того, что за этим последует. Если от фарфоровой куклы из коллекции мамы откалывается кусочек, она её не выбрасывает, а отдаёт на реставрацию. Так и Женевьеву отдадут: среди чистокровных наследниц секс до женитьбы не редкость, вот только, будущему мужу об этом знать необязательно. В конце прошлого учебного года одна из старшекурсниц по секрету рассказала, какая невыносимая агония терзает тело, во время восстановления невиновности. В начале этого сентября все девчонки передавали горячую сплетню из уст в уста: та старшекурсница, во время первой брачной ночи, потеряла сознание, не выдержав боли. Последствия ритуала Непорочной девы и плата за распутство. Сомнений в том, что Марсель заставит свою единственную дочь пройти через это — нет. Быть может, мама вступиться? Сомнительно. «Будто ей не плевать. Наверняка сейчас вся в мыслях о том, какую из невест выбрать своему золотому сыночку. Вот за что я Эдильфриду точно уважаю, так это за то, что разрушила все их планы на женитьбу с Ником», — с уважением приходит зависть: Эффи вольна выбирать кого хочет, приводить своего парня в отчий дом, спать с ним в одной постели, и всё это с согласия родителей. Ну, как согласия, скорее молчаливого смирения, но сам факт. Женевьева бросает окурок в горлышко пустой бутылки и тянется к тумбочке за новой — Женевьева, завтрак через пятнадцать минут, ты готова? — раздаётся из-за двери крик… Эмилии? Амелии? Шафик запоминать даже не пыталась. «А я уже позавтракала, мать вашу!», — живя в женском общежитии, пускай и в отдельной комнате, учишься делать всё тихо — звук пробки, вылетающей из шампанского, глушит толстое пуховое одеяло. Конечно, проблема решается простым заклинанием, но магия Жен недоступна. — Я приболела, сегодня не приду! — показательное «кхе-кхе» для убедительности и просьба сообщить преподавателям. Амелия, или же Эмилия, желает Шафик поскорее поправляться и обещает передать конспекты по пройденным темам. «Какой мне смысл от этих конспектов? От школы? Я бездарь, почти сквиб. Вся эта учёба — одно сплошное унижение и издевательство». Женевьева делает несколько глубоких глотков и закашливается, когда шампанское пенится и брызгает изо рта вместе со слюной. Не обращая внимания на мокрую лужу на простынях, она натягивает одеяло по шею и прижимает колени к груди, обхватывая руками. Отвратительный День Всех влюблённых, впрочем, как и предыдущие. По воспалённым от слёз щекам вновь струятся солёные дорожки. «Может, благодаря письму, хотя бы у моей любви этот праздник пройдёт лучше. Если не я его судьба, так и быть. Главное, чтобы Эван был счастлив». Тянется под подушку и наугад достаёт одно из писем, которых там целая дюжина. Было больше, но половину Жен спалила в камине. «Женевьева, случилось страшное. Прошу тебя, умоляю, объясни Элисон, что произошло на самом деле. Я люблю её, мне жить без неё не хочется. Она чуть не погибла из-за меня. Если я хоть что-то для тебя значу, сделай это ради всего, что нас связывало. Пожалуйста, Жен, напиши правду. Иначе ты больше никогда меня не увидишь». Почерк корявый и скачущий, а несколько строк смазано — он плакал. Женевьева тоже плачет, захлёбывается в истерике; плакала и тогда, когда под чутким надзором мадам Розье писала послание для Элисон. По окончании, Андрэа обняла бедную девочку и похвалила, сказав, что та поступает правильно. Лепестки магнолий оседали на белокурых волосах, а запах хвои напоминал о том, что сейчас зима, пусть снега вокруг ни сыскать. Зима отныне и навек в сердце юной француженки, впервые познавшей, что такое неразделённая любовь.

***

Элисон нехотя открывает глаза, рукой шаря будильник на тумбе. Ночь прошла скверно, как и предыдущая. Уснуть вышло только под утро и как-то странно. После почти двухнедельного искусственного сна в Больничном крыле, организм начисто отказывался возвращаться во «тьму». Даже усовершенствованное Греем Зелье сна без сновидений не помогало. Грей… признаться честно, Элис была уверена, что на следующее утро после их с Эф поцелуя, Дориан зажмёт её где-нибудь в коридоре и задушит, медленно глядя на то, как девичье лицо с каждой секундой становится всё синее, а тело бьётся в предсмертных конвульсиях. Отнюдь. На завтрак Уолдорф пришла одна, когда эта парочка голубков уже что-то щебетала друг другу, поедая один кусок пирога с почками на двоих. Эдильфрида поздоровалась эмоционально и, перевесившись через весь стол, отпечатала на щеке подруги звонкий поцелуй. Грей же одарил нечитаемым взглядом и произнёс: «Доброе утро, Элисон. Как самочувствие?». Отчего-то подумалось, что скоро самочувствие станет плохим, но еда не оказалась отравленной, как и тыквенный сок. Дальше дела пошли ещё страннее и чудаковатее: Дориан не психовал, когда к столу факультета подошёл Джордж, начисто позабывший о страхе, и предложил девочкам вместе пойти на Трансфигурацию. Только вдумайтесь! Достопочтенный лорд Грей сподобился на: «Ужасно выглядишь, Уизли. Плохо спалось?». Джо, естественно, напрягся, но уходить не спешил: даже ненавистные взгляды мелких фанаток пары слизеринских принца и принцессы, (Милисента Булстроуд очень гордилась своей фантазией), не заставили Уизли капитулировать. По итогу: обмен любезностями между парнями, страстный поцелуй, или же прощальные лобызания в дёсны Эффи и Дориана. После трое двинулись на выход из Большого, а великий и ужасный староста достал из сумки чертежи, с улыбкой на губах глядя на проект. В целом, они с Альфардом почти всё закончили, осталась лишь пара финальных штрихов. Элисон одёргивает изумрудный полог кровати и опускает ноги на пушистый ковёр. Выглядеть «как лохушка» надоело (третий день подряд уже слишком). Потому было принято решение встать пораньше и прихорошиться, праздник всё же, пускай и сомнительный. — Какого…? — несколько раз моргает, потирает глаза с спросонья, но видение не пропадает: вся комната уставлена вазами с розовыми пионами — её любимыми цветами. Помимо букета, на прикроватной тумбе коробочка, перевязанная лазурной шёлковой лентой. Элис пока не понимает, реальность это или, быть может, она так и не очнулась ото сна; тянет за ленточки несмело и поднимает крышку, следом шарахаясь. Дюжина разноцветных бабочек неописуемой красоты выпархивает из коробки, взлетая вверх. Серебряная и золотая пыльца с их крыльев блёстками осыпаются на пол. — Боже… — Элисон вытягивает руку вперёд, позволяя одной из бабочек приземлиться на костяшки пальцев, — Кто вас…? — закончить вопрос не успевает — секунда, и бабочки растворяются в воздухе, оставляя после себя ворох пионовых лепестков, мерно оседающих на пол. Пребывая в полном недоумении, Уолдорф опускает коробку на колени. На дне изящная шкатулка из красного бархата, — Блять… — этим утром словарный запас юной леди оставляет желать лучшего. В шкатулке тонкое золотое кольцо-печатка, с изображением шипастой, но при том нежной розы, с бабочкой на лепестках. «A potentia ad actum», — гласит короткая записка. Надевать кольцо на палец Уолдорф не спешит — просто шокировано таращится перед собой. Сомнений в том, кто является отправителем — нет. Точно такое же кольцо, только шире и грубее, она сотню раз видела на пальце Эвана. «Мне надо покурить. Нет! Выпить! Сейчас полседьмого утра… мне надо поговорить с Эф. Нет! Не надо говорить с Эф ни в коем случае…» Признаться, Элис сама теперь не знает, что ей надо или не надо. Из самого простого и очевидного: хочется просто открыть бутылку вина и пропустить уроки, но тогда Грей по голове настучит. Несмотря на то, что грозный староста давненько является парнем её лучшей подруги, наглеть опасно. «Прогуливать не вариант», — с трудом признаёт горькую правду и следует в сторону ванной. Там два варианта: либо утопиться, либо вымыться с головы до пят, ожидая, что же ещё преподнесёт ей этот день.

***

Она идёт. Нет, скорее дефилирует по коридору, громко цокая каблуками: лакированные сапожки до колена, расстёгнутые верхние пуговицы рубашки, короткая юбка, едва прикрывающая задницу — профессор Макгонагалл будет в ярости. Глаза густо подведены чёрным карандашом, кроваво-красная помада ярко выделяет губы, а серёжки-лезвия и цепи на шее позвякивают в такт шагов — у профессора Макгонагалл случится инфаркт. Эдильфрида перекатывает во рту кровавый леденец, пока в наушниках надрываются гитарные басы и голос Крута Кобейна.

She's over bored and self assured.

Oh no, I know a dirty word.

Похер, что на часах половина восьмого утра, сегодня для неё весь день — томный многообещающий вечер. Мантия ненужным грузом болтается на школьной сумке, жутко хочется закурить прямо здесь, но это слишком даже для неё. Хотя, вполне вероятно Маккошка и за раскрепощённый наряд накажет драить кубки в Зале наград, или чего похуже; зато группка семикурсников с Рейвенкло её образ точно оценила. Блэк уже и забыла о том, каково это, когда на тебя пялятся спермотоксикозники: при Дориане другие парни себе такого не позволяли, в целом, даже зыркнуть в сторону Эффи боялись. Эдильфрида заходит в Большой зал, показательно не обращая внимания на плотоядные взгляды — этого и добивалась. Выяснилось, Бодроперцовое зелье отлично притупляет последствия гоблинской лихорадки — больше не морозит. Блэк уверена, что с глоточком виски стало бы ещё ярче, но пить алкоголь втихую от Грея не решается: после того, что она ему позволила, великий и ужасный Лорд раздобрел, но наглеть не стоит. У Джорджа вилка падает из рук, стоит только её увидеть, а жар стремительно приливает к щекам. И не только к ним. — Доброе утро, Эс, — весело здоровается Эффи, падая на лавку напротив, — Шикарно выглядишь. — Ты тоже, — предположим, Уолдорф после их поцелуя начала смотреть на лучшую подругу слегка иначе, — А где Грей? — Соскучилась? — язвит Блэк, с подозрением рассматривая розовую молочную жижу в кубке, — Что это? — Что? Я? Нет! — излишне яро принимается отпираться Элисон. В горле пересыхает — надо смочить. — Дай сюда, дура, — Эффи вырывает кубок из рук подруги, а Элси растерянно моргает: не понимает, чем заслужила называться дурой, — Ммм, вот это аромат: лакрица, табак и… хвоя? — точно сомелье смакует верхние ноты Эф, причмокивая губами, — Поздравляю, — Блэк выливает напиток в графин с водой и убирает под стол, — Тебя собирались напоить Амортенцией, Эс, — Эдильфрида принюхивается к содержимому собственного кубка: лакрица, табак и хвоя, — Меня, к слову, тоже. Кто подал на завтрак эту дрянь? — Эльфы… — в растерянности выдыхает Элис, — В честь праздника сделали розовый какао. Все его пьют. — Все пьют, да. Ставлю десять галеонов на то, что сегодня половина школы будет под Любовными, — со знанием дела подытоживает Блэк, с подозрением обнюхивая кусок пирога. — Эф, ты параноишь. — Эс, ты профан в Зельях, — рубит правду-матку Эффи, — Советую сегодня ничего не есть и не пить, пока я не проверю, — Блэк закидывает ногу на ногу, вызывая бурное слюноотделение у слизеринских парней. Элси хочется поёжиться, но она запрещает сама себе: уверенность, отныне, второе имя Уолдорф. — Тебе просили передать. — Кто? — Один из младших, Тео Нотт. Но он только посыльный, — поведя плечом, отвечает Элис. Конечно же, она прекрасно знает, кто является автором записки; Уолдорф невзначай оглядывается на стол Гриффиндора — Джордж вяло ковыряет вилкой в тарелке, глаз не поднимая. Будь Элисон на его месте, тоже бы не решилась смотреть на Эф.

«Я вижу звёзды в твоих глазах.

Взаправду.

Как так?

Они ведь только на небе.

Внемлю каждому слову,

Мой новый шаг, –

Призрачный шанс проснуться

В одной постели.

Касаться руки — есть блажь,

Вместе смеяться — воздух.

Хочу быть принцем,

Но я лишь страж –

Караулю покой

Твоих ледяных фьордов».

— В постели, значит, — хмыкает Эдильфрида, убирая записку в сумку. Если раньше она была уверена, что стихи ей посвящает Джо, то теперь осознаёт — ошибалась. Слишком уж смелые строчки для такого скромняги. Джордж сидит за столом Гриффиндора, всеми силами стараясь не пялиться в сторону Блэк. Он сам не знает, как в его стихах появилось это самое «в одной постели», но куда вдохновение понесло, туда понесло. В конце концов, ведь имеет Уизли право хотя бы в своём творчестве быть смелее, раз в жизни не выходит. «Тем более, какая разница, если она никогда не узнает, кто автор?»

***

Эдильфрида обновляет красную помаду на губах, пританцовывая перед зеркалом в такт песни играющей в наушниках. Элисон убежала по каким-то очень важным делам, а Джорджа под предлогом серьёзного разговора украла Алисия, одарив Блэк завистливым взглядом. Так Эффи и осталась в гордом одиночестве. Первой мыслью, естественно, было найти Грея, но проигрывать в их маленьком пари она так просто не собирается — зря что ли столько наряжалась после его ухода из комнаты. Со скрипом открывается дверь в заброшенный туалет, а Блэк через отражение смотрит, кто же посмел нарушить её молчаливый покой. — Привет, крошка Эф, — задорно здоровается Мишель и останавливается за спиной Эдильфриды, — Юбка зачёт. — Спасибо, любимая у Грея. — Правда? А где же он сам? — Кто знает, — пожимает плечами Эффи и, состроив хитрую улыбку на губах, оборачивается к Грин, — Зачем искала? — Хотела спросить, как прошёл твой первый раз в чёрный ход. — Гадость! — вся самоуверенность спадает с неё в одночасье, а к щекам приливает стыдливый румянец. — Значит, заниматься нормально, а вслух сказать — так сразу гадость, — язвит Мишель, доставая из кармана сумки пачку тонких сигарет, — Посплетничаем под сигаретку, что скажешь? Эдильфрида медлит пару секунд, будто бы раздумывая, но делает это больше для проформы: ей очень хочется с кем-нибудь обсудить случившееся, а травмировать нежную психику Элисон в планы не входит. — Это было потрясающе! — Ты уверена, что это подходящее слово? — снисходительно смотрит Грин и, подойдя к окну, запрыгивает на подоконник, — Я вот первые пару раз прикола не выкупила. — Не, ну, то есть… — Эффи садится рядом, скомкано пытаясь сформулировать мысль, — Вначале было не очень приятно, но ты не поверишь, он стонал! — И? — Да я в жизни не слышала, чтобы он так стонал! Грей ведь эмоции обычно сдерживает. — Хочешь сказать, Демон даже трахается с этой своей надменной улыбочкой? — ах, сколько раз, получая в свою сторону очередное экспертное мнение, ей хотелось съездить по его наглой морде, чтобы спесь сбить. — А я о чём! Боже… — Эффи откидывает голову назад, выпуская изо рта струйку дыма, — Бля, прости, просто меня прям распирает. — Изнутри? — Шельма! Мишель подавляет смешок в кулак, умиляясь тому, с каким мечтательным выражением лица Эдильфрида про всё это рассказывает. Грей же второй день к ряду выглядит как кот, налакавшийся огневиски. — Без обид, крошка Эф, — Грин смахивает с манти неосторожно сброшенный пепел, легонько толкая Эффи плечом, — И это всё? Столько восторга от одних только стонов? — Ну… почти, — Блэк не уверена, что готова таким с кем-то делиться: она даже Элисон не рассказала, иначе пришлось бы уточнять, при каких конкретно обстоятельствах это произошло. — Колись. «Ага, прям так Дарт и говорил, а я чуть на хмурый не подсела». — Он кое-что сказал. — Неужели в любви признался? — Фу! Какая к чёрту любовь, тронулась? — Тогда что? — Мишель еле сдерживается, дабы не закатить глаза: такими темпами Демон на крошку Эф наследство перепишет, а она до сих пор отрицает очевидные вещи. — Он сказал, что меня обожает, — на сердце так горячо и приторно сладко, словно пирог с патокой кленовым сиропом полили. Про глупую улыбку и говорить нечего. — Вот что делает с парнями анал животворящий. — Блять, Шельма! — Эдильфрида роняет бычок на кафель и прячет лицо в ладонях, — Родители бы рехнулись, узнай, что я творю, — про бабушку с дедушкой даже вспоминать страшно — как объясняться с ними после случившегося в комнате Грея, одному Мерлину известно. — Расслабься, меня почти каждую ночь в два ствола имеют, и ничего, — Грин чиркает спичкой и закуривает следующую сигарету. — Типа твои родители об этом знают, не пизди. — Нет конечно. От Криса и Эда мокрого места не останется, отец их из ружья в решето превратит. — Папа хотел Дориана в Азкабан отправить. — Слыхала. — А твой кто? — Отец? — Мишель усмехается, откидывая чёрные волосы назад, чтобы пеплом не опалить, — Никто. Обычный ирландский магл, как и вся семья. Он работает на стройке. Мама учитель, братья пока в универе тухнут. — Братья? — У меня три старших брата. — Серьёзно? Хера себе. — Ага. Я в семье младшая, этакая маленькая принцесса. Ещё и волшебница. Короче, надежда всего рода. — У вас древняя родословная? — Естественно, — сарказма в голосе столько, что ответ очевиден, — Настолько древняя и благородная, что моя тётка шлюхой в порту работает. — Гонишь? — в мыслях невзначай всплывают воспоминания о том, как мужчины в Портсмуте предлагали ей, на тот момент двенадцатилетней девчушке, развлечься за пакет конфет. «Неужели это реально было со мной? Пиздец». — Да не, успешная женщина, побогаче моих предков будет. Правда, пьёт много. Но, а кто нет? — Грин тушит окурок о подоконник и спрыгивает на пол, — Ладно, до звонка десять минут, а мне ещё до Прорицаний три дня Запретным лесом топать. — Удачи. Эс рассказывала про Трелони, настоящая чудачка. — Нормальная тётка, души во мне не чает. Главное подпёздывать вовремя, — Мишель закидывает в рот две пастилки фруктовой жвачки — Сивилла ненавидит запах сигарет, предпочитая химозным никотиновым палочкам классическую трубку, — Кстати, тебе просили передать. — Ещё подарки? — Ещё? — снисходительно уточняет Грин, вскидывая бровь, и протягивает Эффи конверт. — Забей. От кого? — особых надежд на то, что Шельма назовёт имя анонимного воздыхателя Эдильфрида не питает, но попытка не пытка. — Секрет. Состроив деланно-безразличный вид, Блэк откладывает послание в сторону, но когда за спиной Мишель хлопает дверь, в нетерпении разрывает конверт. Да, всё это тешит её задранное до небес эго, и что с того? «Только пепел знает, что значит сгореть дотла. С самой первой встречи и до сих пор, я — пепел, истлевший от одного твоего взгляда. Ты вызываешь восхищение и трепет. Твои слова, как спички, разжигают внутри меня огонь, снова и снова. Ты — совершенство, прекраснее барельефа Марсельезы на Триумфальной арке в Париже. Mourir d'amour, c'est vivre d'amour, — так писал Гюго. Мне жаль, что эти слова первым придумал не я. Я — Икар, из раза в раз забывающий об опасности и подлетающий к тебе, как к солнцу. Воск на крыльях плавится, я падаю, тону, но воскресаю от одной твоей улыбки. Спасибо, что ты есть, что ты жива, рядом, пускай и так далеко.

Навеки твой».

— Пиздец, — Блэк всю жизнь терпеть не могла собственный День рождения, но теперь другой праздник занял первую строчку в списке ненавистных — День святого Валентина, — Просто пиздец.

***

Скользя-спотыкаясь, Элисон пробирается сквозь сугробы, спеша на встречу с человеком, которого вовсе видеть не желает. На кой чёрт она вообще решила прийти? Ответ прост — если этот придурок расскажет профессорам про наркотики, Уолдорф вылетит из школы, как пробка из бутылки шампанского — громко и торжественно, под дружное улюлюканье доброй половины Слизерина. Этого нельзя допустить. Элис очень неловко, что пришлось бросить Эф совсем одну: Спиннет увела Джорджа для разговора, а попытка отправить подругу к Грею не увенчалась успехом. Выяснилось, что два психа решили сыграть в игру: «Да простые правила, Эс. Мы целый день держимся друг от друга подальше. До полуночи. Кто первый продул — торчит желание. Фантазия у Грея ебанутая, поэтому я лучше потерплю», — переводя на язык нормальных людей, — эти полоумные вновь страдают ерундой, вместо того чтобы проводить самый романтичный день в году вместе. На это у Эффи тоже имелся аргумент: «Наши малолетки совсем рехнулись. Какая-то блядь пустила слух, что я в следующем году в школу не вернусь из-за Грея. Херня полная». Уолдорф известно, кто же эта безымянная «блядь». Мишель сделала это во имя поддержания боевого духа среди фанаток пары слизеринских принца и принцессы, но и подумать не могла, что всё зайдёт так далеко: вплоть до корявых эскизов свадебного платья Эдильфриды. «Хрен вам, если уж моя лучшая подруга решит выйти замуж, эскиз платья и пошив на мне. С правками невесты, само собой». О чём она вообще думает? О чём угодно, но не о том, с кем предстоит столкнуться через десяток секунд. Кассиус, одетый в зимнюю мантию с эмблемой змеиного факультета, сидит на нижней ветке раскидистого дуба, задумчиво уставившись в текст книги. Элис бегло читает название: «Над пропастью во ржи». — Магловская литература не загрязняет твою чистую кровь? — откуда столько самоуверенности и сарказма? Чёрт знает, видимо, от Эффи заразилась. Уоррингтон, не поднимая взгляда, дочитывает последние строчки абзаца и, громко захлопнув книгу, спрыгивает на усыпанную снегом землю. — Ну привет, Алиса в стране чудес, — улыбка на его губах такая ядовитая, что хочется сплюнуть в соседний сугроб. — Зачем ты меня позвал? — ни вдохнуть ни выдохнуть, страшно до дрожи — её будущее в руках заклятого врага. Заклятого врага? Неужели склонность к драматизму передаётся через поцелуи? — Поговорить, ворона, — сейчас бы втащить ему в челюсть со всего размаху, только ручонки-то трясутся, — Как себя чувствуешь? — Волнует? — воинственно отзывается Уолдорф, — Что тебе от меня нужно? — Абсолютно ничего такого, дорогуша, — Элис собирается возмутиться неприемлемой фамильярности с его стороны, но в одночасье впадает в ступор: Уоррингтон приложил указательный палец к её губам, призывая молчать, — Просто отдай мне таблетки и разойдёмся мирно. — Какие ещё таблетки? — Уолдорф отступает назад и скрещивает руки на груди. — Те, что ты нюхала, наркоманка. — Я не наркоманка! — Конечно, — хмыкает Кас, делая шаг вперёд: лучший способ вывести собеседника из равновесия — нарушить его зону комфорта, — Тогда я не волшебник. — Всегда знала, что ты притворяешься, — кажется, лучше бы уже заткнуть рот и оставить попытки увести диалог в другое русло своей сомнительной язвительностью. — Где таблетки? — Проблемы с памятью? Ты их в унитаз смыл. — А остальные? — Это всё, что было, — разве она обязана перед ним оправдываться? Обязана. Нельзя допустить, чтобы этот урод проболтался и единой живой душе. Мёртвой тоже. — Уолдорф, не глупи. Тебе наркота дороже учёбы? — Элисон снова пятится, но поскальзывается и метит прямиком в сугроб. Кассиус этого не допускает, ловко подхватывая за талию, — Какая же ты… — Какая? — робкая мысль о том, что скоропостижная кончина Уоррингтона избавит её от кучи проблем, проскакивает в голове, а Элис в который раз жалеет, что у неё нет и половины смелости Эффи. — Ты лгунья, Элси. — Не смей называть меня Элси! — Где таблетки, ворона? — Нет у меня ничего! — когда только пальцы успели впиться в лацканы его мантии? Да с такой силой, что костяшки белеют. — Повышенная агрессия? Первый признак ломки. — Отвали от меня, козёл, — она разжимает ладони и в раздражении пытается скинуть его руки, по прежнему лежащие на талии, но не выходит. — А теперь слушай сюда, Алиса, — Кассиус приподнимает её лицо за подбородок, заглядывая в глаза, — У меня нет ни времени ни желания с тобой нянчиться. Говоришь, что больше ничего нет? Ладно, верю, — кривит губы в мерзкой улыбочке, — Но если я узнаю, что ты солгала, твоя голова полетит с плеч. Уяснила? — Кас даже мечтать не смел, что судьба однажды преподнесет ему такой подарок. Власть над Элисон Уолдорф лучше любого сюрприза на Рождество. — Какое тебе дело? — Нравится смотреть, как ты мучаешься, — произносит он едва ли не шёпотом, но Элис слышит каждое слово отчётливо — его лицо так близко, если смотреть со стороны, то может показаться, что Кассиус того и гляди её поцелует, но нет. Отступает, прерывая любой физический контакт, и не попрощавшись направляется в сторону замка. Уолдорф стоит как гвоздями к земле прибитая, тупо таращась перед собой. Однако, ступор быстро уступает своё место злости. — Неужели ты не можешь мучить кого-нибудь другого?! — разъярённо кричит вслед. Ушёл он недалеко, а Элис жутко хочется немедля его догнать и толкнуть в сугроб, прямо как этот слизняк сделал на первом курсе. Кассиус останавливается и, хмыкнув себе под нос, разворачивается на каблуках. — Прости, но я уже выбрал тебя. Она сверлит взглядом его удаляющийся силуэт, а в мысли закрадываются смутные сомнения о собственном безумии: либо это снова была галлюцинация, либо Кассиус Уоррингтон вновь ей подмигнул. Февральский ветер, пусть уже не такой ледяной, как две недели назад, порывами хлещет по щекам, лопая капилляры на бледной девичьей коже. Элис тянется в карман за пачкой красных Мальборо и со второй попытки подкуривает сигарету спичкой. Всё её зажигалки исчезли, как по волшебству, а пытаться прикуривать палочкой Уолдорф не рискует — чары огня не её сильная сторона. Элисон делает первую затяжку, когда приходит неожиданное осознание. Книга, которую читал Уоррингтон, осталась на широкой ветке дуба. «Быть, блять, этого не может». Несколько шагов в сторону дерева, пальцы до сих пор дрожат то ли от холода, то ли от нервов. «Собственность Элисон Элеонор Уолдорф», — гласит надпись в левом верхнем углу книжного разворота. «Этот ублюдок рылся в моей комнате».

***

Сириус стоит посреди гостиной на площади Гриммо, расслабленно откинувшись спиной на стену. Напрочь прокуренная кожаная байкерская куртка сидит на нём идеально. Ну, разве что магией пришлось расширить: со школьных времён он сильно возмужал. Свободные джинсы порваны на коленях, а начищенные чёрные мартинсы с металлическим носами сияют в свете хрустальной люстры. Точно такие же он подарил своей Касси, но забыл упомянуть, почему выбор пал на эту модель. «Потому что в молодости носил такие же». — Эдри, ты долго ещё? Там не так много одежды, — губы сами собой расплываются в плотоядной улыбке. Со стороны лестницы слышится громкий стук каблуков. — Блэк, я тебя прокляну! — разъярённо кричит, хотя скорее орёт Андрэа, ураганом влетая в гостиную, — Ты умом тронулся? Я возмущена! Унизить меня решил?! — Шпилька, тише, — у Блэка едва слюна изо рта не течёт, когда он её видит. Нет, конечно, ему до безумия нравятся её строгие изысканные наряды, но вид на оголённые ноги Розье, одетой в кожаную юбку, заставляют фантазию разыграться не по-детски. — Я в этом непотребстве из дома шагу не ступлю! — беснуется Андрэа, топая шпилькой ботильона, — Я выгляжу, как… как… — в лексиконе благородной мадам достаточно эпитетов, но вслух такое произносить неприлично, — Как путана! Сириуса умиляет её реакция, а уверенность в собственной сдержанности даёт трещину: пускай он и не зелёный юнец, сходу хочется опуститься на колени, залезть ей под юбку и вылизывать до бессилия. Но нет, план заключается в другом. — Ты выглядишь просто сногсшибательно, Шпилька. — Блэк! — Нет, — за несколько широких шагов он преодолевает разделяющее их расстояние и прикладывает палец к губам Андрэи, — Мне больше нравится, когда ты называешь меня по имени. — Сириус, это слишком… — Правильно, сладкая. Давай почаще Сириус и пореже Блэк. Свою фамилию я прекрасно знаю, — мужская рука скользит по гладкой кожи бедра. Ещё бы она не была гладкой: Розье столько кофейной гущи истратила, чтобы отскрабировать её до идеального состояния, — Ты настолько горяча, что мне сдерживаться тяжело. — Сириус… — она пытается отстраниться, ощущая себя донельзя смущённо, но Блэк не позволяет. — У нас свидание, помнишь? А ты говорила, что до самой свадьбы не целовалась, — ему это кажется просто невероятным. Не целовалась до семнадцатилетия? Он девственности лишился в тринадцать. — Это здесь причём? — Давай забудем об условностях и возрасте, Шпилька. Раз уж ты моя девушка, — ей это в который раз слух режет. Она не какая-нибудь девчонка из соседнего двора, чтобы так называться, а благородная леди, — Значит сегодня будем отрываться, как подростки. — От твоей куртки воняет дешёвым табаком, — Андрэа морщит нос, но следом равно вздыхает, когда его пальцы невесомо оглаживают талию сквозь ткань чёрной кружевной кофточки. — Я носил её двадцать лет назад. И ни разу не стирал. — Мерзость! — Косухи не стирают, девочка, — жар дыхания опаляет ушко, заставляя ноги подкашиваться, — Я так тебя хочу, но нам пора. — Куда? — Железный конь ждёт. — Что? Рехнулся? Я на это чудище не сяду! Мы упадём и умрём! — Шпилька, — растягивая гласные произносит Сириус, проводя подушечкой пальца по её скуле, — Сегодня правила устанавливаю я. А мой мотоцикл — абсолютно безопасен. — Нет! — Да, — с озорной улыбкой шепчет в самые губы, руками сжимая упругую задницу, прикрытую кожаной юбкой, — Будь послушной, Эдри, ты обещала. Андрэа пытается припомнить, когда там и что обещала — никогда, но взгляд у Сириуса такой молящий, точно у самого милого на свете щеночка. — К чёрту всё, ладно, — она закатывает глаза, возвращая себе привычно-самоуверенный вид, а стальные глаза Блэка в ответ искрятся счастьем. — Тогда, последний штрих, — он отступает, нехотя прерывая похотливые поглаживания, и хватает с кресла нечто, что Розье поначалу приняла за уродливый чехол для кресла, — Надевай, — на деле же, это длинное клетчатое пальто с кучей разнообразных значков на лацканах. — Ты нашёл это на помойке? — пренебрежительно фыркает она, даже касаться не желая подобного тряпья. — Почти. «Ну, она же постоянно называет комнату Касси свалкой». — Merlin, dans quoi me suis-je embarqué? — тут и сам Мерлин не подскажет, но спорить бесполезно, — Хорошо, раз уж согласилась, — она надевает пальто, подогнанное под её размер, и тянется в карман, перекладывая портсигар, до того лежащий в вырезе декольте, — Что тут у нас? Розье вытаскивает из кармана маленькую коробочку, а когда понимает что это, тихо качает головой. Сириус прячет лицо в ладонях. — Блять… — Ну, зато теперь мы точно уверены, что они предохраняются, — пытается хоть как-то разрядить неловкий момент, — Гляди, с клубничным вкусом. — Фу, выбрось это, — весь игривый настрой улетучился в одночасье, а мысль о том, что Эдильфрида живёт в одной комнате с парнем, внезапно начала беспокоить, как никогда прежде. — Разбежался, — усмехается она, пряча начатую пачку презервативов обратно в карман, — Это единственное, что отделяет нас от внуков. Хотя, в данный момент я бы на твоём месте больше переживала за Альфарда. — Почему? — о чём о чём, а о благоразумии сына в делах постельных Сириус никогда не сомневался. К тому же, этим летом они с Алом, сплочённые общей проблемой (любимой сестрой и дочерью), стали куда ближе, посему подобные темы в их разговорах всплывали нередко. Как утверждал сам Альфард: «Я, конечно, благодарен, что вы с мамой решили меня оставить, не смотря на то, что я был вообще нихрена не запланирован, но мне такого счастья за даром не надо. Нахер зелья, только резинки, да понадёжнее». — Они с этой Шарлоттой… Сириус, у него на руках следы верёвок были. Где это видано? У меня складывается впечатление, что наши дети не в школе, а в квартале красных фонарей учатся. Разврат, драки, алкоголь, в конце концов! Это безобразие. Вот в Шармбатоне… — отчего с каждым её словом Блэк начинает улыбаться всё шире и шире, Андрэе совершенно непонятно, — Разве я говорю что-то смешное? — Нет, но твой внешний вид явно не соответствует словам, — юбчонка-то вообще к морализаторским речам не располагает. — Знаешь что, Блэк! — Знаю! Розье опомниться не успевает, как под собственный визг оказывается у него на руках. Сириус решительно настроен сделать нечто совершенно особенное и, пускай её непреодолимая мания блюсти нормы приличия дико заводит, очередную лекцию можно слегка отложить — сегодня есть только они и Лондон.

***

Эдильфрида сидит за последней партой в кабинете Зельеварения, тупо пялясь перед собой. Что там нудит профессор Снейп — до лампочки, гораздо интересней, какого чёрта ей весь день так одиноко, и то, куда запропастилась Эс. Уолдорф ведь обещала отлучиться на одну перемену и вернуться аккурат к началу урока. «Предательница! Только не говорите мне, что они с Розье нашлись раньше времени и теперь где-нибудь зажимаются. Так нечестно!» Почему нечестно? Уж точно не из-за их шуточного пари с Дорианом. «Всего-то день не общаться. Просто встречаться в коридорах и проходить мимо, не целоваться за гобеленами, не получать его двусмысленных записок в самый разгар урока… У Милисенты и Пэнси наверняка уже инфаркт. Их бы хоть пожалел и сдался первым!» — Эй, Эффи, — шикает Джордж, сидящий слева, — Эффи, очнись ты! — М? — Мисс Блэк, мне повторить вопрос третий раз? — в какой момент рядом с ними материализовался профессор Снейп доподлинно неизвестно, но, кажется, декан не очень доволен её витанием в облаках. — Извините, профессор, после лихорадки слух шалит, — врёт первое пришедшее на ум, надеясь, что прокатит. — Вы сможете отличить крылья обычной златоглазки от крыльев семиточечной златоглазки? — Северус не в духе. Выслушивать гневную тираду профессора Макгонагалл на тему: «Возмутительного внешнего вида вашей студентки, нарушающей все возможные правила приличия!», — он сегодня точно не планировал. — Да с закрытыми глазами! — в сложившихся обстоятельствах, звучит излишне задорно и неуместно громко. — Дорогу до кладовки найдёте, — цедит сквозь зубы Снейп и предостерегающе щурится, — Бегом. — А какие крылья-то нужны? — Бегом! Вот это третий раз повторять не приходится. Эффи вскакивает со стула как ошпаренная, машинально одёргивая юбку, но смысла не имеет: привычную длину мини из-за, какая ирония, Мини пришлось сменить на что-то поприличнее. Ну, более-менее. Пустой коридор замка встречает неприветливым сквозняком — эффект Бодроперцового зелья, выпитого с утра, стремительно сходит на нет, а значит, Эдильфриду снова начинает морозить. «Вот же гады! Хотят сделать из нас копирки! Стоит хоть немного проявить фантазию — сразу на плаху», — сетует на нелёгкую судьбинушку Блэк, мыслями возвращаясь к любимым серёжкам-лезвиям и металлическим цепям, которые ныне покоятся в ящике стола Макгонагалл. Но не это стало последней каплей. «А сапожки? Мои любимые, сука, лакированные сапожки! Да знала бы эта грымза, сколько они стоят, трогать бы побоялась! Ничего, папочка всё решит», — что конкретно там будет решать Сириус пока непонятно, но вероятность того, что отец попытается оправдать вульгарные наряды и вызывающее поведение дочурки, крайне мала. А если не любимый папочка, то Грей точно поможет ей отвертеться. На ходу ослабляя галстук и расстегивая верхние пуговицы рубашки, Эффи шлёпает по каменному полу подошвами Мартинсов и напевает себе под нос свеженький трэк британской певицы, кассету которой подарил Ал на День рождения.

I beg you, my darling

Don't leave me, I'm hurting

Шаг-шаг, прыжок, разворот на триста шестьдесят градусов.

Lick my legs I'm on fire

Lick my legs of desire.

Пальцы барабанят по бёдрам, отбивая ритм.

I'll tie your legs

Keep you against my chest

Oh, you're not rid of me.

Почти Безголовый Ник, тенью проплывающий мимо Эдильфриды, замедляется и непонимающе таращится на юную студентку, ведущую себя премного чудаковато.

Yeah, you're not rid of me

I'll make you lick my injuries,

I'm gonna twist your head off, see…

Блэк вторят либо электрогитара и синтезатор, либо собственная шизофрения. Без разницы! Раз в этой душной школе ничего нельзя, то хоть в пустом коридоре она оторвётся не хуже, чем на рок-концерте.

…Till you say don't you wish!

Заканчивает на особо высокой ноте, жутко фальшивя: хрипотца от лихорадки отпускать никак не желает. Это не конец песни, но конец её пути до кладовки с ингредиентами. «А откуда Снейп вкурсах, что я пароль знаю?», — ответ очевиднейший и вслух его произносить нет никакого смысла. Эффи указывает палочкой на замок и шепчет секретные слова. «Еб твою мать!» Дориан, весь такой прекрасный-распрекрасный стоит перед столом, медитативно измельчая какую-то сушёную траву на мелкие кусочки. Грей поднимает на неё взгляд чёрных глаз, следом растягивая губы в плотоядной улыбке — вот это удачная встреча. Он деланно-безразлично откладывает нож и закатывает рукава рубашки, обнажая выступающие вены на предплечьях. — Привет, ангел. — Виделись, — да видит Мерлин, Эдильфрида сейчас слюной захлебнётся. Слишком привыкла, что он всегда рядом, всегда только её, а теперь это тупое идиотское пари до полуночи. — День не задался, малышка Блэк? — Не мешай, будь так любезен, — сколько официоза в голосе, а тон холодный, точно северный ветер. Дориана умиляет её показательное безразличие — он ведь не слепой, видел, какими взглядами эта катастрофа провожала его в коридорах. Их маленькое соревнование только подначивает и будоражит. — Крылья златоглазки, крылья златоглазки… — никакие крылья вообще искать нет желания. — Что с нарядом? Утром был другой, — Грей облизывает губы и ослабляет галстук, стараясь звучать как можно более томно. «Она проспорит. Ставлю тысячу галеонов», — будьте осторожны со ставками, лорд Грей, так недалеко и наследство переписать. — У меня типа проблемы случились, — Эффи пускай и считает себя гуру Зельеварения, в душе не чает, чем крылья обычных златоглазок отличаются от семиточечных, но ей бы хоть какие-то отыскать для начала, а не думать о всяких непотребствах. — Какие же? — раздаётся прямо за спиной. Блэк тяжело сглатывает, моля мироздание о том, чтобы этот хмырь убрался подальше. — Слыхал про дисциплинарный совет? — Издеваешься? Его в Хогвартсе уже лет двадцать не созывали. — Ты проигрываешь псих, — шепчет, когда ледяные юношеские ладони касаются талии, невесомо поглаживая большими пальцами сквозь рубашку. — Неужели? — от лёгкой хрипотцы в голосе Грея у неё ноги подкашиваются, хочется развернуться и поцеловать, но азарт и предвкушение победы сильнее, — Ты полки загораживаешь, — того, что он совершенно наглым образом отодвинет её в сторону, она не ожидала, даже обидно. Нет, просто возмутительно! — Как тебе розовые гирлянды из бумажных сердечек в коридорах? — Мерзость. «Не, может в некоторой степени и миленько…» — А эта дурная манера передавать анонимные записки? Кто-нибудь отправил? — прекрасно знает, что да. По именам этих спермотоксикозников может перечислить. — Да так, — безразлично отзывается Эдильфрида, рассматривая потрескавшийся чёрный лак на ногтях, — Парочка воздыхателей. А тебе? — Мне тоже. — В каком, блять, смысле тоже?! — рявкает она точно разъярённая сторожевая собака, сжимая кулаки. — Ревнуешь? — как же трудно сдерживать смех, глядя на такую бурную реакцию. «Я ему щас врежу!» — Мне плевать на тебя, — полная брехня, в которую она сама давно уже не верит. — Думал, мы давно прошли этот этап, ангел, — с верхней полки, до которой Эффи без стремянки бы не дотянулась, он достаёт две колбы и ставит на стол. — Какой этап? «Какая сука ему записки слать посмела?! Ах… вот оно что, этот хмырь мухлюет. На эмоции меня вывести пытается. Не бывать этому, я кремень!» — «Мне плевать на тебя, Грей, но раздень меня, умоляю», — пискляво и совершенно не похоже передразнивает Дориан. — Не было такого. — Ещё как было, весь сентябрь, — снисходительно хмыкает и скрещивает руки на груди, чтобы этой катастрофе выступающие вены на предплечьях было видно получше. — Знаешь что! — она подлетает к нему стремглав, глядит воинственно. «Если так подумать, кто виноват: провокатор, или же я, невинная жертва обстоятельств?» — Что? — Грей откровенно наслаждается нелепой игрой в «хочу не хочу». Он видит в её глазах гремучую смесь из злости и желания, готовую вот-вот вырваться и опалить его своим жаром. Он любит, когда она так смотрит. — Я не знаю как различать крылья златоглазок. «Какие к херам златоглазки?!» — сиреной воет в голове. — Никак, — нет сил терпеть. Грей подхватывает Эдильфриду под бёдра и усаживает на стол, разводя её колени в стороны, — Крылья одинаковые. Единственная отличительная черта — семь точек на голове особи. — Но Снейп… — какой там Снейп, когда Дориан уже взялся стягивать с неё чёрное кружево белья. — Всё просто — колбы подписаны, так и различай. — Я не проиграю, — голос дрожит, а по коже мурашки — наверняка от сквозняка. — А во что мы играем? — Грей проводит костяшками пальцев по скуле, пока свободная рука ловко расправляется с пряжкой ремня и ширинкой брюк. — В… — ответ тонет в поцелуе. Эффи запускает пальцы в волосы цвета вороного крыла, призывающее дёргая бедрами навстречу. Дориан нетерпеливо расстёгивает пуговицы её рубашки, желая немедля припасть губами к обожаемой груди. — Ты меня первый поцеловал, — неразборчиво шепчет Блэк. — Замолчи, ради Мерлина. — Не надо, — Эдильфрида останавливает Грея за плечи, когда тот пытается опуститься на колени, — У меня есть пять минут максимум. Урок… — Прогуляешь. — Это ты мне говоришь? Ах… — язык прочерчивает влажную дорожку на внутренней стороне бедра — жарко невыносимо, — У меня и так дисциплинарный… милый, тормози, — и он останавливается. Поднимается обратно на ноги, ушам своим не веря. «Милый? Она меня никогда так не… может послышалось?» — Что ты сказала? — Не знаю, — Эффи растерянно хлопает ресницами. Ей невдомёк, насколько много невинная оговорка значит для Дориана. Он ведь постоянно называет её как-нибудь ласково, а она максимум corvus, да и то нечасто. Грей глядит завороженно, будто впервые увидел, и пытается запомнить каждую черту её лица в этот момент: нежную полуулыбку, едва заметные веснушки на щеках, проступившие вместе с румянцем, искорки в серых глазах. Громкий хлопок двери вдребезги разбивает их единение. Эдильфрида наскоро пытается прикрыть обнажённую грудь, в ужасе оборачиваясь на незваного гостя. Джордж стоит в проходе, мысленно проклиная Снейпа. — Извините. Снейп… — Какого дьявола, Уизли?! — у Грея едва пар из ушей не валит от злости. — Не кричи, — осаждает его Эффи, пытаясь незаметно натянуть бельё обратно. Он бы и хотел прогнать Джорджа, а эту катастрофу перевернуть на живот и заставить умолять не останавливаться, но момент бесследно упущен — рыжий упырь всё испортил. — Простите, Снейп вспомнил, что нужен ещё бадьян, — Уизли с особым интересом изучает носы своих школьных ботинок, ощущая, как же сильно горит лицо. Настолько стыдно ему ещё не бывало ни разу в жизни: отвернуться он сообразил не сразу, поэтому увидел то, что для его глаз было не предназначено. В волшебных журналах для взрослых было множество горячих колдо с девушками на любой вкус и цвет, но вот страницы где они изображались с мужчинами, Джордж предпочитал пропускать. Во-первых, невольно начинаешь сравнивать размеры, во-вторых — это отвратительно. Эффи заканчивает застегивать пуговицы на рубашке и, поправив галстук, давит Грею на грудь, призывая отступить. Делает он это нехотя, но спорить не начинает — настрой уже не тот, да и этот дисциплинарный совет как снег на голову свалился. «Ничего, сегодня после полуночи все будет идеально. Может оно и к лучшему, прибережём её запал на потом». — У вас же вроде какой-то там договор был на сегодня, — уже по пути в кабинет начинает Джо, пытаясь прервать затянувшееся молчание между ними. — Ты когда-нибудь заключал сделки с демонами? — у Эффи внутри борются два очень противоречивых чувства: с одной стороны, она жутко испугалась и смутилась, когда Джордж застукал их с Дорианом, но с другой, это её… взбудоражило? «Фу, какая мерзость! Вот же мысли в голову лезут». — Не заключал, — а может и заключил бы, предложи кто. Джо согласен отдать что угодно, лишь бы заиметь хотя бы шанс на то, что однажды Эдильфрида посмотрит на него так, как смотрит на Грея. — Тогда ты не поймёшь. — Не в сделке дело, льдинка, — грустно улыбаясь, произносит Джордж. — А в чём? — В любви. Блэк замирает, едва не роняя колбу, полную крыльев златоглазок. Уизли останавливается лишь на секунду и, одарив её печально-снисходительным взглядом, идёт дальше, мрачно размышляя о том, что никогда ему не стать для Эффи больше, чем приятелем. Или, быть может, хотя бы другом?

***

Андрэа щурит зелёные глаза и прицеливается, деля удар кием по шару. Несколько пьяных посетителей паба бесстыдно пялятся на её задравшуюся юбку, но, после какого-то там по счёту шота, ей уже плевать. — Отличный удар, сладкая, — Сириус звонко шлёпает по её заднице и ставит поднос с бокалами абсента на стол, следом прижимая к груди за талию, — Мерлин, как же ты прекрасна, когда расслаблена. — А в другое время не прекрасна? — язвит она, откидывая голову ему на плечо. Покойные родители, в этот самый момент, в гробу вертятся. Во что превратилась их благородная наследница? Конкретно сегодня — в распутницу. — Всегда прекрасна. Восхитительно великолепна, — Блэк оставляет нежный поцелуй на её щеке, пьяно улыбаясь. «Судьба подарила мне совершенство». Поначалу Андрэе было стыдно настолько, что хотелось сквозь землю провалиться прямо в ад на второй круг, где держат всякого рода похотливых особей. Спустя шесть шотов текилы захотелось совершенно иного — затащить Сириуса в кабинку туалета, встать на колени и остсосать так, чтобы он имя своё забыл. — Я опять хочу курить. — Я хочу тебя. «Взять бы её прямо на этом бильярдном столе. Надо домой такой купить». Блэку очень тяжело держать себя в руках, но приходится. Пускай его дама и приняла правила игры, пустившись во все тяжкие, перебарщивать не стоит. Поэтому, эти самые руки приходится убрать с её тела и отступить: их вечер кончится не просто пьяной попойкой, а чем-то более важным и значимым. — Сириус, дружище, где пропадал? — раздаётся за спиной задорный голос. Сириус оборачивается и расплывается в широкой улыбке. Давненько не виделись. — Привет, Чес, — короткие объятия и пара хлопков по спине стали привычными для их недолгого знакомства. — Sirius, qui est-ce? — Это та француженка, о которой ты рассказывал? — Честер хитро подмигивает Андрэе, а Блэк… А что Блэк? Мог бы попросить приятеля вести себя сдержаннее, но гордость берёт за то, какую же женщину он себе заполучил. — У француженки есть имя и навык английского языка, — поджав губы произносит она, с вызовом вскидывая брови. — Прошу прощения, мадемуазель. — Вообще-то, мадам. — Вы что, уже…? — по взгляду Сириуса, полного паники и мольбы, Чес понимает, что лучше заткнуться, — Мадам, могу ли я узнать ваше имя? — целует нехотя подставленную ею руку, низко кланяясь. Надо же как-то исправить курьёзную ситуацию. — Посмотрим, — ей вообще вся эта ситуация не нравится. Откуда её Сириус заимел панибратские отношения с неизвестным мальчишкой? «Отлично, дальше только к столбам ревновать. Докатились!» — Какое потрясающее произношение, — на правах сертифицированного лингвиста восторгается Честер. Не зря Оксфорд окончил, — У нас бывает одна француженка, Элизабет зовут. Тоже великолепно выучила язык, акцента даже нет. Брат её, правда, англичанин, — он хмуриться, только сейчас подмечая сию странность. «Если Эффи и Альфред брат сестрой, то как они могут быть из разных стран?», — умные мысли преследуют его, но действие абсента на разум опережает. Логика нервно курит в сторонке. — Прости, Чес, но нам пора, — Сириус жестом заправляет волосы назад и опустошает очередной шот залпом. — Куда это? — в таком состоянии Андрэа уж точно никуда идти не планировала. Скорее, выпить ещё чего-нибудь и таки сподобиться на минет в блёклом свечении ламп туалета. — Узнаешь. Блэк хватает со стула пальто и, манерничая, помогает Розье надеть его. На все просьбы остановиться и внятно объяснить, что он задумал, Сириус отшучивается, выдавая ответы один страшнее другого. По итогу, на выходе из тёплого паба у Андрэи есть три варианта развития событий, и никакой из них её не устраивает. Конечно, вряд ли они пойдут грабить банк или воровать виски из магазина. «А если он правда потащит меня в стрип-клуб, я его прокляну».

***

Она ступает по снежному покрывалу, которое с каждым днём становится всё тоньше, а оборванные прошедшим бураном еловые ветки хрустят под ногами. Эдильфрида нутром чувствует, что это была завершающая нота в симфонии зимы — скоро зацветёт весна. «Папа сказал, что в Лондоне уже совсем тепло, они в пальто ходят. Какой же отстой». — Ты в порядке ангел? — обеспокоенно интересуется Дориан, крепче сжимая её узкую ладонь. Ночь сегодня безоблачная, отчего на небе отлично видны десятки созвездий, особенно в темноте Запретного леса. «Какого чёрта я начал замечать такие вещи? Любуюсь звездами, как законченный идиот». — Весна скоро. Ненавижу весну. — Почему? — Грей замедляет шаг. Чем ближе они подбираются к поляне Тени, тем волнительнее становится на душе. — Потому что она лживая. — Мне всегда казалось, что весна это надежда. Так заложено природой. — Она манит тебя надеждами на солнце и тепло, но всё оно пустое. Как подачка, иллюзия мнимой безопасности, — вдалеке доносится волчий вой и Эффи машинально возводит глаза к небу. Конечно, она знает, что полнолуние только через две недели и шанс встретить оборотня равен нулю. Но от мыслей о том, что придётся совершить через эти самые два недели, по телу бегут мурашки, — Лето ещё омерзительнее. Как героиновый приход, — так приторно сладко, по венам будто сахарная газировка растекается. Птицы, блять, щебечут, дети радуются каникулам и весело смеются. — Это принято называть счастьем, малышка Блэк, — Дориан коротко усмехается, ведь что-что, а лето и сам терпеть не может. Неполных три месяца бессмысленного разгильдяйства. Каждый день приходится искать, чем бы таким не деструктивным забить голову и занять время, лишь бы не скатиться до пьянства и бездельного шатания по улицам. Само собой, стиль жизни Альфарда он не осуждает, но уподобляться не желает. — Осень и зима искреннее. Они не пускают пыль в глаза мнимыми надеждами, они честные. Холод — так холод, серость — так серость. — С биологической точки зрения, при вечной мерзлоте и серости, человечеству пришёл бы конец. — Откуда такие глубокие познания в магловской науке, ваше лордейшество? — Простая логика, — Грей щёлкает пальцами, подкуривая сигарету, зажатую меж зубов, — К тому же, я лоялен к маглам, думал, это очевидно. Их познания в мироустройстве поразительны. Жаль, что нашему Министерству до этого нет никакого дела. Иногда мне кажется, что Грин-де-Вальд был прав. Мы могли бы открыться, мирно сосуществовать с маглами, но править балом. Тогда… — Грин-де-Вальд был больным узурпатором. Как и Тёмный Лорд. — Их философия совершенно не похожа, — излишне резко произносит Грей. Его политические убеждения весьма не популярны, но от этого менее значимыми для него не становится. — Ладно, у Грин-де-Вальда были здравые мысли, согласна, но давай не будем об этом — всё давно в прошлом. — С радостью. Не люблю спорить о политике, — не любит, потому что это слишком скользкая тема, из-за которой можно разругаться в пух и прах. Однажды обсудив с Алом идеи Грин-де-Вальда, они потом полторы недели не разговаривали. Больше этот вопрос не поднимался, — Пообещай, что когда мы выйдем на поляну, ты не станешь сходу психовать и кричать. Эдильфрида оборачивается на него в тревоге, но, замечая тепло в чёрных омутах глаз, кивает. Столько непонимания Блэк не испытывала давно, ведь поляна — пуста. Ни деревянного сарая, ни, что гораздо важнее, Тени. — Какого…?! — обещала не психовать, но как тут сохранять спокойствие? — Тихо сказал, — она внемлет его приказу по какой-то нездоровой привычке, — Возьми в руки палочку и назови своё второе имя на латыни. — Чего? — Ты услышала. Она растерянно моргает, пытаясь подавить страх и волнение в душе. Если с её малышом что-то произошло, то она уничтожит каждого, кто в этом виновен. — Cassiopeia, — шепчет Эффи, едва шевеля пересохшими от ветра губами. Воздух перед ними рябит и расплывается, через секунду обнажая истинный вид дорогой сердцу полянки. Тень оказывается прямо перед её лицом, нос к носу, а у неё слёзы на глаза наворачиваются. Нельзя передать словами то, как же сильно она скучала. Эдильфрида без промедлений бросается на костистую шею, обтянутую чёрной шершавой кожей, всхлипывает, вдыхая успокаивающий аромат аниса. Дориан отходит в сторону и откидывается спиной на ближайшее дерево, даже не думая мешать их единению. Долгое время признавать духовную близость своего ангела и какой-то вшивой лошади было сложно, но, заботясь о фестрале около двух недель, Грей осознал, что с этим ничего не поделаешь. Эффи спасла жизнь Тени рискуя своей, связала их магией крови. Тень все эти две недели вёл себя, точно бешенный. В первый их с Алом визит, чуть не затоптал копытами обоих. Альфард потом три дня от пережитого ужаса отходил, смазывая синюшные гематомы на плечах экстрактом бадьяна. Оно и понятно: когда на тебя нападает нечто, чего ты даже узреть не в силах, можно кукухой поехать. Дориан курит уже третью, а эти всё милуются. Эдильфрида в слезах-соплях призналась в любви своему питомцу раз сто, а тот в свою очередь обнял её крылом и, кажется, отпускать больше никогда не собирается. К счастью, Грей всё предусмотрел. Тень нехотя отводит крыло и отходит назад, указывая мордой в сторону «не возлюбленного» своей хозяйки. Напоследок лизнув шершавым языком её щёку, фестрал берёт разбег и взмывает в небо, широко размахивая крыльями. — Не переживай, Одри, — Грей ласково проводит ладонью по девичьему плечу, — Мы с ним договорились. Сегодня ночью поохотится, чтобы дать нам время. — На что? — Оглянись вокруг, — чутка обидно, что она сразу не обратила внимания на результат их с Алом кропотливой работы. Но, разве он имеет право обижаться на этого ангела по таким пустякам? — Боже… Загона больше нет, но этот факт вызывает не ужас, а восхищение. На его месте высится широкая деревянная конструкция, высотой примерно в добрых три этажа. Доски криво вырубленные, окна под крышей разной формы: одно круглое, другое квадратное, третье вообще без створок и напоминает треугольник. Свет из них льётся жёлтый и тёплый, будто от огня. — Пойдём, — Дориан бережно сжимает её ладонь в своей и тянет ко входу. Входом в кривой-косой, но всё же именно дом, является дубовая дверь. Напоминает одну из тех, которыми заперты кабинеты на нижнем уровне слизеринских подземелий. Внутри так тепло, что сразу хочется снять мантию, но при этом воздух кажется свежим. В дальнем углу настил из сухого мягкого сена, поодаль новенькая глубокая металлическая поилка. — А зачем…? — для чего посреди комнаты стоит булыжник, ей пока неясно. — Он сможет сам точить копыта в любое время. Не придется ждать тебя или шариться по лесу в поисках подходящего камня, — Дориан опускает руки на её талию, поглаживая кожу сквозь ткань. — А это? — тыкает пальцем в сторону огромного кристалла. — Это минерал. Хагрид сказал, что фестралам полезно его облизывать. Укрепляет здоровье. — А как… — Чтобы выйти отсюда, ему надо нажать на рычаг вон там в полу. Часть левой стены поднимется вверх. Снаружи также, — Эффи наконец понимает, почему здесь так тепло: раньше створки загона то и дело распахивались от ветра, если не скрепить их тяжеленным навесным замком, и жутко скрипели, а по комнате гулял сквозняк. Больше нет. — Поверить не могу, что ты сделал всё это для Тени, — она оборачивается, одаривая Грея полным восхищения взглядом. — Я сделал это для тебя, — сложно поверить, но Дориан ощущает себя смущённо. Слать цветы, заваливать подарками было проще. Сколько он работал над зачарованным кольцом Эдильфриде попросту не известно, а здесь сходу видно, как много труда и сил вложено. Что важнее, сколько вложено души, — Точнее мы с Алом. Он очень помог, один бы я не справился. — Скромничаешь? — нос у неё до сих пор красный от слёз, но улыбка такая счастливая и лучезарная, что не улыбнуться в ответ невозможно. Нет смысла пытаться выглядеть так, будто не сделал ничего особенного, когда всё вокруг буквально кричит об обратном. — Немного. И это ещё не всё, пойдём на второй этаж. Само его наличие удивляет достаточно сильно, но это ещё что. Поднявшись по самодельной деревянной лестнице, Эффи распахивает рот и крутит головой по сторонам, не зная куда посмотреть и что сказать. Под треугольной крышей дома, уходящей вверх, парят десятки свечей, прямо как в Большом зале. В одном из углов стоит шкаф с парой полок и парта с набором разделочных досок и ножей разных размеров. — Ингредиентов пока мало, не знал что тебе нужно, поэтому достал основное. Эдильфрида оборачивается и не думая впивается в его губы поцелуем, протягивая руки к ремню на брюках. С колен сегодня вечером она подниматься не планирует. — Подожди, так тебя нравится? — он останавливает её за плечи, заглядывая в стальные глаза. Это отблески свечей на радужке или настоящие звёзды? — Не просто нравится. Это потрясающе, corvus, — столько восхищения в её подрагивающем от волнения голосе Грей не слышал ещё никогда, — Поэтому я и хочу тебя отблагодарить, глупый. — Придётся немного отложить благодарности, ангел, — на его сердце так по-щенячьи нежно, что в голову всякие бредовые мысли лезут: что-то там про большой особняк с живой изгородью, деревянной детской площадке в форме замка на заднем дворе и трёх маленьких кудрявых принцессах, с чёрными как смоль волосами. — Почему? — Потому что я приглашаю тебя на наше первое «не свидание». — Это как? — усмехается Эффи, хотя больше хочется расплакаться от счастья. «Прижгу себе слёзные железы и дело с концом! Я за всю жизнь столько не рыдала, сколько за последний год», — было бы проще, если бы Грей раздражался или осуждал её за очередную истерику, иногда начинающуюся с пустого места, но нет — всегда выслушивал и поддерживал, старался успокоить, а ей потом ещё и легче становилось. — Смотри, — Дориан одной рукой обнимает её за талию и разворачивает в сторону толстого матраса, лежащего на нескольких деревянных паллетах, — Вместо платья и костюма, мы наденем пижамы, — важным тоном начинает он, а Эдильфрида сводит брови, тоже стараясь выглядеть очень серьёзно, — Вместо шампанского будем пить абсент с содовой. — Мне уже нравится, — кивает головой, замечая на импровизированной кровати, накрытой кашемировым пледом, пижамные шорты и футболку, — А дальше? — Вместо роскошного ужина в ресторане, будем есть пиццу, лакричные тянучки и сырный попкорн. — Так-так, — она плюхается на край кровати и, таки не сдержав озорной улыбки, глядит на него снизу вверх. — И посмотрим фильм ужасов, а не романтическую комедию. Хотя, честно признаться, последние меня пугают сильнее, — довелось ему мельком видеть парочку по телевизору на Гриммо — лучше застрелиться, чем вытерпеть эти розовые сопли от начала и до конца. — Меня тоже. — Так что, ты согласна? Вместо ответа она протягивает Дориану пижаму, очевидно предназначенную для него, и велит отвернуться и не подглядывать, пока она переоденется. — Это наше первое «не свидание», до его начала ты не должен видеть меня голой. Грей выполняет просьбу и подходит к окну. Сердце подпрыгивает, а из горла от неожиданности едва не вырывается вскрик. На секунду ему померещилось, что на границе защитного барьера он увидел силуэт жуткой бледной женщины, походящей на мертвеца, с окровавленным кинжалом в руке. «Надо нормально отдохнуть. Кажется, я слишком перетрудился за последнее время».

***

В комнату Элисон возвращается под самый отбой в гордом одиночестве. Эдильфрида и Дориан ускакали в Запретный лес, не дождавшись полуночи, объясняя это тем, что условия их соглашения слегка изменились. Джордж, как неожиданно, под уговорами согласился вечером по-дружески прогуляться с Алисией. Узнав об этом из первых уст, Уолдорф цинично усмехнулась и пожелала удачи, всучив новоиспечённому другу презерватив, завалявшийся в сумке. По нервозному состоянию Спиннет, Элис, даже просто наблюдая со стороны, догадалась, что та готовится сделать решительный шаг. Будто бы на себя со стороны посмотрела в ту новогоднюю ночь, когда наконец дала Эвану зелёный свет. Эван — вот кого она весь день искала глазами в коридорах, но так и не встретила. Все как один заявляли, что он заболел и поэтому не появляется на уроках, однако Элисон это казалось бредом. Кто тогда завалил её комнату пионами и прислал кольцо с гербом дома Розье? «А может он не принёс всё это сам, потому что реально болеет и боится заразить? Но, если он заразный, то почему не в лазарете? Уоррингтон сегодня на больного похож не был… К чёрту!» Все эти «может» и «если» к концу дня порядком достали, а от мыслей о Кассиусе сводит зубы. Психованный извращенец посмел рыться в их с Эдильфридой комнате, и неизвестно что ещё украл, помимо книги. «С планами на вечер определились: буду шерстить комнату на предмет новых пропаж и пить ликёр». Она толкает дверь от себя и хмурится, ведь прокуренно внутри до жути, а Элис со вчерашней ночи здесь не курила. — Элси, — доносится робкий голос со стороны. Ссутулившись в три погибели, Эван сидит на краю кровати, с зажатой меж губ сигаретой. Сердце пропускает удар, а ладони стремительно леденеют. Он такой бледный и похудевший, ровно как и она сама. В голову приходит мысль о том, что именно сейчас их хэллоуинские костюмы трупа невесты и её жениха подошли бы обоим идеально, даже грим не понадобится. Розье не понимает с чего начать разговор, хотя речь репетировал два дня к ряду. Оно и к лучшему, ведь Элис совершенно точно не найдётся с ответом. Он подходит к ней медленно и осторожно, будто боясь спугнуть, а Уолдорф так и стоит на пороге, словно к полу приклеенная. В одной из рук Эвана зажата та самая бархатная коробочка с кольцом, а в другой конверт. Элисон смотрит на сургучную печать с каким-то неизвестным гербом, разрывает на автомате и, вовсе позабыв как дышать, вчитывается в размазанные чернильные строки. «Здравствуй, Элисон. Надеюсь, ты поправляешься и тебе становится лучше. Пускай ты мне и не нравишься, пережить такой кошмар никто не заслуживает. Тебе очень повезло встретить такого парня, как Эван. Надеюсь, ты это понимаешь. Он чувственный, романтичный, талантливый, и уж поверь, наши с ним поцелуи я никогда не забуду. Но правда в том, что последний раз что-то за рамками дружбы происходило между нами ещё до его отъезда в Англию и вашего знакомства. На Балу я пыталась добиться от него чего-то большего, но он разбил моё сердце и отверг, сказав, что любит другую. Последние две недели Эв слал мне письма каждый мерлинов день, но содержание в них было одно: напиши правду, Женевьева. И я пишу, делая это из большой любви к нему. Знаешь, как писал Ремарк? «Когда находишь свое, на другое даже смотреть не хочется». Это правда. Эв не поддался, даже когда я применила чары вейлы. Мы почти поцеловались, но в последний момент он оттолкнул меня и сбежал. Дорогого стоит, ведь до того свято верила, что мой талант безупречен. Желаю вам жить долго и тошнотворно счастливо, пожениться в розовом саду с радужными единорогами и наплодить целый выводок полукровок.

Навеки твой ночной кошмар,

Женевьева Линнет Шафик».

Элисон несмело поднимает полные слёз глаза и встречается с ним взглядом. Письмо вылетает из рук и медленно оседает на пол. — Элси, — она так давно не слышала его голос, — Я готов дать Непреложный обет, что это правда. Да, она почти меня поцеловала, но я был околдован, и даже тогда этого не допустил. Потому что думал только о тебе, любил всем сердцем ещё до того, как признался ночью. Любил, люблю и буду любить. Я люблю настолько, что мне собственная жизнь не нужна, если в ней нет тебя. — Мне надо присесть, — от волнения к горлу подступает тошнота, а сердце теперь бешено колотится, грозясь пробить рёбра. — Конечно, всё что скажешь. На негнущихся ногах она подходит к кровати и опускается на край, а Розье несмело садится рядом, держа дистанцию. — То есть, всё это было бессмысленно? — Что? — Последний месяц, — горячие слёзы струятся по щекам и капают на школьную юбку, — Ссора, обиды, недоверие. Я так привыкла подозревать людей в том, что на самом деле им не нужна. Из-за собственной неуверенности заставила страдать нас обоих. — Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстояние. — Красиво, — Уолдорф шмыгает носом, пытаясь взять эмоции под контроль, но контроль здесь даже и рядом не стоит, — Сам придумал? — Нет конечно. Это придумал настоящий гений, Есенин. — Впервые слышу. — Могу показать его стихи. Если ты захочешь, конечно. — Когда вы целовались с Женевьевой до нашего знакомства, ты любил её? — Элис сейчас до лампочки какие-то там стихи, она хочет раз и навсегда завершить раздирающий изнутри разговор. — Нет, даже ни близко. Элси, мы были детьми, обычное любопытство. — Такое же, как когда вы с Эф перед друг другом разделись? — впервые услышав, Уолдорф отнеслась к этому факту безразлично. Но то было под действием таблеток. — Что? Откуда ты… — Она сама рассказала. — Это было семь лет назад, если не больше. А вот ты с ней целовалась позавчера. — Она вроде такая скрытная, когда не надо, а всякий компромат только так сливает. «Когда это они поговорить успели, если он из комнаты не выходил? Очень интересно». — Эффи ничего не рассказывала. Это Грей. — Грей? — чего-чего, а этого имени сейчас услышать не ожидала. — Вчера заходил побеседовать. Дориан определённо мог бы назвать это беседой, а вот Эван только одним словом мог описать пережитое — пытка. Целая полуторачасовая лекция про деструктивность самоповреждения и злоупотребления алкоголем. В моменте вскрыться захотелось пуще прежнего. — На тему? — Не суть важно, — да уж, самоистязания и попытка свести счёты с жизнью совершенно не то, чем хочется делиться. Он ведь не хлюпик какой-нибудь, а крутой парень. — В любом случае, сочувствую, — говорит искренне. Страшно представить, какую промывку мозгов устроил бы ей этот душнила, узнай про таблетки. Только ради этого можно собачонкой перед Уоррингтоном скакать, лишь бы хранил тайну. — Элси, слушай… — Эван знает — сейчас нужно подбирать слова осторожно, дабы ничего не испортить, — Мы оба наделали глупостей, не доверяли друг другу. Но я хочу всё вернуть, больше всего на свете хочу. — Как? Очень страшно, но, скользнув рукой по покрывалу, он находит её ладонь и робко, почти невесомо накрывает своей. — Проведём время вместе? Выпьем какао, что-нибудь обсудим или почитаем вслух, как делали раньше. Я до сих пор не знаю, чем кончилась Жизнь взаймы. — Они оба умерли, увы. — Я надеялся на счастливый финал, — Розье несмело сжимает её за руку чуть сильнее, к собственной радости не встречая сопротивления. — У Эффи в шкафу есть вишнёвый ликёр и пластинка с аудиоспектаклем «Алиса в стране чудес». Это были мои планы на вечер, — она тянется в карман мантии и выуживает сигарету. Всё же уводит свою ладонь из-под его и берёт спичечный коробок. — Отличные планы. Но, по поводу кольца… — он с силой сжимает бархатную коробочку в свободной руке, вновь готовясь произнести речь. — Давай пока о нём забудем, прошу. Сейчас это слишком, — о чём бы там ни разглагольствовал Дориан, драгоценные кольца девушкам просто так не дарят, а принимать какие либо серьёзные решения Уолдорф не в состоянии. — Хорошо. Но забирать его я не буду, — Эван без разрешения выдвигает ящик прикроватной тумбы и кладёт коробочку на дно, — Однажды оно станет твоим раз и навсегда. — Поживём — увидим, — Элисон встаёт и, не обращая внимания на то, что пепел падает прямо на пушистый ковёр, следует к шкафу. Берёт свою самую закрытую и плотную пижаму, закидывая на плечо, — Я пойду в душ. Где кружки и тайник с алкоголем знаешь. — Естественно. — И, ещё кое-что, — произносит уже в проходе ванной и выдыхает густой дым из лёгких, — Надеюсь ты понимаешь, что мы просто проведём время вместе. Без ночёвки и чего-то другого. — Я о таком даже не думал, Элси. Уолдорф ничего не отвечает и захлопывает дверь за спиной. Сложно сказать, что конкретно творится внутри в этот момент, но она чувствует нечто незнакомое, совершенно непривычное и инородное. Неужели, власть?

***

Холодная февральская ночь окутывает своим ледяным дыханием. В глубине Запретного леса, на опушке широкой заснеженной поляны стоят двое. Издалека доносится заунывный волчий вой, заставляя неуютно поёжиться. — Слушай, идея классная, конечно, но давай вернёмся в замок. — Не бойся. До полнолуния ещё далеко. — Я не боюсь детка, но это жутко пиздец. Зачем мы здесь? — Лотти глядит перед собой привычным невидящим взглядом и, наклонившись, принимается расшнуровывать высокие сапоги, — Лот, какого хрена ты творишь? — Альфард в полном недоумении смотрит на то, как его девушка босыми ногами ступает на снег. — Не матерись, пока мы здесь. Ему это неприятно, — отстранённо произносит Гудоменс, развязывая пояс белого пальто с воротом из натурального меха. — Кому? — Блэку начинает казаться, что он вляпался в какое-то дерьмо. Да неужели? — Лесу, глупый. Он всё слышит Ал хочет воспротивиться и что-то сказать в ответ, но все слова теряются, когда Шарлотта сбрасывает пальто на выстуженную морозом землю. Выяснилось, под ним нет совершенно ничего. — Лотти… — Я не заболею, — широко улыбается она и подходит ближе, стягивая с широких юношеских плеч кожаную куртку, — И ты тоже, — Шарлотта делает шаг назад, следом сжимая собственные груди ладонями, — Сними обувь с толстовкой, и мы пойдём дальше. Её карие глаза горят огнём низменного желания, а растрёпанные чёрные волосы обрамляют лицо, точно дым от беспощадного пожара. Альфард выполняет её просьбу, заворожённо глядя на обнажённое девичье тело с мягкими изгибами. Посередине поляны широкий круг из зелёной травы, будто бы на дворе разгар лета. Не доходя, Гудоменс падает на колени и ладонями впивается в землю сквозь толщу снежного покрова. Она что-то тихо шепчет и, будто бы получив ответ, по-кошачьи грациозно ползёт в сторону травяного круга. — Здесь всегда есть травяная поляна, даже в самые холода. Но без разрешения ступать на неё запрещено, иначе Он тебя накажет, — Алу бы повнимательнее слушать, что эта безумная несёт, но всё внимание сосредоточено лишь на её манящих розовых складочках между ног. — Лот, мы одни ночью в лесу. Это опасно. — Он защищает меня, а значит защитит и тебя, когда мы сольёмся воедино, — Лотти ложится спиной на траву и, смочив пальцы слюной, скользит ладонью вниз по животу, — Люди всё переврали. Мы празднуем не те праздники, живём не те жизни. Пять минут назад настало пятнадцатое февраля. Праздник Луперка́лии вступил в свои права. Внутри Альфарда настоящая буря сомнений. С одной стороны, хочется бросится наутек в сторону замка, добежать до своей комнаты и навсегда оборвать любые связи с Гудоменс. С другой же, она ласкает себя так страстно и самозабвенно, что член в штанах пульсирует, а деревья шепчут остаться. «Чё? Какие, нахуй, деревья». — Мой Аполлон, отбрось сомнения, ах! — Лотти протяжно стонет и сразу тремя пальцами проникает внутрь себя, — Трава тёплая, только приляг — познаешь блаженство. Редкие проплывающие тучи затмевают свет серпа-полумесяца. Шарлотта сжимает себя за шею и кричит от удовольствия, выгибаясь в спине. Снег под его ступнями уже давно растаял — земля ледяная. Альфард делает несмелый шаг и ощущает жар нагретой травы. Лотти распахивает до того прикрытые глаза и завораживающе улыбается. — А теперь ляг. Ощути Его. Отдайся Ей, — Блэк выполняет её повеление точно под гипнозом. Холод отступил, а на небе будто бы на мгновение вспыхивает солнце, заставляя зажмуриться, — Любимый, ты такой молодец, Он тобой доволен. И я тоже. — Лот… ах! — стонет он, когда Гудоменс сжимает его возбуждённый член сквозь толстую ткань джинсов, — Это без… ах, блять, безумие. — Это неважно, — лицом к лицу нависает над ним, глядя в глаза, — Доверься мне. Клянусь, ничего лучше в своей жизни ты не испытывал. Это агония наслаждения. Отдайся природе и она тебя вознаградит. — Лот… — она накрывает его губы поцелуем, не позволяя продолжить. Слова здесь лишние, ведь надо чувствовать. Губы её влажные, а язык такой юркий, что от спутанности ощущений Блэк за ним едва поспевает. Во рту оказывается что-то горькое, с терпким привкусом земли. — Глотай. — Чего? — обычно это он говорит девчонкам подобное, находясь совершенно в ином положении. Издалека вновь доносится волчий вой, заставляя Ала на несколько секунд вернуться к реальности, — Там волки. — Глотай же! — рявкает на него в ответ и встряхивает за плечи. То ли от испуга, то ли от ярого любопытства, он слушается. Любопытство низзла сгубило, Альфард Кассиус, — Молодец, мой лев. Теперь всё правильно, так как должно быть. Мысли медленно начинаются путаться, поцелуи всё более страстные, скорее даже по-звериному дикие, а её лицо расплывается перед глазами, превращаясь то в морду рыжей лисицы с хитрым оскалом, то безобидной кроткой лани. Животные маски сменяются одна за другой — всех не упомнишь. Но самое жуткое происходит чуть позже, когда неизвестное вещество полностью овладевает разумом: Альфарду на доли мгновенья мерещится лицо мамы. Из земли прорастают гибкие корни и обвиваются вокруг запястий Блэка, крепко связывая. Шарлотта звонко смеётся, мыча под нос что-то напоминающее колыбельную. Её горячий язык вылизывает юношеские шею и грудь, а зубы впиваются в кожу с такой силой, что остаются кровоподтёки. Но боли он уже не ощущает — остались лишь только шёпот деревьев в голове и безграничное желание слиться с Лотти воедино, во имя матери природы. Шарлотта расстёгивает ширинку его джинсов и приспускает их вместе с бельём, выпуская затвердевший член наружу. Слизывает капельки предэякулята с головки, языком втирая себе в дёсны. Альфард утробно рычит, когда она резко насаживается на него до предела. Лотти бедрами подаётся навстречу, такая тугая и распалённая, бесстыдная. Корни по-прежнему сдерживают запястья, а Гудоменс по-животному громко рычит с Блэком в унисон, наращивая темп движений. Лунная дорожка светом падает на разгорячённые тела двух любовников, которые в это мгновение совершают самое прекрасное на свете таинство. Совершают так, как заложено мирозданием. Или же, Его указаниями заложено в разум Лотти.

***

Мотоцикл пришлось бросить у паба. Да и одного головокружительного полёта ей хватило с лихвой. Они гуляли по набережной и ели fish&chips, ненадолго задержались на Тауэрском мосту, но пришлось сбежать, когда охранник засомневался в их трезвости и добропорядочности, планируя вызвать полицию. Андрэа в жизни так звонко не смеялась, не бегала так быстро. В Лондоне тепло, весна уверенно готовится вступить в свои права. В её душе тоже цветёт весна. Признаться честно, с момента переезда в Англию Розье почти никуда не выходила. Сначала сидела в затворничестве дома в Белгравии, о котором помнит ничтожно мало, потом, сама не понимая как, перебралась на Гриммо. Лондон был для неё чужим и неприветливым, каким-то бензиновым ревущим зверем, которого вовсе не хотелось приручить, а только спрятаться подальше, проводя вечера с книгой в руке и бокалом вина. Но теперь Туманный Альбион открылся для неё с новой стороны. — Сириус, куда мы идём? Здесь жутко, — если поначалу они гуляли в центре города, то теперь спускались куда-то не туда. — Не трусь, Шпилька, я рядом, — залихватски усмехается Блэк и откидывает назад длинные волнистые волосы. Под влиянием абсента он вошёл во вкус и с помощью заклинания отрастил их по плечи. Такие были у него в молодости. — Я не трушу! Но зачем нам под какой-то Мерлином забытый мост? — возмущается Андрэа, едва не поскальзываясь на влажной каменной кладке, но Сириус ловко её подхватывает, — Может пойдем домой и продолжим праздновать там? — Мы пришли. Посмотри вперёд, — он останавливается и улыбается нежно, но при этом отчего-то тоскливо. Розье словами выразить не может, как восхитителен вид перед ней. На другой стороне реки весь Лондон, точно на открытке: сияющий огоньками гирлянд и окнами домов; сказочный, будто нарисованный на холсте. — Мерлин, как красиво, — заворожённо выдыхает Розье, которую всю дорогу пробирает на эмоции. — Когда я сбежал из дома… — с нотками горечи в голосе произносит Сириус и тянется в карман за сигаретой, — …куда идти не знал. Мозги хреново работали, вот и колыхался по городу, как дерьмо в проруби, — она морщит нос от столь мерзкого сравнения, но не перебивает, — Как сюда добрёл не помню, ноги сами привели. Бахнулся на землю и выхлестал бутылку виски в одного. Это была моя первая настоящая кража. — Шутишь? — зная лишь нынешнего Сириуса, невзирая не его редкие выходки, Андрэа в жизни бы не подумала, что тот мог быть способен на кражу. — Нет, — тогда казалось, что разрыв с семьёй самая большая и страшная драма в жизни. Как же Сириус ошибался, — На кармане был десяток галеонов, но в Косой я идти не хотел, скорее даже боялся. Вот и стянул бутылку с полки, а потом будь что будет. — Я связалась с преступником, невероятно, — Розье забирает сигарету из его пальцев, делая затяжку. — Не представляешь с каким отъявленным преступником, Шпилька, — Блэк пальцами потирает переносицу и тяжело выдыхает. От того, на какие иронии способно мироздание, просто ужас берёт, — В этом же магазине я впервые встретил её. — Что? — окурок выпадает из пальцев и летит на камни набережной. — Нет, супермаркета тогда ещё не существовало. Был просто магазинчик, семейное дело типа. Но сам факт, — пустая пивная бутылка с размаху отправляется в воды Темзы и тонет, коротко булькнув, — Знаешь, после того, как Касси рассказала свою историю, мне казалось, что я исчез в темноте навсегда. Как я мог не догадаться? Почему не согласился посмотреть на гобелен? Всё бы вышло иначе. — Сириус, — мягко произносит Розье и поворачивается лицом к лицу, — Знаешь сколько я себя винила во всём? Я ведь прекрасно знала, что делают с моей маленькой девочкой, но не вмешивались. — Ты была одна и под гнётом обстоятельств, — подушечка пальца стирает одну-единственную слезинку с бледной щеки. — Я была слабой и запуганной, — в сердцах произносит она, усилием пытаясь сдержаться и не разреветься в полную силу. Абсент и текила, вперемешку с пивом, подбивают на откровения и излишнюю эмоциональность. — Ты самая смелая и сильная женщина, из всех, кого я знал. А знал я многих, поверь, — зачем выдал последнюю фразу непонятно, но так уж вышло — с языка сорвалось. Костяшками пальцев проводит по её скуле, глядя в изумрудно-зелёные глаза, — Да, знал многих, был с ними. В тот вечер, когда ты пришла на Гриммо и прокляла меня, я только-только вернулся из борделя в Лютном. Но клянусь, никогда в жизни я не встречал настолько удивительного человека. — Сириус, давай без… — она шмыгает носом и прячет взгляд. — Я люблю тебя, Шпилька. Андрэа в страхе отшатывается назад, не веря в услышанное. Сердце замирает, а по спине пробегает табун мурашек. Ни живая, ни мёртвая, тупо пялится на него, точно впервые встретила. Со стороны реки доносится громкий гудок и голос гида, проводящего экскурсию по городу для туристов. Водный трамвайчик — лучший способ осмотреть Лондон за короткий срок. — Что? — единственный от кого она слышала такие признания, был любимый сын. Ни родители, ни уж тем более дражайший муж, никогда не говорили ей о любви. Мама с папой обычно ограничивались сдержанными кивками головой. «Ты достойна носить мою фамилию», — максимум, которого можно было добиться от отца. «Ты прекрасна, Андрэа, как куколка. Отец будет доволен», — говорила матушка, затягивая корсет на талии дочери, да так туго, что у юной мадмуазель тёмные пятна перед глазами плясали. — Я люблю тебя, Андрэа, — Сириусу становится некомфортно. Когда он признавался в чувствах Марлин, будучи совсем юнцом, Маккиннон счастливо улыбнулась и бросилась ему на шею с поцелуями. Доркас же была весьма цинична в момент его откровения: хмыкнула и заявила, что знает. Потом, конечно, тоже сподобилась на ответное признание, но уже в процессе жаркого секса. — Мерлин и Моргана, Сириус… — ей делается дурно, а выпитый алкоголь так и просится наружу. Страшно до мурашек, а ноги подкашиваются, — Я… — Не надо, — Блэк уже понял, что зря открылся так рано. Она пока не готова, а может никогда не будет готова. Неважно, — Мне достаточно того, что ты просто знаешь. Андрэа прикрывает веки и, собрав всю волю в кулак, делает шаг вперёд. Осознание собственных чувств такое туманное и несмелое. К чёрту! Гореть её страхам в огне. — Moi aussi. Je t'aime, Sirius, — на душе становится так легко, словно солнце взошло, согревая пьянящими лучами. Она касается щетинистой щеки и ласково поглаживает холодную кожу, — J'attendais que tu dises ça. — Я боялся, — без бесполезных увиливаний произносит он. Все имена «бывших» женщин улетучиваются из головы, и ему не жалко. Что Марлин, что Доркас, были его любовью. Когда-то очень давно, но теперь есть лишь только она: со своим заливистым смехом, когда забывает о манерах, блондинистыми волосами, с чётким золотым отливом при свете камина. Её прыткий характер, хлёсткий сарказм, тонкие пальцы, узкие платья, грациозная выправка, пленили и очаровывали с самой первой встречи на вокзале. — Мне страшно сейчас, — еле шевеля губами шепчет Розье, перебирая в пальцах металлическую цепь его кожаной куртки. — Зря, — Сириус улыбается уголком губ и притягивает её вплотную к себе, — Я защищу тебя от всего. — Невозможно защитить от всего, mon cher. Блэк без предупреждения подхватывает Андрэю под бедра и, коснувшись волшебной палочки, представляет нужное место. Хлопок трансгресси, головокружительный водоворот пятен перед глазами, и вот они в его спальне. Он снимает запрет на аппарацию в доме на Гриммо, когда дети уезжают в школу, но им об это знать совершенно необязательно. Андрэа спиной падает на свежие простыни, Сириус смотрит заворожённо: короткая кожаная юбка, кружевная кофточка и клетчатое пальто. Всё это точно лишнее. Ком ненужной одежды летит в сторону, а створки окон хлопают, когда тишину содрогает протяжный стон удовольствия. Розье комкает в ладонях накрахмаленный хлопок, содрогаясь от сладкой неги — его язык такой умелый и щедрый. Торшер, сброшенный неосторожным движением переплетённых пальцев, падает и катится по полу. Спустя пару минут она сверху, двигается навстречу, потому что меньше сказала вслух, теперь пытаясь передать все чувства через единение тел. Шёлковый пеньюар соскальзывает с металлических плечиков вниз и падает на дно шкафа, пока ножки кровати отбивают сбивчивый ритм по деревянному паркету. — Je t'aime, Sirius. — Je t'aime, Andréa.

***

Домик на поляне запретного леса манит теплым светом из окон. Двое не спят, лениво следя за пробегающими строчками титров на белой простыни, заменяющей экран. Проектор тихо стрекочет на фоне, а Эдильфрида хлопает глазами, широко раскрыв рот от увиденного. — Это потрясающе. И в итоге он сбежал! Мне кажется, Клариссу это восхитило и напугало одновременно. А их диалоги? Как по лезвию ножа, — в голосе Блэк тонна восторга от фильма, а в мыслях непонимание, почему она столько времени откладывала просмотр, — Альфард придурок, называл этот шедевр нудятиной! — Алу нравится когда кишки и кровища летят во все стороны, а Молчание ягнят это психологизм, — Дориан вяло накручивает прядь кудрявых волос на палец. Его слегка разморило от абсента, тепла затопленной печки и жара её нежной кожи. Обычно Грей не смотрит фильмы второй раз, считая это бессмысленным: информация получена, смысл понятен — нечего время впустую тратить. Но в этот раз решил сделать исключение. — И это потрясно! — из Эффи же наоборот, энергия хлещет через край: весь фильм она провела полулёжа в крепких объятиях, с замиранием дыхания ожидая развязки сюжета, поэтому теперь ей остро необходимо выплеснуть весь шквал эмоций, — Хочу вторую часть, где они встретятся. Она по-ребячески резво выкручивается из кольца его рук и переворачивается на живот, а в глазах бесята так и пляшут. — Думаю, это кончится так себе, — Грей внимательно следит за тем, как по-кошачьи грациозно Эдильфрида подбирается к нему на коленках. — Почему? — С большой долей вероятности, Лектор убьёт её и съест, — он прочищает горло, когда она ловко седлает его бёдра и принимается одну за другой расстегивать пуговицы пижамной рубашки. — Ммм, ритуальный каннибализм. В этом что-то есть, — ладони скользят по обнажённой юношеской груди и спускаются ниже, поглаживая торс. — Поэтому я и подарил тебе хижину в лесу, маньячка, — он дёргается, планируя перевернуть эту пылкую катастрофу и подмять под себя, но Эффи удерживается, сильнее придавливая Дориана к матрасу. — Сам такой, псих, — она стягивает с себя футболку и не глядя откидывает в сторону, привычно смело, без доли сомнений, — И сегодня главная я. Так что лежи и не дёргайся, иначе… — Иначе что? — хмыкает Дориан, впиваясь пальцами в девичьи бёдра. — Иначе я завяжу тебе глаза, уведу в чащу, и ты не будешь знать где мы. — А есть разница где мы? В такой-то позе, — Эдильфрида заставляет его чуть приподняться и приспускает штаны вместе с бельём, ощущая его нестерпимое напряжение. — Почему ты выбрал именно этот фильм? — вот это ей действительно невдомёк. Грей вкладывает глубинный смысл во все свои поступки, пускай зачастую отмахивается излюбленным «захотелось». Дориан ласково проводит костяшками пальцев по её скуле и, опьянённый, печально улыбается. — Потому что хочу, чтобы и твои ягнята однажды замолчали. Эффи меняется в лице, а в стальных глазах вспыхивает Адское пламя. — Мои ягнята давно замолчали. Они мертвы. Губы оставляют поцелуи-ожоги на широкой груди, язык невидимыми чернилами вырисовывает известную лишь автору картину на крепком торсе, остро проходясь по косым мышцам пресса. Дориан поглаживает её гибкую спину и ряд выступающих позвонков, внимательно следя за каждым движением, а сил сдерживаться уже нет — ему нужен её горячий рот. Эффи играется и издевается, облизывает низ его живота мучительно медленно, никуда не спеша. Прекрасно знает, как же ему сейчас невыносимо, но дарить Грею быстрое удовольствие не собирается. Пусть осознает, насколько тяжело приходится ей самой, когда он в тысячный раз проводит влажную дорожку совсем рядом, но в последний момент отстраняется. — Давай же, — Дориан хватает её за волосы и пытается направить, но в ответ получает лишь кровавые отметины от ногтей на коже. — Сделаешь так ещё раз — вылетишь из окна, милый, — шепчет обманчиво ласково, глядя исподлобья. «Она опять назвала меня «милый»?” — С огнём играешь, ангел, ах… Она будто бы чиркает спичкой под одеялом. Губы влажно проходятся сверху вниз, а язык умело облизывает набухшие вены. Грей откидывает голову назад и обессиленно прикрывает веки, принимая проигрыш. Сегодня Эдильфрида главная. Так тому и быть. Кольцо губ настолько тугое, что на лбу проступает капелька пота. Эффи скользит и ласкает уверенно, помогает рукой ритмично, заставляя царапать хлопковые простыни короткими ногтями. Ему сейчас много и не надо, после той горячей встречи в кладовке только и мечтал, как наконец получит разрядку. Блэк юношеские грёзы не интересуют, она упивается процессом, всем естеством желая довести Дориана до жалостливой мольбы: замедляется, когда не надо, а когда надо ускоряется, попросту сводя с ума. — Хватит… — едва помня себя шепчет Грей, мечтая вновь схватить её за волосы, развернуть и взять так грубо, как никогда прежде. — Что? Мне остановиться? — отстранившись, невинно уточняет Эдильфрида и влажно причмокивает, — Думала тебе нравится. — Мне больше нравится, когда ты послушная, — приподнимается на локтях и, распахнув глаза, видит её ехидную ухмылочку, — Либо продолжай нормально, либо играем по моим правилам. — А во что мы играем? Эффи громко ахает, когда Дориан, извернувшись, таки сбрасывает её со своих бёдер и вжимает спиной в матрас. Тянет пижамные шорты вместе с бельём вниз и, не позволяя опомниться, толкается вперёд. Как же невероятно горячо внутри неё. Наконец-то. Хриплый стон вырывается из горла, а низ живота сводит — простыни смяты. Между ними все так просто, но сломано изначально, с первой встречи. До конца учебного года. Его губы чувственные и умелые, язык проскальзывает в рот и ласкает дёсна и нёбо, щекочет, вовлекая в свой немыслимый танец. Капли пота стекают по напряжённой спине в отблеске подрагивающего пламени свечей. Дориан не зажигал их специально, само как-то вышло, лишь бы все чёрточки тела Эдильфриды вновь разглядеть, запомнить каждый изгиб. Её красоту сложно описать словами: такая она ускользающая, точно последний сон перед рассветом. Он обожает тягучесть в её движениях, острые коленки, выступающие ключицы и ямочку между ними, которой прямо сейчас касается губами. Эффи шумно выдыхает и запускает пальцы в волосы цвета вороного крыла, притягивая Дориана для нового поцелуя. Они пробовали много поз, но ей больше всего нравится самая простая: она на спине, он сверху. Так они становятся максимально близки друг к другу, кожа к коже. Этим она вверяет ему: я вся перед тобой, такая какая есть, ничего не скрыла — бери. Совершенно не умея выражать эмоции словами, язык тел всё, что остаётся двоим пропащим. По её тяжёлому дыханию и сбивчивым стонам он понимает, что до разрядки его луноликой осталось совсем немного, поэтому замедляется, прекрасно зная — чем дольше держит её на грани удовольствия, тем сильнее финал. — Bạn có yêu tôi không?— жалобно всхлипывает Эффи и неосторожно прикусывает его губу до крови, ощущая во рту стойкий металлический привкус. Движения Грея теперь едва ощутимые, неторопливые, но она сжалась вокруг него так сильно, что даже от этого нестерпимо сладко. — Как мне отвечать, не понимая вопроса? — только по интонации вышло догадаться, что это именно он, ведь парселтанг на слух обычного волшебника звучит как тарабарщина. — Просто скажи, да или нет, — в глазах отражение надежды и тень страха. Зачем только ляпнула? Абсент ей не товарищ. — Возможно. Дориан делает несколько резких толчков и пару круговых движений пальцами. Стоны Эффи сгорают на его губах, как и она вся: выгибается и трётся об него, желая продлить чувственную пульсацию подольше. «Возможно», — Эдильфриде кажется, что честнее ответа не сыщешь, ведь любовь — иллюзия, в которую все так слепо верят. Но иметь хоть искорку надежды на то, что она ошибается, пьяному сознанию просто необходимо. Грей обмякает на её груди и прижимается так сильно, что оба теперь слышат биение сердец друг друга. Эдильфрида ощущаете растекающееся тепло внизу живота, как бывает всякий раз, когда он заканчивает внутрь. Есть в этом что-то совершенно особенное, естественное и сокровенное. Потом она обязательно выпьет зелье, но сейчас будет наслаждаться им без оглядки. За окном их маленького мира заунывным мотивом воет февральский ветер. Небо в алмазах, а двое снова не спят, сидят у любви на игле и верят в то, что как бы не обошлась с ними жизнь, нити их судеб переплетены навечно.

***

Астрономическая башня издавна являлась излюбленным местом для свиданий, дуэлей и уголком, где можно провести тихий вечер или ночь в одиночестве. У Джорджа сегодня последний случай. Когда Элис всучила ему в руки презерватив и понимающе усмехнулась, Джордж жутко смутился, не понимая причин такого неоднозначного подарка. С кем ему таким заниматься? Когда Алисия предложила ему выпить вина в её комнате в честь праздника и поболтать, он согласился без задней мысли, ведь Спиннет была приятным собеседником, да и любовь к квиддичу их сближала. Когда подошла к концу первая бутылка, Алисия пожаловалась, что ей жарко и стянула свитер, оставаясь в одной майке. На это заявление Джордж кивнул и решил сделать самое логичное — проветрить. После ещё парочки намёков, Спиннет поняла, что уперлась в стену непроходимой юношеской наивности. Поэтому, залпом выпив целую кружку вина, поцеловала его первая. В этот момент до Уизли наконец дошло, зачем Элисон всучила ему презерватив. Дальше всё пошло-поехало в нужном Алисии направлении, но Джордж был жутко инертным и скованным даже после выпитого. Её грудь на ощупь показалась приятной, но у Эффи она наверняка совершенно другая. Каре-зеленые глаза Спиннет смотрели смущённо и непорочно, без тени уверенности и похоти, которыми горели глаза Блэк. Через десяток минут прелюдии, больше подходящей на возню двух слепых котят, Джо нашёл в себе силы отстраниться. Алисия красивая, интересная, умная, но не для него. Ему попросту стало стыдно пользоваться ее уязвимостью, играть на чувствах. Да и чего душой кривить, от бесконечного «а вот у Эффи наверняка», назойливым комаром жужжащего в голове, делалось уже жутко. Пока он одевался, Спиннет крыла его всеми известными ругательствами, а нагнав у самой двери расплакалась и умоляла не уходить. Уизли хватило лишь на «прости, мне очень жаль, но так правильно». — Хуявельно, — бездарно рифмует вслух и отхлёбывает виски прямо из горла — подарок от Альфарда, который столкнулся с приятелем на лестнице. Он-то и посоветовал прийти на Башню, заверив, что здесь всегда лучше думается. А о чём думать, по сути? Эдильфрида с Дорианом, а Джорджу суждено и дальше тенью следовать за ней, радуясь тому, что наконец способен заслужить хотя бы её улыбку. И надо же было умудриться так втрескаться. С чего? Не во внешности ведь дело, Спиннет может даже и пофигуристей будет. Его пленил незаурядный ум Эффи, чувство юмора, язвительность, часто граничащая с хамством, смелость и умение отстаивать свои права. Эдакая кошка, гуляющая сама по себе — хочешь погладить, а она в ответ шипит и царапается, только избранным готовая показать то, на какие любовь и сострадание способна. Как же хочется обсудить все свои чувства с Фредом, просто поплакаться на братском плече, но нет — близнец пока не заслужил прощения. Джо подкуривает сигарету, причём наконец-то зажигалкой, а не вечно ломающимися спичками, за что тоже спасибо Алу — снабдил он его по полной программе. Откидывает голову назад и, зажмурив один глаз, безошибочно находит не небе созвездие Кассиопеи. Так иронично, что оно формой напоминает букву W, прямо как первая в фамилии Weasley. Именно поэтому в детстве Билл рассказывал, что оно принадлежит их семье, а каждая отдельная звёздочка — душа ушедшего на небо предка. — Эдильфрида Кассиопея, — по слогам протягивает Джордж и пьяно икает. Что за имя? Такие бывают только у принцесс, нет, даже у самых настоящих великих королев. «А я кто? Джордж. Просто Джордж. Будь мы в сказке, она наверняка бы сидела на троне, а я бы перед ней прыгал в роли придворного шута». От потока бесконечной жалости к себе отвлекает громадный филин, приземлившийся рядом, с зажатым в клюве письмом. Уизли резко тянется рукой вперёд, планируя проверить, не глючит ли его. Птица громко ухает от испуга и, цапнув Джо за руку, взмывает обратно в воздух. Конверт запечатан сургучной печатью с гербом в форме буквы то ли M, то ли W. С десяток секунд покрутив его в руках, Уизли склоняется к первому варианту. Ни имени адресата, ни имени получателя на внешней стороне нет. Логика сейчас работает слабо, но раз уж какая-то неизвестная птица принесла письмо в ночи, значит это точно что-то важное. «Доброго вечера, мистер Уизли. Или, быть может, доброй ночи? Филин ещё не натренированный, мог заплутать. Вы когда-нибудь задумывались над тем, какие люди нас окружают? На первый взгляд кажутся совершенно безобидными, даже манящими. Знаете, что манит в этом мире сильнее всего? Тьма. Поверьте, я в этом эксперт. Тьма повсюду, она вокруг и внутри каждого из нас. Она есть даже внутри вашей матушки, стряпающей на ужин румяные пироги. Кстати, сегодня в Норе на ужин был с мясом и капустой, жутко вкусный. Ваши родители такие радушные хозяева, а отец настоящий шутник. Давно так не смеялась. Дом у вас полная чаша, сразу видна семейная идиллия. Внутри порядок, а ножи, ножи-то какие острые! Ваша маменька сегодня имела неосторожность сильно порезаться, пока шинковала капусту, представляете какой ужас? Столько крови на столешницу пролила. Ах, что это я, уношусь в лирику. С конвертом также направляю вам колдографию, чтобы не показаться голословной. Взгляните и подумайте, кого так жаждите впустить в свою жизнь. Быть может это откроет вам глаза? И прошу, ничего не говорите об этом письме вашей дражайшей зазнобе и кому бы то ни было ещё. Так будет лучше для всех нас. Понимаете? Если захотите послать ответ, просто оставьте своё письмо на опушке Запретного леса. Хорошего вам вечера, Джордж Фабиан Уизли.

С наилучшими пожеланиями».

Трясущимися руками Джордж, в одночасье протрезвевший, достаёт вышеупомянутое колдо и подносит к лицу. На ней маленькая кудрявая девочка, навскидку точно не старше Джинни, стоит на поляне в лесу. Снег метёт, а она в одной лишь рубашке и кожаных брючках, даже без обуви. Красный луч проклятия молнией срывается с кончика зажатой в руке волшебной палочки и летит прямо в распластавшегося на снежном покрывале домовика. Тело его, всё изрезанное чем-то острым, неестественно выгибается, а из беззубого рта вылетает беззвучный крик. Губы девчушки растягиваются в довольной улыбке. Всё повторяется снова, снова и снова. На четвертом повторе Уизли роняет письмо вместе с конвертом на каменный пол Астрономической башни, а когда видит, что ещё вложено в послание, на локтях пятится назад. Россыпь пожелтевших кривых зубов поблескивает в свете звёзд. Мгновение и, очевидно зачарованные вещицы, разлетаются по назначенным местам, складываясь в три простых, но вызывающих хтонический ужас в душе, раздробленных слова:

Это сделала она