Лаванда и акация. Зейн Бешайден

      Я стояла во внутреннем дворе, под раскидистой яблоней, ствол которой был плотно оплетён плющом, и смотрела, как последние капли дождя падают с мокрых листьев. На какой-то краткий миг в густом влажном воздухе повисла непривычная тишина, словно все обитатели дворца исчезли, внезапно пропали, и я с трепетом вслушалась в это молчание. С самого момента приезда я помнила лишь несколько таких мгновений, и все они застали меня здесь, под зелёными ветвями. Мне часто думалось, что это место обладает особенным свойством, что оно существует отдельно от остального мира, и я всей душой любила минуты, проведённые на этом островке желанного спокойствия. Может быть, виной всему была часовня, тихо ютившаяся в самом конце внутреннего двора, рядом с небольшим садом, раскинувшемся здесь еще до закладки первого кирпича. Одним своим видом она источала умиротворение, и даже птицы здесь стеснялись петь слишком громко.        Я вздрогнула, не сразу услышав, как кто-то медленно шагает по траве, но, обернувшись, увидела лишь спину в темной сутане, мелькнувшую между деревьев. А ведь мне показалось, что шаги совсем близко… Я поежилась. Сырость, повисшая в воздухе, давала о себе знать, а время, как известно, не ждёт. Я подняла с земли кадушку с мокрыми сорочками господина Рафаэля и направилась восвояси; под яблоней остался лишь маленький круг примятой травы. И как сушить белье в такую погоду?

***

— Софи, поторапливайся, нам еще надо успеть на вечернюю службу, — щебетала Марта, жизнерадостным вихрем проносясь по комнатке, — а время уже четыре! Я сейчас оставлю тебе ту коробочку, которую просил милорд, а ты ему передай, да не забудь, это важно. Сначала убедись, что все дела сделаны, заскочи на кухню — Надя отложила нам кусочек сливочного пирога — и сразу ко мне! — Хорошо, я ничего не забуду. — Я с улыбкой следила за Мартой глазами. — И чего это ты расселась? Сегодня, конечно, воскресенье, но для нас-то разницы нет: работа всегда найдётся. — Милорд сказал отдохнуть, а то у меня, говорит, синяки под глазами и руки покраснели. — Ишь ты, какой заботливый! Сначала тебя записал в личные прачки, а потом рукам удивляется! Да и какое ему дело до рук… — Я слегка смутилась. Мне тоже было неясно, с чего вдруг виконт Рафаэль так озадаченно тряхнул волосами, когда застал меня, убирающую белье по шкафам, в комнатах. Скомкано поздоровался, отчего-то отвёл взгляд, умчался в спальню, а вернулся уже как ни в чем не бывало. Выпроводил меня с привычной улыбкой, сказав напоследок: «Иди-ка, голубушка, к себе, на сегодня у тебя выходной. Смотреть на тебя больно…» — Ну, у него всегда ветер в голове, но лучше уж так, чем у мастера Сайлуса прислуживать: он как взглянет, так хоть стой, хоть падай, а ведь не убежишь, комнаты сами себя не уберут… Ах, мастер Сайлус! Велел же к пяти часам чай подать! — Марта хлопнула по лбу и выскочила за дверь.

***

      Когда я постучала и, не дождавшись ответа, проскользнула в комнату, Рафаэль де Пуассон молча глядел в окно. Солнце уже начинало садиться, и первые закатные лучи ласково золотили его волосы. Я собралась окликнуть виконта, но в мягком солнечном свете на лице его блеснули слезы и я замерла: этот момент вдруг показался мне таким личным, что я ощутила себя преступницей, подглядывающей за чем-то интимным. Я тихо шагнула назад, к двери, и виконт резко обернулся. Скрыться незамеченной не удалось. — Милорд, простите, я… — Я неловко сжала в руках обитую тканью коробочку. — Я принесла, как просили… — Хорошо, положи на стол. — Рафаэль снова отвернулся к окну. Я выдохнула, оставила коробку на столе и уже собралась сбежать, как он снова заговорил. — Подойди сюда… Голубушка.        Я робко подошла к нему, остановившись позади глубокого кресла, в котором он сидел. — Гляди. — Рафаэль указал пальцем в открытое окно. — Видишь? — Что именно, господин? — Море. Такое… Чистое, такое спокойное… — Я взглянула на раскинувшийся за окном пейзаж. Теплые лучи солнца окрасили бескрайнюю тихую гладь в оранжево-розоватые оттенки, над морем парили чайки, и их крики слабо доносились до нас. — А ведь недавно моросило, и было так гадко… А теперь такая красота. Я зачарованно кивнула. И правда, такая красота… За последний месяц у меня не было времени любоваться морем, и для меня оно было чем-то вроде картинки на фоне. Но сейчас, когда я стояла рядом с виконтом, на глазах у которого стояли слезы, ветер нежно касался волос, а солнце тихо грело наши лица, эта картинка вдруг стала чем-то очень-очень родным, чем-то простым и волшебным. Я перевела взгляд на милорда и смутилась, встретившись с ним глазами. — Наклонись-ка ко мне… — Я неуверенно приблизилась к нему и почувствовала слабый запах вина. — Да… Вот оно. Я тебя напишу, слышишь? Вот в этих самых лучах напишу… — Милорд, вы пьяны? — Я спохватилась и огляделась, увидев полупустую бутылку на полу. — Так, совсем немного пригубил. А тут это… — Он обвел вид за окном рукой. — И так больно стало, понимаешь? — Рафаэль поднял на меня глаза, и у меня сжалось сердце от вида этого прекрасного заплаканного лица. — Вам нельзя пить, только не сейчас. Впереди вечерняя служба… — Да чёрт бы ее побрал, эту службу. — Настроение виконта вдруг испортилось, волшебство исчезло. Он резко встал и направился вглубь покоев. — Но ты беги, голубка, а то опоздаешь.        Я вышла из комнаты, тихо притворив дверь.

***

      Когда служба в часовне закончилась, я ещё долго сидела на каменной скамье, глядя на то, как мягкий свет рассеивается, проходя через высокие витражные окна, как в ароматном воздухе летают маленькие пылинки, подсвеченные разными цветами, как чадят тонкие свечи, как медленно стекают капли воска; людей становилось все меньше и меньше, пока, наконец, я не осталась в полном одиночестве. Какой же тихий сегодня выдался день! Все словно витали в каком-то сонном очаровании, за исключением, пожалуй, всегда суетливой Марты.       Тихие шаги эхом отозвались от стен. Я медленно повернулась и встретилась взглядом с высоким молодым мужчиной. Он прошел мимо, застыл у изваяния Отца, и я узнала эту спину, эту черную сутану, снисходящую до пят. Это его я видела в саду. Я поднялась и подошла к нему. Он открыл кошачьи глаза, и в них отразились маленькие огоньки свечей. — Я вижу, вы весьма набожны. — Равнодушно заметил он. — Остальные уже покинули часовню, но вы еще здесь. Вас что-то… Тревожит? — Я… Я не знаю. Просто здесь есть особое умиротворение, и… — Да, я понимаю. — Он мягко улыбнулся. — Я Зейн Бешайден, отец Зейн. А вы… — Очень приятно, отец Зейн. Я Софи. — Я смущенно кивнула в знак приветствия. — Красивое имя. Оно означает «мудрая», Вы знали? — Боюсь, я не могу похвастаться большим умом. — Я тихо рассмеялась. — Скромность — великая благодетель. — Я бы назвала это честностью.        Отец Зейн заглянул мне в глаза, и было что-то проникновенное, что-то пытливое в этом взгляде. — Честность и скромность часто идут рука об руку. Я не нашла слов для ответа. Мы молча стояли в пустой церкви, и запах свечей окутывал нас. — Что ж, я благодарна за разговор, но, боюсь, мне пора… — До свидания… Софи.       Остановившись на пороге, я оглянулась на одинокую фигуру, застывшую в тишине. Отец Зейн смотрел мне вслед.

***

      Когда Зейн вошёл в часовню, она всё ещё сидела там. Он видел её во время службы, стоя справа от нее, в тени за колонной, видел, как она поднимает голову к статуе Матери, и как свет проходит через цветные стекла и гладит её кожу; он смотрел на прядь каштановых волос, выбившуюся из-под белого чепца и обрамляющую лицо, на прямую худенькую спину в простом приталенном платье из немаркой ткани, на сложенные в молитвенном жесте маленькие руки. Песнопения отражались от сводов, дым от кадила витал в воздухе, и Зейн стоял, поражённый, не в силах оторвать взгляд.       Он уже видел этот образ давным-давно, когда только принял решение встать на путь священника. Юный послушник так же стоял в тени, глядя на девочку, обратившую лицо к богам, и что-то в нём менялось. Чувство, доселе ему неизвестное, поселилось в его груди в тот далекий летний день, и жило там долгие годы, прячась на самом дне. Она приходила редко, но всегда сидела на одном и том же месте, и он неизменно ждал, когда же она появится вновь. Они говорили всего несколько раз, их представил друг другу Калеб Брут, тогдашний приятель Зейна… А потом она вдруг пропала, пропала на три страшных года. Иногда Зейн просыпался посреди ночи, и призрак этой девочки стоял у него перед глазами ещё несколько мгновений, прежде чем растаять в темноте. И вот она, его тайна, его сон, такой желанный, такой пугающий, сидит на скамье среди замковой челяди и тихо шепчет что-то на ухо вертящейся на месте подруге. Боги, вашими ли руками вылеплена была эта встреча? Вашим ли провидением была предрешена?        Она обернулась и встретилась с ним глазами, а он прошёл мимо, боясь, что она заговорит с ним. Но вот звуки легких шагов донеслись до его ушей, вот воздух слегка колыхнулся, она встала рядом с ним, и слова полились сами собой. О, этот нежный голос! Сколько раз он представлял, что эти губы произносят его имя, и вот это происходит наяву; как сладко звучит её тихий смех, как прямо и твердо смотрят зеленые глаза! Узнала ли она его? Вспомнила ли? Но нет, она смотрит на него, как на незнакомца, и прощается с ним слишком рано… Неужто он смутил её своими словами? И вот она уходит, и в последних лучах солнца её силуэт кажется ещё более далёким, чем прежде.