Белая гвоздика, мимоза и колокольчик

— Так это она? — Генрих наклонил голову, пристально глядя на горничную, замершую в дверях. Виконт и принц беседовали в маленькой гостиной Рафаэля, развалившись в глубоких креслах перед кофейным столиком, когда Софи постучала и вошла, не дождавшись разрешения. — О чем вы, ваше высочество? — Рафаэль замялся и одарил Генриха хмурым взглядом, а затем с сияющей улыбкой обратился к Софи. — Голубушка, ты не стой столбом, проходи. Что такое? — Ваше высочество, — Софи сделала неловкий реверанс и прошла в комнату, — господин, я пришла забрать белье, но не знала, что вы будете здесь. Прошу прощения, уже удаляюсь. — Нет-нет, возьми, что нужно. Ты нам не мешаешь. Когда Софи исчезла в спальне, улыбка на лице виконта пропала. — Ты что делаешь, а?! Что значит «это она»? — Тихо пробурчал он. — Прости мне моё любопытство, Рафаэль, но я представлял её… Несколько иначе. — Принц ответил громким шёпотом, посмеиваясь в кулак в белой перчатке. — Это как же? — Более соблазнительной, я полагаю. — Что значит «более»? Голубушка вполне себе… — Виконт спохватился и замолчал, густо краснея. — Хорошо, хорошо, — Генрих примирительно поднял ладони, — голубушка вполне себе соблазнительна. — Послушай, ещё одно слово, и я… — Шпага? Револьвер? Что будет в этот раз? — Я не буду вызывать тебя на дуэль из-за горничной. — А выглядишь так, словно ещё одно слово и вызовешь. — Генрих изо всех сил сдерживался, чтобы не расхохотаться над приятелем. Рафаэль открыл рот, собираясь извергнуть гневную тираду, но Софи выскользнула из дверей спальни с корзиной в руках и застыла, опустив голову в пол, и юноши дружно замолкли. — Господа, разрешите удалиться. — Генрих великодушно кивнул, и она метнулась к выходу, напоследок неловко присев в подобии реверанса и робко выглянув из-за корзины. — Ваше высочество, господин Рафаэль. — А она весьма мила, должен отдать ей должное, — задумчиво заметил Генрих, глядя ей вслед. — Есть в ней своё простое очарование. Виконт стал похож на помидор, и Генрих залился довольным хохотом. Однако Рафаэль ничего не отвечал, и принц замолк, внимательно глядя на друга, который, казалось, ушел в свои мысли. — Знаешь… Я хочу её написать. — Голос Рафаэля стал тихим. — Недавно была годовщина, ты знаешь, и я смотрел на море, отсюда ведь чудесный вид… И оно было такое мирное, словно не бывает бурь, словно никто не погиб в морской пучине. — Нам всем всегда будет их не хватать. — Генрих ласково взглянул на него. Рафаэль благодарно кивнул, уставившись в пустоту, и продолжил. — Спасибо. Я был немного пьян, но это неважно… Не услышал, как она вошла, гляжу, а она стоит рядом, обеспокоенная, глядит на меня… И такие у неё проникновенные глаза, такие глаза… И лицо в солнечных лучах прям светится. — Он перевел взгляд на Генриха. — И я подумал: вот оно, это лицо. Как морская гладь за окном. Как бриз. Как закат.       Генрих молчал, понимая, что друг абсолютно серьёзен, как это всегда бывало, когда дело касалось искусства. Найти вдохновение для виконта было сложной задачей, и такие моменты были очень ценны. Он любил писать пейзажи, особенно море, но портреты давались ему тяжело: он не видел той красоты в человеческих лицах, какую находил в природе. — Я напишу её стоящей на берегу, у воды. — Ты уверен? — Генрих знал, какие непростые отношения у Рафаэля были с морем: пять лет назад он потерял отца и мать, когда они попали в шторм во время путешествия. Чувствительный по натуре, Рафаэль тяжело перенёс утрату, и море, его отдушина, стало ему ненавистно. И все же, несмотря на это, моментами его тянуло вновь коснуться прибоя рукой, нырнуть в успокаивающие объятия воды, но он не мог подойти к нему близко: перед глазами вставала картина задыхающихся родителей, исчезающих в пучине. Только смотрел из окон покоев долгими вечерами, как кружатся в небе задорные чайки, как играют с волнами, ничего не страшась, ни о чем не сожалея. Рафаэль не писал море с семнадцати лет. В тот роковой день он спрятал все морские пейзажи под плотной тканью и более не прикасался к ним. — Да. Уверен.

***

       Я выскочила из покоев и ринулась прочь. Это же надо — так опозориться перед наследным принцем! Зашла, как к себе домой! Так и до увольнения недолго… Хотя господин Рафаэль потакал всякого рода панибратству, принц — это совсем другое дело. — Куда спешишь? — Ксавьер внезапно преградил мне дорогу и наклонил голову, разглядывая корзину в моих руках. — Не тяжело?        Я перевела дыхание и удивленно огляделась. — Ты откуда здесь? — Я не сразу заметила, что волосы Ксавьера слегка влажные. — И что с твоими волосами? — Сегодня у меня… Выходной. А волосы… Только умылся, вот и не высохли до конца. Давай я понесу? — Нет, спасибо, она легкая. Тут только простыни да сорочки… — От господина виконта бежишь? — Да… Представляешь, встретила принца Генриха! Первый раз в жизни кого-то из королевской семьи увидела вблизи. Из толпы ведь не разглядишь… — И как он тебе? — Ксавьер мягко забрал злосчастную корзину из моих рук и неторопливо пошел рядом со мной. — Выглядит добрым. Точно, ты ведь короля и его приближенных каждый день видишь! И какой он в жизни? — Его высочество такой и есть, добрый и отзывчивый. Внимателен к слугам, хорош в учёбе. — То есть оправдывает все надежды королевства, да? — Ксавьер тихо усмехнулся и кивнул. Я не смогла сдержать свое любопытство и завалила его вопросами. — А король какой? А королева?        Отчего-то он не ответил, и мне показалось, что глаза его помрачнели. — Ты сейчас во двор, к колодцу, или сразу в прачечную? — Сразу в прачечную… — Я недоуменно взглянула в его лицо, но оно было всё таким же умиротворённым и ласковым. Напридумывала я, что ли? — Тогда пойдём, я тебя провожу.       Он улыбнулся и ускорил шаг, оставив меня позади. Я замерла, не понимая, что произошло, и последовала за ним по просторному пустому коридору.

***

      Полчаса назад Ксавьер стоял у высоких дверей королевских покоев, и вода стекала по его лицу на белоснежный мундир. Осколки вазы лежали у его ног, на лбу налился красным небольшой порез. — Что ты встал, как истукан? Убери тут всё. — Королева Филиппа перевела дыхание, встряхнула правой рукой, которой она кинула вазу, отошла в тень будуара и села на изящный стул перед туалетным столиком. — Слушаюсь. — Ксавьер опустился на одно колено, поднял полотенце, которое ему пренебрежительно кинула Филиппа, и начал осторожно складывать тонкое стекло в ткань. Королева взглянула на него через большое зеркало в серебряной раме и сжала кулаки. Вид его лица приводил ее в бешенство. Вечно спокойный, вечно послушный, вечно ненавистный. Весь в белом, подчёркнуто невинный плод греха стоял перед ней на коленях и одним своим существованием смеялся над ней, смеялся, как и все вокруг когда-то. Ухмылки на лицах подруг, понимающе касающихся её руки, приглушенный свет свечей, издевательски тихая ночь за окном и крики, эти тонкие крики, эхом разносящиеся по всему восточному крылу; крики, которые, казалось, слышали все, от посудомоек до короля. О, конечно, Ричард слышал их, он стоял рядом с постелью Элизабет и держал её ладонь, молясь, чтобы она разродилась, чтобы она выжила, пока эта бледная сука исторгала из себя ублюдка, а Филиппа сидела в своих покоях, окружённая приятельницами, и видела взгляды из-под разноцветных вееров, и слышала шёпот, и чувствовала, как капелька холодного пота бежит по шее. Вино в бокале было тёплым и мерзким, на заморские сладости села муха и все тёрла и тёрла свои лапки друг о друга, а шёпот становился всё громче, всё навязчивей, и не утихал еще несколько месяцев; он преследовал её, куда бы она не пришла, этот шёпот из-под вееров, и ей чудилось, что отовсюду исходил сладковатый запах гнили.       Элизабет, дочь бедного дворянина, искавшая любовь в объятиях короля, нашла в них свой конец. Она не пережила роды, не услышала плач своего первенца, не взглянула на него, но её призрак отпечатался на его лице. Ричард оставил его, хотя Филиппа умоляла отдать ребёнка, выкинуть или придушить во сне, что угодно, но её мольбы не были услышаны. Шли годы, и тень её позора ходила по коридорам замка, маленькая, напуганная, ненужная. Однажды Ксавьер назвал Филиппу мамой, и она ударила его по щеке так, что остался синяк. Дрожь пробила её от одной мысли, что он мог бы быть её сыном, и она так и не призналась себе, почему. Потому ли, что ненавидела его, или оттого, что отчаянно хотела, чтобы это к ней Ричард ходил по ночам, шептал слова любви, гладил ее волосы, чтобы это она родила ребёнка, чтобы это её Ричард держал за руку той ночью, и эта мысль мучила её? Одно приносило Филиппе успокоение: Ричард ненавидел сына еще больше, чем она. Он не нашел в нем утешения после смерти Элизабет; напротив, его лицо стало вечным свидетельством пережитой утраты, и он видел Ксавьера убийцей матери. Роман с Элизабет случился внезапно, но был ярким и крепким. Ричард ввёл её в общество при дворе, одарил богатствами, выделил ей покои рядом со своими, и Филиппа не смогла вынести унижения. Но Ричарду не было дела до её метаний: он с головой пропал в Элизабет, найдя в ней счастье, поздно обретенное и быстро потерянное. Когда мальчику исполнилось десять лет, его отослали на воспитание в академию мечников имени преподобного Бранда. Он рос, будучи ничейным сыном, всегда одетым и накормленным, обученным как дворянин, но воспитанным как слуга. Ему говорили, что отец его был погибший рыцарь, но с возрастом к нему пришло понимание абсурдности этих слов. Правда ни разу не была произнесена вслух, но она сквозила в тяжёлом молчании, в мимолётных взглядах, в отражении в зеркале. Когда Ксавьер Дезавю достиг совершеннолетия, его взяли в личную гвардию Его Величества. Ричард lll был человеком жестоким, но принципиальным. Он чувствовал, что обязан нести ответственность за сына, пусть и не любимого, и потому не мог пустить его судьбу на самотёк. Быть может, он видел наказание за свои грехи в том, чтобы призрак Элизабет постоянно был рядом, но это было неважно: Филиппа не простила ему ещё одного унижения. Пусть наказывает себя — её он уже достаточно наказал. Отношения в королевской семье стали ледяными еще много лет назад, и хотя все вокруг усердно делали вид, что это не так, каждый чувствовал холод, находясь рядом с венценосными супругами.       Сын Филиппы, Генрих, был старше Ксавьера на несколько лет и тяжёло перенёс изменения в характере и поведении матери, которая стала отчуждённой и потерянной во время романа Ричарда с Элизабет. Внезапные всплески эмоций пугали его, равнодушие ранило, и только в редкие минуты покоя, когда на лице Филиппы проявлялось умиротворение, он ластился к ней, как щенок. Его воспитанием плотно занялась старая гувернантка, Клодин, к которой он привязался едва ли не сильнее, чем к родной матери. Эта женщина сумела найти ключик к детскому сердцу, спасти его от участи несчастного, озлобленного человека, которая практически неизменно ждёт всех, кто не познал материнской любви, и вырастить из маленького принца чудесного юношу. И он был счастлив, купаясь в лучах её теплой заботы и редкой, но искренней ласки отца. Филиппа старалась видеться с Генрихом и уделять ему внимание хотя бы раз в месяц, что мало способствовало появлению близких отношений между матерью и сыном, но благодаря любви остальных окружавших его людей Генриху этого было достаточно.       Ксавьер вытянулся у дверей, держа ткань с осколками в руках, и взглянул на королеву. Она сидела спиной к нему, ссутулившись, погрузившись в свои мысли, и выглядела намного старше своих лет. В тщательно уложенных медовых волосах уже появилась тонкая паутинка седины. Ей было всего тридцать девять, но лицо её было безвозвратно источено злобой, тело было болезненно худым и оттого казалось старушечьим; ему почти стало жаль её. — Я закончил.        Она не шевельнулась. Ксавьер тихо вышел и прикрыл дверь.

***

Фоновый трек: «никто никому никогда», исполнитель - алёна швец

      Я сидела на краю колодца, прислонившись головой к деревянной балке, и глядела на Ксавьера. Он поднимал ведро, налегая на рычаг, сняв перчатки, чтобы не испачкать во время работы, и было видно, как напряжены его руки. Пальцы у него были длинные и белые, почти как у девушки, но на тыльной стороне ладони прятались мозоли, за которыми стояли долгие годы тяжёлых тренировок. — Это последнее, спасибо большое. — Я благодарно улыбнулась, выливая ведро в большую катушку с простынями. Оглянулась на Ксавьера и увидела, что на лбу у него выступила легкая испарина. Стоял жаркий летний день, и он расстегнул тугой ворот мундира, спасаясь от духоты. Я подошла к нему и жестом указала на каменный бортик колодца. Он послушно сел и перевёл на меня недоумевающий взгляд. Я подняла передник, аккуратно стёрла пот с его лица, и вздрогнула, когда он вдруг прижался лбом к внешней стороне моей ладони. — Подожди немного. — Он закрыл глаза, и я почувствовала, как скользнули по коже его длинные ресницы. — У тебя прохладные руки.       Я сильно удивилась его поступку, но не стала перечить и замерла. Пользуясь моментом, вгляделась в его лицо, нежное и расслабленное, без вечного застывшего выражения. Было что-то печальное и потерянное в этом лице, что-то, о чем я могла лишь догадываться, и мне захотелось погладить его по голове, но я лишь сжала ткань юбки. Где-то наверху чирикала птица. Мимо пробежала кошка, оглянулась на нас и исчезла в тени арки, ведущей во внутренний двор. От него шёл слабый запах мяты, светлые волосы блестели на солнце, и он вдруг показался мне очень мягким. Глаза зацепились за маленький порез на лбу. — Ну, достаточно. Прости за это. — Он отодвинулся и открыл глаза. Я отвела взгляд и смущённо подняла катушку. — Не стоит. Пора бы возвращаться, вечер близится. Ты уже обработал порез? — Ага… Не волнуйся. — Ксавьер поднялся на ноги и забрал катушку из моих рук. — Не носи тяжёлое, когда я рядом. В конце концов, это моя работа — защищать других. От переутомления в том числе. Пойдем?       Я кивнула и направилась за ним.

***

      Ксавьер закрыл глаза, и внутри стало тихо. Прохлада её ладони ласково успокоила разгорячённую кожу, до его ушей донеслось пение птиц, и вдруг всё стало просто и чисто. Словно не было всей той грязи в прошлом, того недавнего унижения в покоях королевы, которое повторялось уже сотни раз, не было холода и одиночества; словно он всегда был с Софи, всегда болтал о глупостях и тихо смеялся над мимолётными шутками, и всё было хорошо. Она была как глоток воды, как раннее утро, как чистое небо, и ему казалось, что он и сам становился чистым рядом с ней. Вдали фыркали лошади, слышались людские шаги, перекрикивались прачки, но всё это было словно отделено от них какой-то невесомой пеленой. Её пальцы слегка дрогнули, и он отстранился. Она обеспокоенно спросила про порез, и он вдруг перестал болеть. Они направились к замку, она слегка обогнала его, и Ксавьер внезапно почувствовал прилив пронзительной благодарности, глядя на её спину. Это была не застывшая худая спина человека, который обернётся и окинет тебя презрительным взглядом, нет. Ксавьер подумал, что если бы Софи обернулась, он увидел бы ее улыбку, и услышал бы её смех, и она бы прикрикнула, чтобы он поторапливался, и сказала бы, что он слишком медленный для рыцаря, и в этой мысли было так много тепла, что у него перехватило дыхание. Он ускорил шаг и поравнялся с Софи, она улыбнулась и заговорила о чем-то неважном, но для него сейчас это «неважное» было ценне чего-либо.