Красная хризантема. Легкое сумасшествие

      Прошло две недели с того момента, как Калеб Брут вернулся с войны, и его дни дома подходили к концу. Осталось всего четырнадцать дней, ничто по сравнению с годом, который он проведёт в строю до следующего отпуска, и это время таяло на глазах. Он увидел Софи всего раз, и более не смог найти ни одной свободной минуты: дела в поместье захватили его в капкан, и он тщетно пытался вырваться. Каждый вечер, сидя за столом, он твердил себе: «Я закончу и поеду к ней!», и каждое утро просыпался, лежа лицом на ворохе бумаг, с одеялом, заботливо наброшенным на плечи старой экономкой Нэнси. Стены комнат давили на него; куда бы он не пошёл, он чувствовал пустоту. Там, где он привык видеть Софи, был кто-то другой. Калеб выходил в сад, где она любила сидеть на качелях и читать, и видел нового садовника; шел на кухню, где она по вечерам грелась у очага с кошкой на руках, и находил там маленькую кухарочку Бриджит, бренчащую утварью; проходил по коридору, где Софи порой стояла и долго глядела на старинные картины, и сталкивался с Нэнси, приветливой и услужливой. Дом был словно живой и мертвый одновременно.       Калеб отложил бумаги, размял затёкшую шею. Долго глядел в окно, потом встал и вышел из кабинета. Он поднялся по главной лестнице, заметил, что одна половица прохудилась, пока его не было, прошёлся по коридору второго этажа и остановился перед знакомой до боли дверью. Замер, не решаясь войти. Тряхнул головой, потянул на себя и шагнул в её спальню.       Хотя Софи была дочерью кормилицы, к ней всегда относились иначе, чем к остальным слугам. Дед Калеба, старый добрый граф Джордж Брут, полюбил её, как родную, и взял на себя её воспитание. Любознательная по природе своей, она жадно глотала книги, с интересом слушала про былые военные успехи Джорджа и дальние страны, в которых он побывал, любила историю и с удовольствием училась верховой езде. После смерти графа отец Калеба хотел пресечь это, по его словам, безобразие, но тут за Софи вступился сам Калеб. Тогда ему было двенадцать лет. На удивление, отец прислушался к его мольбам, и, хотя с обучением Софи было покончено и ей начали давать работу по дому, личную удобную спальню ей оставили.

Фоновый трек: «Улица Сталеваров», исполнитель - Валентин Стрыкало

      Калеб притворил за собой дверь, тихо прошел вглубь комнаты и медленно огляделся. Последний раз он был здесь своей семнадцатой весной. Казалось, пять лет пролетели незаметно. Всё осталось так же, как Калеб запомнил, а запомнил он каждую мелочь. Как была заправлена постель, какие книги стояли на полках… Он раздвинул плотные шторы, впустив солнце в комнату, провел пальцами по столу, смахнул тонкий слой пыли: очевидно, убирались здесь редко. Присел у маленького дубового комода и открыл дверцы. Внутри были предметы скромного гардероба, расческа, бумажный лист и потрепанная кукла. Куклу Калеб подарил Софи на её десятый день рождения. Она была так рада, что обнимала то его, то игрушку, и всё улыбалась, улыбалась… В их недавнюю встречу на её лице была та же улыбка. Калеб взглянул на лист, и в груди у него кольнуло: это был набросок его лица, сделанный детской рукой.       Он взял рисунок, прижал куклу к себе и сел на кровать, опустив голову. Золотые закатные лучи проскользнули сквозь легкие занавески, в красноватом солнечном свете летали веселые невесомые пылинки. Сердце Калеба больно сжалось, и он закрыл глаза, чтобы не видеть этого: слишком часто он наблюдал эту картину в детстве, но тогда она была рядом, а теперь её нет. Её нет. Эти слова, которые он не осмеливался произносить даже в мыслях, чудились ему приговором, топором, занесённым над его шеей, и он бежал от них, бежал по закоулкам памяти в прошлое, туда, где они с Софи были вместе, принадлежащие друг другу, неотделимые друг от друга, смеющиеся, вечные. Но с каждым разом прошлое всё меньше спасало его и всё больше ранило, и он сидел в опустевшей комнате, на холодной постели, и сжимал в руках детскую куклу, словно цепляясь за то счастливое время, которое теперь, казалось, утеряно навсегда. Воспоминания, такие теплые и нежные, такие счастливые и солнечные, вызывали в нём сложное чувство, сладкое и болезненное, и от этого ему хотелось плакать. Но он был слишком взрослый для этого, и её не было рядом, чтобы утереть его слёзы, как прежде, и он сдержался. Калеб поднялся, положил кусочки детства на место, задёрнул шторы и вышел прочь, тихо закрыв дверь.

***

      Рафаэль де Пуассон был в приподнятом состоянии духа и с заговорщицким огоньком в глазах порхал по покоям. Я следила за ним взглядом и недоумевала, пытаясь понять, зачем же я понадобилась виконту.       Я уже навела порядок утром, когда милорд где-то пропадал, удивившись, что постель пуста в такую рань. Последние пару недель я не находила бутылок в комнатах, виконт был трезв и весел, и это бесконечно радовало меня. Он все чаще просыпался еще до моего прихода, однако просил навещать его по утрам, мол, на всякий случай. Я послушно приходила, каждый раз готовясь разбудить его, и он встречал меня сияющей улыбкой, сидя за столиком у распахнутого настежь окна. Порой он приглашал меня к столу, я неловко соглашалась, и мы сидели в тишине, пили свежий чай, который был уже заварен к моему приходу, и слушали звонкие трели птиц, глядя на чистое голубое небо. Я робко пыталась улизнуть в спальню и заняться работой, но Рафаэль всегда смеялся и шутливо умолял составить ему компанию. Было в этом что-то странное: виконт и его горничная тихо сидят с чашкой чая ранним утром. Меня смущали эти непонятные встречи, но было в них что-то уютное. Иногда милорд заводил разговор о чем-нибудь пространном, вроде картин, или деятелей искусства, или вчерашней службы, или битвы при Горраксе, произошедшей сто лет назад, и все заканчивалось жарким обсуждением темы. От природы болтливые, мы легко находили общий язык, и порой я забывалась настолько, что начинала спорить. Поняв это, я прикусывала язык, стыдливо извинялась, но Рафаэль лишь смеялся в ответ. — Голубушка, о чем задумалась? Пошли же скорее!       Я моргнула, возвращаясь из мыслей, и кивнула. Виконт подхватит мольберт, сумку с кистями и красками и сунул мне сверток. Взмахнул рукой, веля поторопиться, и вылетел из дверей. Я последовала за ним, стараясь не отставать: он почти бежал. — Куда мы, милорд? — На пляж! — Что? — На берег, голубушка, на берег! — Но зачем? — А это, — он оглянулся с хитрой улыбкой, — секрет!       Когда мы спустились по длинной, выдолбленной в песчанике лестнице, ведущей на берег напрямую из замка, пробрались через заросли высокой травы и вышли наконец на нагретый песчаный пляж, тонкой ниткой уходящий вдаль, виконт опустил холщовую сумку на землю и скинул камзол, оставшись в сорочке, заправленной в высокие брюки. Я остановилась рядом с ним, восторженно глядя на бесконечный горизонт, прикрывая глаза от солнца ладонью. Я впервые была к морю так близко, и от увиденного у меня перехватило дыхание. Передо мной, насколько видит глаз, раскинулась бескрайняя водная гладь, над которой перекрикивались белогрудые чайки. Вода сияла в алеющих лучах солнца, ласковый морской бриз обдал нас теплом, и я зажмурилась и раскинула руки, подставив лицо этому радостному свету и свободному ветру. Виконт скинул обувь, и я последовала его примеру, почувствовав, как коснулся кожи слегка обжигающий песок. — Я тебя напишу! — Объявил Рафаэль де Пуассон, поставив мольберт и копаясь в сумке. — Что?! — Я ошарашенно уставилась на него. — Встань вооон там, хорошо? Да, вот так! Отлично! И сними чепец, распусти волосы… — Все еще шокированная, я послушно встала на указанное место и стянула чепец. Встряхнула волосами, и ветер подхватил их, играясь с прядками. — Но… Это такая честь… Почему я? И почему на берегу? — Я взглянула на него. Он стоял напротив, сияющий, с задорной юношеской улыбкой, бриз трепал его сорочку и лиловые волосы, и я невольно заулыбалась. — Потому что… Потому что хочу и… И могу. И могу! — Он крикнул это и рассмеялся. — Только подожди немного, вот… Накинь.       Виконт подошёл и протянул мне воздушный белый палантин из тончайшей ткани. Я взяла его, помедлив, накинула на плечи, и задохнулась от этой красоты. Встретилась взглядом с Рафаэлем и замерла: он глядел на меня, опустив руки с кистью и палитрой, солнце золотило его лицо, и глаза его блестели, словно он увидел что-то прекрасное, как это небо или это море. — А теперь не двигайся, хорошо? Смотри на море. — Я кивнула и отвернулась, уставившись на мягкие волны.

Фоновый трек: «Танцуй!», исполнитель - Сплин

      Время текло, жаркое и тягучее, и я постепенно все чаще переминалась с ноги на ногу и бросала косые взгляды на виконта. Наконец он отложил кисти и всплеснул белыми рукавами. — Всё! Солнце ушло. Мы придём сюда ещё раз, голубушка, чтобы поймать солнце снова. — Хорошо, милорд. Могу я, — я прикусила губу, пытаясь сдержать любопытство, и все же спросила, — посмотреть? — Нет, не в этот раз, милая. — Рафаэль отошёл от мольберта. — Может, лучше станцуем? — Я подавилась, ошеломлённая внезапным предложением. — Боюсь, я не сильна в танцах, милорд. — О, это не страшно. Не обижайся, но я не жду от тебя многого. Ну так что?       Я помедлила и подошла к нему. Он мягко взял мою ладонь, невесомо положил руку на спину и улыбнулся, заглянув в моё лицо. — Что будем танцевать? — Я судорожно задумалась, вспоминая все редкие уроки танцев из детства, но он решил сам и повел меня в вальсе. Я подстроилась, стараясь не наступить ему на ногу, и мы закружились на пустом пляже, залитом последними лучами заката, утопая в теплом песке босыми ногами. Я приглушенным голосом отсчитывала такт, пока Рафаэль не затянул популярный когда-то романс «Прощание с тобою», и затем начала смущенно подпевать. Виконт неплохо пел, его баритон приятно ложился на мелодию, и я вскоре умолкла, слушая его голос, и перестала контролировать каждый шажок. Движения стали раскованнее, набрали темп; его рука сместилась с моей спины на талию и легла увереннее, чем прежде. Я зарделась, чувствуя тяжесть его ладони через корсет и сорочку, и подумала, что у меня наверняка вспотели руки. Он раскраснелся от жары и танца, глаза его сияли лукавым весельем, и я на мгновение забыла, что он — милорд, а я — слуга, таким привычным и естественным казалось происходящее. Прежде такое чувство возникало лишь с Калебом Брутом, это светлое и волнующее ощущение общей шалости, объединяющей вас.       Мы сбились с ритма и рассмеялись, запыхавшиеся, охваченные легким весёлым сумасшествием. Он отпустил меня и лег, со вздохом растянувшись на нагретом песке. Я села рядом, обхватив колени руками. Прошло несколько долгих минут тишины, нарушаемой лишь нашим дыханием, шелестом волн и редкими криками чаек. Я смотрела, как плывут по оражево-алому небу огромные мягкие облака, подсвеченные заходящим солнцем, нежно-розовые в центре и золотистые по краям, и думала о том, как прекрасен этот момент. Как хорош этот вид, как приятен ветер, ласкающий разгоряченные щеки, как красивы волны, лениво лижущие берег… Белая пена набегала на полоску песка и уносилась обратно, в океан, оставляя выцветающий мокрый след, и я завороженно следила за ней глазами. Виконт поднялся и протянул мне руку. — Пора возвращаться, голубушка. — Я смущённо приняла помощь, встала и отряхнула юбку. Потом взглянула на виконта и хихикнула. — У вас песок в волосах, милорд. — Какая неприятность! Надеюсь, ты поможешь мне с этой катастрофой? Рафаэль слегка наклонился и закрыл глаза, и я, тихо посмеиваясь, аккуратно взъерошила его кудри. Убедилась, что песчинок больше нет, и отшагнула. — Готово, милорд. — Спасибо. — Он отвернулся, принялся собирать мольберт, и мне показалось, что кончики его ушей покраснели. — Готово. Пойдем? — Подождите, вы не убрали палантин. — Я запоздало стянула платок с плеч и протянула ему. — Не нужно, оставь себе. Считай, что это благодарность за сегодняшний день.       Мы вернулись во дворец, виконт сдержанно попрощался, непривычно тихий и задумчивый, и я вернулась к себе. Марта накинулась на меня с вопросами, где я была, но я отвечала неохотно, и она потеряла интерес и куда-то убежала. Я умылась и легла в постель. Тело сладко ныло после длинной прогулки, в голове прокручивался сегодняшний вечер, и я глядела в потолок, окутанная спутанными мыслями о бескрайних морских просторах, алом солнце и лиловых глазах. Было неясное чувство, словно этот день не случился со мной на самом деле, словно это был чудный сон — слишком многое выбивалось из привычного мне порядка жизни. Сон этот никак не заканчивался, и я была этому рада, лелея его в своём сердце. Потом в моей жизни было много подобных вечеров, но этот запомнился ярче всех. На следующее утро я проснулась позже обычного. Всю ночь мне снились белые волны, шепчущие друг другу свои тихие морские секреты.

***

      Рафаэль де Пуассон сидел в кабинете его высочества Генриха Лионхиорта и нервно постукивал пальцами по изящному подлокотнику диванчика. Ожидание томило его, и он вздыхал, переводя взгляд с картины, изображающей весеннюю охоту, на вид за окном, и обратно. О прибытии принца Рафаэля оповестили звонкие уверенные шаги по дубовому паркету. Он обернулся и встретился взглядом с синими глазами. — Генрих! — Здравствуй, друг мой. Что привело тебя в мою обитель? — Я должен тебе признаться. — Надеюсь, твоё признание не лишит меня чувств. — Генрих упал на диван рядом с Рафаэлем и выдохнул. — Я итак в предобморочном состоянии. Эти послы из Снолэнда совсем меня измотали, сущие варвары… Так о чем ты хотел поговорить? — О, это подождёт. Что там со Снолэндом? — Виконт нервно поправил рукава сорочки, отделанные кружевом и выглядывающие из-под камзола. — Ни в какую не хотят идти на создание коалиции. Ты знаешь, что Алмазные горы у нас уже в печёнках сидят — так они снова про них! Мол, подавай им горы, да еще ленточкой перевяжи, и тогда они выступят с нами против Эрдо. — Ходили разговоры, что в Эрдо переворот? — Боюсь, что так и есть, и новый король не рад нашему соседству, а нашему сотрудничеству с его предшественником тем более… — Генрих вздохнул и устало потёр переносицу. — Давай всё же оставим эту тему… Пока что. Он выжидающе замолчал, прикрыв глаза, и Рафаэль покаянно опустил голову, поняв, что оттягивать более невозможно. — Я тебя слушаю. — Дело в том, что… — Виконт отвел глаза в пол, и кончики его ушей стыдливо покраснели. — Ты был прав. — Насчет чего? Я часто бываю прав, так что… — Насчет неё. Генрих резко выпрямился и изумленно взглянул на друга. — Ты о Софи? О голубушке? — Да. Я влюблён. — Рафаэль откинулся на спинку дивана и закрыл лицо руками. — Как ты и говорил. — Поверить не могу, что это свершилось! Но как ты это понял? И что ты думаешь делать с этим дальше? Она ведь горничная, и… — Я знаю, Генрих! — Виконт отнял руки от лица, вскочил и зашагал по комнате. — Я начал писать её. На берегу, понимаешь? Я подошёл к воде, и ни на секунду не сомневался! Никакого страха, никакой тошноты! Я смеялся и мне было хорошо, слышишь? — Рафаэль, это… — Знаю, это невозможно, но так и было! И она стояла на песке, босая, с распущенными волосами, и всё вокруг, казалось, существовало лишь для того, чтобы обрамлять её образ, и небо, и даже море! — Рафаэль замер и отчаянно посмотрел на друга. — И мы танцевали, — она умеет танцевать, представляешь! — и она поправила мои волосы, и я подумал, что у меня сердце выпрыгнет. — Я рад за тебя и не хочу расстраивать в такой момент, но ты ведь понимаешь, что ваш максимум — это роман. — Генрих сурово нахмурился, и Рафаэль упрямо сложил руки на груди. — Нет. Если ты дашь ей титул… — Рафаэль де Пуассон, ты с ума сошёл? — Да послушай же, если ты сделаешь это, я смогу жениться… — Но это мезальянс. Ты только проиграешь от этого. — Не говори так. Генрих замолчал, сомневаясь, и взгляд Рафаэля стал умоляющим. — Я… Подумаю. Но и ты подумай ещё раз, прошу тебя. Не совершай ошибку. И, прежде, чем ты обрадуешься… Это не так просто. Отец может воспротивиться. — Спасибо, спасибо! — Рафаэль с облегчением выдохнул и сел рядом с принцем, расслабленно вытянув ноги. — Я понимаю, что ты в эйфории и не слушаешь меня, но представь, как отреагирует двор. — Да какое мне дело! — Большое! Ты не можешь позорить свой род из-за минутной прихоти. Я даю тебе время, мы вернёмся к этому разговору позже. Надеюсь, ты одумаешься, друг мой.       Рафаэль промолчал. Мысли его были далеко в будущем, овеянном сладостной дымкой предвкушения. Он понимал, что желания его легкомысленны и неразумны, но какая речь может быть о разуме, если он проигрывает сердцу, жаркому и радостному? Брак — это важный вопрос, в первую очередь политический, но одна мысль о женитьбе на другой приносила Рафаэлю страдание. Как он может быть с той, кто не приносит такого облегчения, не смеётся так звонко? Он признавался себе, что это глупо, что Генрих, несомненно, прав, но ничего не мог поделать с этим чувством, зародившемся незаметно для самого Рафаэля и жгущем его изнутри.       Он улыбнулся другу и вернулся к обсуждению политики, как ни в чём не бывало, и Генрих поддержал разговор, поглядывая на виконта и пытаясь понять, что же происходит в его кудрявой голове. Скорее всего, эта идея, яркая и красивая, погаснет через несколько дней, как это всегда бывало прежде, когда Рафаэль задумывал какую-то глупость. Генрих отговорит его, юношеская любовь остынет после пары проведённых вместе ночей, и всё вернется на круги своя. Но что, если друг серьёзен, если не отступится от своего? Сможет ли Генрих отказать ему? Виконт всё равно ведь поступит по своему, того и гляди женится на девчонке в какой-нибудь часовне на окраине, и скандал будет еще громче. Принц вздохнул, погруженный в размышления. Ему отчаянно хотелось спасти друга от ошибки, которая может стоить многого им обоим. Разговор не вязался, и Рафаэль упорхнул, оставив Генриха наедине с нелегкими думами. Странное предчувствие беды не покидало его, и он устало развалился на диване, гоня прочь тревожные мысли.