Красно-желтые розы. Свадьба

Фоновый трек: Большой симфонический оркестр им. П. И. Чайковского — «Вальс цветов», 1:18

      Я проснулась рано утром, пребывая в на удивление бодром расположении духа. Даже долгие часы, когда я ворочалась под одеялом, силясь заснуть, не смогли испортить хрупкое волшебство этого ясного утра, глядящего на меня весёлой небесной голубизной. Я встала и разбудила Марту, тут же вскочившую и начавшую собираться — мы были в полной готовности через считанные минуты. Она смотрела на меня, и глаза её горели предвкушением. — Пойдём же, Софи! Пойдём скорее!       Мы вышли на широкую главную лестницу, раскинувшуюся посреди холла, держа голову гордо поднятой и безуспешно сдерживая улыбку, и поднялись по бесконечным ступеням из белого мрамора. Тихо прошагали по алой ковровой дорожке на третьем этаже западного крыла, где располагались покои знатных особ, и остановились напротив высоких дверей. Марта подбрадривающе сжала мою руку, и я решительно вошла внутрь. Рафаэль обернулся, сверкнув ослепительной улыбкой, и подбежал к нам. — Проходи, голубушка, уже всё готово; оставалось лишь дождаться невесту, и вот ты здесь! Гляди, как тебе? — Он развел руками, проведя нас за ажурную ширму, и я тихо ахнула. На узкой софе лежало моё свадебное платье, которое я видела первый раз. Рафаэль настойчиво убедил меня довериться его вкусу и умолял позволить ему сделать мне сюрприз; я согласилась и ни капли об этом не пожалела. Виконт покинул нас и отправился к себе, оставив меня на поруки Марте, швее и двум горничным, ловко стянувшим простенькое платьице и облачившим меня в драгоценный наряд.        Мою привычную холщовую рубашку сменила сорочка из тончайшего батиста, приятно ласкающая кожу; ножки задорно обхватили шелковые чулочки, подвязанные бледно-розовыми лентами; на бедра уверенно легло панье, придав верхним юбкам изящную пышность. Белоснежная шёлковая тафта переливалась в солнечных лучах, падающих из высоких просторных окон и скользящих по волнам подола; на плечах уютно устроились атласные складки. Швея поправила их и весело подмигнула мне: — Это дюшес. Жутко дорогой атлас, милочка. Не советую спрашивать у милорда виконта, во сколько он ему обошёлся.       Я осторожно ступила в белые же дамастовые туфельки на кокетливо изогнутом каблучке и взглянула на себя в большое зеркало, потеряв дар речи. Марта выглянула из-за моего плеча, проворно затягивая корсет, и тоже не нашла слов, что было для неё поразительно. Горничные усадили меня на маленький пухлый пуфик и принялись расчёсывать мои волосы, придавая нужную форму и ловко укладывая их по последней моде. Правда, высокую прическу решено было не делать, и потому волосы зачесали с двух сторон, прикрыв ими уши, и закололи на затылке, оставив несколько завитых локонов спускаться на обнаженные плечи. Прикрепили длинную прозрачную фату из тюли, отделанную по краям кружевами, и напоследок осторожно воткнули в причёску несколько нежных, едва распустившихся чайных роз. Из зеркала на меня глядела юная незнакомка, прекрасная и воздушная, с чуть тронутыми румянцем щеками и алыми на фоне этого белого великолепия губами, и я задохнулась, поняв, что это — моё отражение. Это не принцесса из сказки. Это я…       Спустя несколько часов сборов на меня накинули плотную накидку с капюшоном, скрыв часть ослепительного наряда, и вывели через потайные лестницы во двор. Я запрыгнула в экипаж, и двойка белых лошадей понеслась прочь из дворца, навстречу узким городским улочкам. Мы прибыли в кафедральный собор Хавода, лакей подал мне руку, помогая выйти, и Марта спустилась следом, придерживая мои юбки, чтобы они не испачкались в дорожной пыли. Я остановилась у приветственно приоткрывшихся перед нами дверей, казалось, уходящих прямо в небеса, и взглянула на Марту. Сердце выпрыгивало из моей груди. Она чмокнула меня в щеку и подтолкнула к дверям, оставшись снаружи. Я выдохнула, пытаясь успокоиться, и вошла. Звуки моих шагов эхом разносились по пустому собору. Я миновала ряды пустых скамей и направилась к алтарю, у которого стоял Рафаэль и кардинал Зейн Бешайден. Виконт подбежал ко мне, помог снять накидку, и у него перехватило дыхание. Он попытался что-то сказать, сбился и молча протянул мне руку, не отводя от меня искрящихся глаз.       Зейн мягко улыбнулся, глядя на нас сверху вниз, и открыл писание Трёх. Мы положили на него свои ладони и замерли. Кардинал кашлянул и зычным голос начал читать молитвы, а я стояла, сраженная блеском этого сияющего дня, этого волшебного платья, этих восторженных глаз Рафаэля, и боялась, что это лишь сон, и я вдруг проснусь. Но вот голос кардинала стал проникновеннее, и он спросил: — Согласен ли ты, виконт Рафаэль де Пуассон, взять в законные жёны Софи Шери и клянешься ли любить её перед лицом богов и людей? — Да. Клянусь. — Голос Рафаэля был тихим и трепетным, и у меня замерло сердце. — А ты, Софи Шери, согласна ли взять виконта Рафаэля де Пуассона в законные мужья и клянешься ли любить его перед лицом богов и людей?       Я взглянула в лицо Рафаэля и улыбнулась, надеясь передать в этой улыбке всю свою искренность. — Клянусь.       Мои слова отразились от высоких арок и унеслись куда-то ввысь, к расписным фрескам, к строгим ликам богов. Рафаэль снял с моей руки белую перчатку и помолвочное колечко и дрожащими пальцами надел на меня другое кольцо, прохладное и тяжёлое, сверкающее водоворотом прозрачных драгоценных камней — обручальное. Кардинал дал нам пригубить воды и вина из одного кубка, благословил нас знамением Трёх, и Рафаэль взволнованно коснулся моего лица и припал к моим губам, оставляя на них невесомый поцелуй, скрепивший наши клятвы воедино. Я закрыла глаза и обвила его шею руками. Венчание свершилось. Мы стали мужем и женой. Старая моя жизнь закончилась, и началась новая, пугающая и притягивающая своей неизвестностью. Софи Шери растаяла, уступив место Софи де Пуассон.

***

Фоновый трек: ABBA — «The Winner Takes It All»

      Софи выпорхнула из дверей собора, окруженная облаком белоснежных кружев, под руку с виконтом, с сияющей улыбкой, и Ксавьер закусил губу, глядя на её светящееся лицо. Он стоял в тени колонны и глядел, как к ним подбегает Марта, как Софи заключает её в объятия и всхлипывает в ответ на радостные возгласы, как Рафаэль де Пуассон ласково гладит её по голове, стараясь успокоить, а сам украдкой смахивает слезы, наворачивающиеся на глаза. Софи щебетала что-то, Марта кивала и сжимала её руки, и всё это сквозило такой неприкрытой, такой пронзительной радостью, что у Ксавьера сжалось сердце. Сейчас они сядут в экипаж, отправятся в поместье Пуассонов, взойдут по усеянным лепестками ступеням, и двери захлопнутся за их спинами, скрывая за собой это сбивающее с ног счастье, а Ксавьер останется во дворце, привязанный долгом, снедаемый горечью, и будет ждать их возвращения. Пройдёт неделя, или месяц, или год, и они вернутся ко двору, и дамы будут коситься на них, пряча завистливые взгляды под веерами, а мужчины будут подходить, жать виконту руку и хвалить юную виконтессу, провожая её восторженными глазами. Ксавьер был уверен, что иначе быть не может — слишком ослепительна Софи, когда её красота, такая чистая и хрупкая, подчёркнута деньгами и любовью мужа.       Он знал, что они с ней встретятся вновь, но когда случится это «вновь»? Будет ли она навещать его, подхваченная водоворотом семейной жизни? Будет ли вспоминать своего верного друга долгими вечерами, сидя с виконтом у камина и слушая его речи? Останется ли место для него в её бескрайнем сердце, если сердце это отдано другому?       Ксавьер вышел из тени и направился к карете, мечтая вернуться обратно и сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, пока Софи не уехала, пока она ещё здесь, ещё хоть немного, но с ним. Она увидела его и воскликнула, отойдя от мужа и подруги и придерживая фату, развеваемую ветром, таким же весёлым и счастливым. У этого ветра, как и у нее, всё было впереди. — Ксавьер, как я рада видеть тебя! Откуда ты здесь? Марта рассказала? — Здравствуй, Софи. Да, Марта нашептала мне, что свадьба сегодня.       Софи приворно надулась и обернулась на Марту, шутливо погрозив ей кулачком. — Вот болтушка! Прости, я должна была сама сказать тебе, но его величество настоял на том, чтобы всё прошло тихо, в секрете ото всех… — От меня тоже, да? — Ксавьер улыбнулся и горько наклонил голову набок, глядя в её лицо, пылающее жизнью. — Прости, пожалуйста, — она взяла его ладони в свои, и ему захотелось сбежать. — Я хотела встретиться вечером, чтобы проститься, мы ведь не сразу уедем, милорд Рафаэль ещё не всё собрал… Даже письмо тебе написала. — Да, я видел. Надо было подождать до вечера, но я не смог удержаться. — Он окинул её взглядом, и улыбка его поблекла. — Ты всё ещё зовешь его милордом? Ты ведь и сама теперь виконтесса. Должен ли я звать тебя миледи? — Нет, конечно, не говори глупостей! А что до милорда… Знаешь, не так-то просто к этому привыкнуть. — И правда… Ты чудесно выглядишь, Софи. — Спасибо, — она смутилась и отвела взгляд, — глупо, конечно… Все эти шелка, кружева… Я для них не создана. — Нет. — Ксавьер сжал её руки, и голос его дрогнул. — Они созданы для тебя. Поздравляю со свадьбой.       Подошёл Рафаэль де Пуассон, внимательно глядя на их соединенные ладони, и ласково приобнял Софи за талию. — Я что-то пропустил? — Софи отдернула руки и улыбнулась. — Нет, что вы! Ксавьер пришёл нас поздравить, представляете? — Приношу свои поздравления, виконт. Вы прекрасная пара. — Спасибо, сир. Ксавьер Дезавю, верно? — Вы правы. — Ксавьер подметил, что рукопожатие виконта было чуть крепче, чем нужно было. — Весьма приятное знакомство. Спасибо, что заботились о моей жене. Теперь вы можете выдохнуть — я возьму это бремя на себя. — Милорд! — Софи рассмеялась и легонько толкнула Рафаэля в бок. Ксавьер смотрел в их лучащиеся нежностью лица и чувствовал себя до неприличного лишним. — Что ж, с вашего позволения, вынужден вас покинуть. Еще раз поздравляю.       Виконт кивнул и увлёк Софи за собой к карете. Она оглянулась, помахав Ксавьеру рукой, и крикнула: — Увидимся вечером!       Ксавьер натянул улыбку и помахал ей в ответ. Нет, они не увидятся вечером. Где ему найти силы, чтобы снова увидеть её, ещё раз солгать, ещё раз улыбнуться? Двери кареты захлопнулись, и он покатился прочь по городской улице, унося молодожёнов с собой. Марта прокричала что-то им вслед и торопливо зашагала в сторону главной площади – искать себе экипаж.       Ксавьер моргнул и побрёл к таверне, в которой оставил лошадь. Заплатил хозяину, не услышав, что он сказал ему, сел в седло и послал коня шагом, гоня прочь тоскливые мысли. Софи счастлива, и он счастлив за неё. Он не посмел бы опорочить это счастье хотя бы одним словом, одним нелепым признанием. Софи не знает, какая лёгкость окутывала его, когда они сидели в саду, в тени яблонь, и болтали о мелочах; какое спокойствие дарили её редкие прикосновения в минуты отчаяния; не знает, что что-то внутри него превратилось в пепел, когда она рассказала о помолвке; не знает, что он спас её не из-за приказа виконта, а потому, что ныло где-то в груди, и потому, что не мог спать, чувствуя, что беда подстерегла её. Ей неизвестно, что она снилась ему короткими летними ночами, подсвеченная лучами солнца, окутанная утренней дымкой; что она будет сниться и осенью, и зимой, храня в своём образе чуткое очарование этого лета.       Ксавьер пообещал себе, что сохранит это хрупкое драгоценное незнание, оберегающее их дружбу, даже если ему придется молчать всю жизнь. Он опоздал, и теперь не станет пытаться нагнать время, ускользнувшее из его рук. Или этого времени, этой возможности не существовало вовсе? Софи всегда видела в нем друга и никогда мужчину. Ветер подхватил её сердце и унес прочь от него. Боги бросили кости, и он проиграл им. Разве можно пойти против богов?

***

Фоновый трек: «Religion», исполнитель — Lana del Rey

      Кардинал Зейн стоял на коленях, воздев руки к статуе Трех, величественно взирающих на него с высоты своей божественной власти, и просил прощения. Он молил отпустить ему его грех, исцелить крохотную язвочку, разъедающую его душу, и освободить от оков странной бесплотной привязанности к этой девушке, когда-то вскользь коснувшейся его жизни и отождествляющейся с небесным в его сознании. Зейн обвенчал её сегодня, и этим должен был быть положен конец любым мыслям, любым редким снам, оставляющим смутное ощущение, смущающее помыслы, мешающее проводить службы. Девочка из прошлого, которую он искал глазами каждый раз, посещая дворец, стояла перед ним, источая трепещущее обаяние молодой женщины, облаченная в сияющее белоснежной невинностью платье, и приносила клятву другому. Это не ранило его, нет — он знал, что однажды она пойдёт под венец и станет чьей-то женой, и свыкся с этой мыслью еще в юности. Он знал так же, что её образ, возвышенный и окутанный туманом, лишь плод его воображения, и под ним скрывается обычная женщина из крови и плоти, не несящая на своих плечах то божественное, что он ей присудил, живущая свою обычную жизнь с земными радостями и печалями.       И все же образ этот упорно не выходил из его головы, став символом, неким ориентиром, к которому можно стремиться целую вечность и никогда не достичь. В этом Зейну виделось что-то трагичное и даже праведное. Ему казалось, что это его наказание за грехи, что-то сродни древу, которое Трое несли на своих спинах, даруя своими страданиями жизнь людям.       При этом ему было невыносимо стыдно от осознания неправильности своих помыслов, своей гордыни и кощунства. Как смеет он сравнивать себя с богами? Как может возводить грех на одну ступень с праведностью? Он был лишь человеком, простым грешником, которого некоторые ошибочно приняли за святого.       То чудо с мальчиком, умирающим от горячки, было лишь счастливой случайностью: Зейн подоспел вовремя и дал ребёнку лекарства, которыми непутёвые врачи пренебрегли, положившись на привычные припарки и кровопускания. Мальчик находился в том состоянии, из которого либо выходят легко и быстро, либо не выходят никогда и покидают земной мир, и Зейн только помог чашам весов склониться в правильную сторону. В университете помимо теологии и богословия их обучали анатомии и медицине, полагая, что врачеватель души должен хотя бы немного знать о врачевании тела. И Зейн с головой окунулся в эту науку, изучая человека, почти преступив некоторые запреты и едва не став в одну линию с еретиками. Тайна тела человеческого захватила его больше, чем тайна души, и он боялся признаться себе в этом.       Однако люди увидели в этом событии божественное влияние и вознесли Зейна на постамент чудотворца, а он, по малодушию своему, не нашёл в себе сил и смелости признаться в обратном. За это он получил кардинальскую сутану, и теперь занимал этот пост, чувствуя себя обманщиком, замечая косые взгляды других кардиналов, которые прошли для этого долгий путь.       Итак, Зейн молился, прося богов отпустить его грехи и очистить душу, запачканную многими помыслами, которые он боялся обличить даже на исповеди, но боги молчали, сурово глядя на него, и страх охватывал его разум. Он покончил с молитвой и поднялся с колен. Подошёл к свечам, чадящим у подножия статуй, и стал тушить их одну за другой. Замер у последней тонкой свечки, глядя на неё, и крошечное пламя отразилось в зелёных глазах. Он помедлил и вышел прочь. Дверь собора затворилась с глухим стуком, разнёсшийся под высокими сводами. Одинокий огонёк дрогнул в темноте.

***

— Постойте, разве нам не нужно было повернуть здесь? — Я обеспокоенно выглянула в окно покачивающегося экипажа. Дорога, ведущая ко дворцу, медленно уменьшалась, исчезая вдали. — Нет, голубушка, планы поменялись. — Рафаэль ласково сжал мою ладонь. — Мы направимся сразу в поместье, а вещи отправят следом. Что толку тратить время и делать такой крюк? — Вы правы, но… — Хотела увидеться с другом? — Я вздохнула и кивнула. — Не волнуйся, мы обязательно пригласим его погостить у нас. Этот рыцарь, похоже, милый юноша, хотя манеры и оставляют желать лучшего… — Разве? — Так откровенно разглядывать чужую жену — это определённо дурной тон. Но я его не виню, ты ослепительна сегодня. — Только сегодня? — Усмехнулась я. — Ты всегда сияешь, но сегодня особенно ярко.       Спустя час я задремала, устав смотреть на пейзажи за окном, и не заметила, как карета миновала двустворчатые ворота и остановилась на подъездной дорожке, посыпанной щебнем. Кучер открыл дверцу, Рафаэль спустился и осторожно тронул меня за плечо. — Поднимайся, голубушка. Мы приехали.       Я приняла его руку, выбираясь из кареты, и замерла, глядя на особняк, раскинувшийся передо мной. Сам дом был одет в новенькую кремовую штукатурку, множество декоративных деталей подмигивали белизной; четыре колонны высились над широкими ступенями, придавая фасаду и главному входу внушительности; я окинула особняк взглядом и насчитала по меньшей мере двадцать окон, и это только в основном здании — поодаль, отделённый полоской роскошного цветника, стоял еще один домик поменьше, отделанный в том же стиле и тех же цветах. Рафаэль галантно повёл меня к ступеням, объяснив, что домик предназначен для гостей, а за ним прячется небольшой декоративный прудик. Я запрокинула голову, глядя на фронтон, украшенный причудливым орнаментом, и ахнула.       Мы взошли по лестнице, и я мельком умилилась стоящим по бокам кустам цветов, ютящимся в больших мраморных вазах. Высокие арочные двери были распахнуты; мы прошли внутрь, в главный зал, и я потеряла дар речи. Убранство дома не уступало королевскому дворцу: стены, обитые узорчатыми тканями, украшала лепнина; в золотых подсвечниках задорно горели свечи; золотым же были расписаны косяки стеклянных дверей, ведущих в комнаты поменьше. Виконт вёл меня по дому, и я поражалась всё больше. Неприлично дорогая мебель, к которой страшно даже прикоснуться, потолки в полтора раза выше потолков в моей с Мартой комнате, огромные камины, бесконечные картины, глядящие со стен благородными лицами и величественными пейзажами в золотых рамах — всё это принадлежало теперь и мне тоже.       Слуги кланялись нам, приветливо улыбались и восхищались моей красотой, старый дворецкий с отменной выправкой щёлкнул каблуками на офицерский манер и предложил взглянуть на бумаги, накопившиеся за время отсутствия виконта. Рафаэль весело отмахнулся: — Сегодня праздник, Роберто! Праздник! Голубушка, что скажешь? Ты так притихла… Неужели дом тебе не по вкусу? — Нет, что вы! Я поражена грациозностью и роскошью, царящими здесь. Сложно поверить, что теперь я буду жить здесь… — Не только жить, но и властвовать, голубушка. Так что если что-то тебе не по душе, не стесняйся привносить изменения. Я с удовольствием выполню любой твой каприз. — Боюсь, с капризами придется повременить до того момента, как я приду в себя. Слишком много впечатлений, милорд. — О, это ещё не всё! Ты ещё не видела спальню, будуар, сад, музыкальную комнату… — У вас есть музыкальная комната?! — Да, — довольно заявил Рафаэль, светясь от гордости, — и ты можешь играть, на чем душа прикажет. Только скажи, и я выпишу учителей.       Мы поднялись в наши покои, виконт развел руками, представляя мне гардеробную, и я опешила от пестрого количества платьев, шляпок, перчаток, подвязок, чулок, туфель… Я уставилась на него, пытаясь подобрать слова, и он смущенно улыбнулся: — Я позволил себе смелость заказать наряды на свой вкус. Надеюсь, тебе нравится. — Разумеется, нравится, милорд! Это просто восхитительно! Мне за всю жизнь всё это не переносить… — О, в этом ты ошибаешься, и очень скоро это поймёшь. Сама посуди, на каждый бал, каждый обед, словом, на каждый выезд в свет нужен новый наряд. Что подумают люди, если моя жена будет ходить в одном и том же? — Он подмигнул мне и увлек меня в спальню.       Я зарделась и притихла, увидев большую кровать с тяжёлым балдахином. Рафаэль заметил мое смятение и ласково успокоил меня: — Не волнуйся, сегодня я не стану более мучить тебя впечатлениями. Ты, того и гляди, рухнешь в обморок, — он рассмеялся и плюхнулся на кучу подушек, которые неизменно теснились на любой из его кроватей. — Так что сегодня мы будем просто спать.       Горничная по имени Эмили помогла мне переодеться в тоненькую ночную сорочку, расчесала волосы, и я с облегчением вздохнула, почувствовав, как ноет всё тело. Неужели мне каждый день придется носить на себе целый шкаф вещей? Что ж, если так, то это крошечная неприятность по сравнению с той прелестью, что меня окружает.       Я вышла из будуара, скромно оправив сорочку, и нырнула под пышное одеяло. Виконт притянул меня к себе и со вздохом заключил в объятия. — Боги, как же я устал… Это был долгий день, правда? — Он прижал меня крепче. — Но выпади мне возможность, я бы прожил его снова. Я слабо обняла его в ответ и провалилась в сон, такой же мягкий и нежный, как эта постель, эти пуховые подушки, эти ласковые объятия.