Орхидея. Унижение даёт свои плоды

      Со дня приема у мадам Буар минула неделя. Колкие слова герцога Сангвини почти стёрлись из моей памяти, но горький привкус первого бала, испоганенного, испорченного его присутствием, не покидал меня. К моей радости, виконт был ласков и услужлив, как и всегда; его нежная улыбка днём и страстные касания ночью окружали меня плотным кольцом, даря мне счастье быть любимой, но в редкие минуты уединения меня охватывало беспокойство.              В первую ночь Рафаэль не тронул меня, однако спустя пару дней он осторожно притянул меня ближе, усаживая на постель, и вдруг скользнул ладонями под сорочку. Я испугалась и замерла, не зная, чего ожидать — никто не рассказывал мне, что прячется за дверями супружеской спальни и как всё должно свершиться, но опасения мои были напрасны. Рафаэль был нежен, внимателен и нетороплив, и потому боль, которая вспышкой мигнула в момент слияния наших тел, быстро исчезла, уступая место чему-то новому и странно приятному. С каждым разом я находила всё больше удовольствия в его ласках, и вскоре начала ждать наступления ночи, чтобы вновь коснуться его оголённой кожи, заглянуть в одурманенные глаза и почувствовать себя желанной так, как никогда не чувствовала прежде. Он любил меня, и я любила его за это.       Единственным, что меня смущало, был страх понести ребёнка — я боялась тех перемен, которые непременно за этим следуют. Перемен в моём теле, в моей душе, в моей жизни… Но спустя две недели после свадьбы я закровила и с облегчением выдохнула. И всё же мысль о том, что я буду так переживать каждый месяц, омрачала разноцветные прелести брака.       Этим утром пришло ещё одно приглашение, в этот раз на обед. Ждали только меня — наша соседка, Джейн Чаттертон, с чёткой периодичностью устраивала женские вечера, собирая вокруг себя знатных дам, вышивая, музицируя и обсуждая мужей. Я с волнением отправила письмо с согласием и бросилась выбирать наряд. Пока я вертелась среди перьев и лент под восторженные восклицания виконта, горничные споро затягивали корсет и поправляли юбки. В этот раз выбор пал на милое летнее платьице с закрытыми плечами, скромным высоким воротничком и прелестными рюшами на подоле. К нему подобрали невесомую шляпку в цвет, пару атласных перчаток и славный зонтик от солнца.       Когда я была готова, Рафаэль сжал мои пальцы и прильнул к ним губами, весело сверкая глазами. — Ты красавица. Обожаю смотреть, как тебя наряжают. Как будто мне снова шесть лет и я смотрю на прекрасную фарфоровую куколку через витрину магазина, а матушка тянет меня за руку, причитая: «Скорее, папа́ ждёт!» — Рафаэль рассмеялся, и голос его стал мягче. — И сразу так хорошо, так приятно… — Брось, дорогой. Это всё твоя заслуга. — Я скромно отвела взгляд, вдруг упавший на часы. — Ах, боги, уже полвторого! — Во сколько обед? — В три! Рафаэль, я опоздаю! — Тише, не волнуйся, ты будешь у них через пятнадцать минут. Спускайся, кучер уже ждёт.       Домик семейства Чаттертон был достаточно скромным по сравнению с ошеломляющей роскошью поместья Пуассон, но при этом весьма милым и приятным глазу. Маленькие клумбочки пестрели у дверей, отделка внутри и снаружи была сделана со вкусом, вся мебель тщательно подобрана. Я вошла вслед за дворецким и с трепетом предстала перед дюжиной внимательных глаз. Дамы окинули меня взглядом, оценивая наряд и осанку, и спустя пару секунд молчания, почти незаметных со стороны, рассыпались в комплиментах, едва позволив хозяйке нас представить. — Мы очень признательны, что вы почтили нас своим присутствием. Вы были прелестны на балу! Жаль, мы не успели с вами познакомиться… — Мадам Чаттертон, молодая женщина лет двадцати трёх с красивым лицом, учтиво улыбалась и жала мою ладонь, усаживая меня на софу и предлагая мне чай. — О, вы правы, бал был чудесен! И вы, виконтесса, разумеется тоже! — Мадам Чандлер сложила разноцветный веер и рассмеялась низким грудным смехом, свойственным многим полным женщинам. — А какая была прическа! Перья снова в моде? — Перебила её мадам Квиксайд, уставившись на меня огромными синими глазами. — Да, — я растерялась, не зная, кому отвечать, и просто дружелюбно кивала, глядя на всех по очереди. — В столице сейчас все от них без ума… — Ах, вы нас спасли!       Мадам Чаттертон учтиво затихла, молча призывая к тишине, и остальные дамы умолкли, заметив её застывшую улыбку. — Что ж, — добродушно начала она, — вы не из наших краев? — Да, я с запада. Мой отец… — Я сжала ткань юбки и собралась было рассказать легенду, предоставленную нам его величеством, но она ловко перебила меня. — Да-да, мы наслышаны, благодарю. Знаете, небольшое приданое — это не беда, главное — найти достойного мужа. А вы, дорогая, нашли блестящую партию! Надо признать, виконт был очень завидным женихом. — Вы правы, — я благодарно улыбнулась, стараясь держаться уверенно, — милорд прекрасный человек. — Да, и к тому же почти не беден! — Вставила мадам Квиксайд и визгливо хихикнула, довольно обмахиваясь веером — несмотря на приближающуюся осень, в воздухе стояла жаркая духота. Остальные вынужденно рассмеялись в ответ на её неловкую шутку. — И это тоже. — Я опустила глаза в расписанную узорами чашку с чаем. — О, дорогая, не стоит стесняться. Может быть, порадуете нас? — Хозяйка дома оглянулась на стоящий в углу гостиной клавесин, и я обомлела. — Уверена, вы чудесно играете. — Боюсь, сегодня я слишком взволнована для музыки. Кажется, у меня слегка болит голова, и…       Мадам Чаттертон замерла, внимательно глядя на меня. Глаза уставились на меня со всех сторон. — Ну же, мы все просим вас. — Мне жаль, но я вынуждена вас расстроить.       Я застыла, сжимая пальцами фарфоровую чашку. Глаза скользнули по мне и сузились. До моего слуха донёсся тихий шёпот, и у меня пересохло во рту. Они поняли. Они знают, что я не умею играть. Что я необразована. Знают, что хотя сейчас их статус ниже, они всегда будут выше по праву рождения. Нет, только не это. Паника захлестнула меня, окатила с головы до ног обжигающей волной стыда. Не могу допустить. Не позволю.              Мадам Чаттертон улыбнулась и встала, пряча презрительный отблеск глаз под ресницами. — Тогда как насчет пасьянса?

***

      Я ворвалась в мастерскую виконта, быстро дыша и стаскивая с рук узкие перчатки, и закусила губу, наткнувшись на его недоуменный взгляд. Рафаэль отвернулся от полотна с незаконченным летним пейзажем, отложил в сторону кисть и осторожно подошёл ко мне, вытирая руки тканью. — Голубушка, что случилось? Ты сама на себя не похожа. — Выпиши мне учителей. Пожалуйста. — Я умоляюще заглянула в его глаза, но голос мой был твёрдым и уверенным. Я знала, что надо делать. — Всех, какие есть. По арифметике, словесности, музыке, рисованию, по всему. История, география, политика, естественные науки… — Тише, тише, я понял, — он успокаивающе положил руки мне на плечи и мягко продолжил, слегка задумавшись. — С рисованием тебе вполне могу помочь я. А что до остального… С чего вдруг такая страсть к учёбе? — Это всё дамы из кружка мадам Чаттертон. Они предложили мне сыграть им на клавесине, а я могла только краснеть и ссылаться на недомогание, и это было ужасно. — Вспоминая уютную гостиную леди Чаттертон, я сжала ткань юбки с такой силой, что пальцами стало больно. — А потом они разложили пасьянс, а я смотрела на них и всё краснела, краснела, и мне хотелось плакать от стыда. О, зачем только я пошла туда! — Не переживай так, голубушка, всё в полном порядке. Уверен, они не придали этому значения. Но раз ты так взволнована, я с удовольствием выпишу тех учителей, которых ты просишь.       Виконт вернулся к пейзажу, поцеловав меня в лоб и пообещав исполнить моё желание в течение недели, а я отправилась к себе. Рука привычно потянулась ослабить корсет и наткнулась на гладкую ткань — теперь шнуровка была на спине, и пришлось звать горничную. Я нервно всхлипнула, пытаясь не дать такой мелочи вывести меня из равновесия. Девушка услужливо исчезла в дверях, а я откинулась на кровать, прикусив губу от обиды. В голове прокручивался сегодняшний день, и эхо пустых разговоров звучало в ушах, и пестрели перед глазами веера, рюшечки, чашечки, банты…              Я вспоминала всех этих дам, так увлечённо говорящих о сущих пустяках; холодные глаза мадам Чаттертон, презрительный изгиб красивых губ; полную и весёлую, одетую не по случаю шикарно мадам Чандлер, чья грудь тряслась, словно желе, когда она смеялась, да так, что я на секунду усомнилась, не выпадет ли она из корсета; вспоминала мадам Квиксайд, всё время пытающуюся шутить и подобострастно глядящую на леди Чаттертон. Думала я и о других дамах, более молчаливых и сдержанных, но бросающих те же взгляды, в которых скользило превосходство. Они все были достаточно родовиты, чтобы чувствовать себя выше меня, но недостаточно богаты, чтобы открыто меня меня презирать. И всё же одних только их глаз хватило, чтобы смутить мои мысли.       Меня осмеяли дважды, один раз — словами, второй — взглядами, и я не знала, что из этого хуже. Зато я знала, что мне следует наверстать упущенное, чтобы впредь не опозориться самой и не опозорить своего супруга.       Прежде я не была особенно горделива, но после замужества всё незаметно для меня изменилось, и сейчас я лежала, снедаемая стыдом, раздутым и болезненным. В той, другой жизни никому не было дела то того, во что я одета и как образована, всем была важно лишь качество проделанной мною работы. Но всё перепуталось: я словно оказалась на витрине, и пытливые взгляды падали на меня через стекло, а я стояла, не смея шелохнуться. Я вдруг почувствовала себя беззащитной и глупой, и мне до боли захотелось к маме. «Её нет рядом, — сказала я себе, — и никогда уже не будет, так что приди в себя и взгляни правде в глаза». За окном остывало августовское солнце, а во мне загоралась уверенность в завтрашнем дне.

***

— Дорогая, ты прирождённая танцовщица. — Брось, я всего два дня не наступала тебе на ногу. Посмотрим, что будет на третий.       Первый снег, влажный и тяжёлый, упал с ветки молодого дубка, потревожив пару маленьких пташек. Они упорхнули с дерева и уселись на наш балкон, недовольно нахохлившись. Холода становились всё сильнее, солнце — всё меньше, вечера — всё длиннее. За окном опускалась морозная тьма, но в камине дремало пламя, да потрескивали сухие дрова, и в гостиной было тепло и уютно. Мы с Рафаэлем кружились среди кресел, проверяя мои навыки, полученные от месье Жан-Поля, дававшего мне уроки танцев. Старый иностранец хвалил меня, крутил усы и утверждал, что я делаю большие успехи, но мне в это верилось слабо. Однако виконт говорил то же самое, и я невольно краснела от удовольствия, видя плоды своих стараний. — Я рад, что могу провести со своей женой целый вечер, — обиженно протянул Рафаэль, увлекая меня к камину, — и не делить её с книгами, но одного вечера в неделю определенно недостаточно. Может, ты возьмёшь перерыв? Даже у лицеистов есть каникулы. — Ты прав, но ещё рано. Вот в конце года, пожалуй, можно будет слегка расслабиться. — Я приняла его руку и опустилась в глубокое кресло рядом с ним. Последние несколько месяцев я упорно трудилась, гонясь за навязчивой идеей стать равной, стать достойной того общества, в которое я вошла после замужества. Я совсем не заметила, когда учёба вытеснила всё остальное, и теперь почувствовала легкий укол совести. Действительно, виконт много времени проводил в одиночестве, ожидая, когда закончатся мои уроки, и это было неправильно — заставлять мужа бесконечно ждать. — Впрочем… Можно не ждать конца года. Проведём недельку вместе, только вдвоем, как ты на это смотришь? — С восторгом, голубушка, с восторгом. Раз уж мы заговорили об увеселениях, что насчет возвращения в свет? Я уверен, что тебе не терпится блеснуть своими достижениями. — Рафаэль, этим не нужно блистать! Это должно быть мягко, ненавязчиво, словно всегда так и было… — Я мечтательно взглянула на пляшущий огонь. — Как скажешь, — беззаботно пожал плечами виконт. — В любом случае, у тебя есть шанс мягко и ненавязчиво блеснуть на приёме у мадам Буар. — Опять? — Ты была у графини один раз, Софи. — Да, но она заезжала на обед, и мы недавно виделись в церкви… — У нас в любом случае нет возможности отказаться. Будет его величество…       Я ахнула и уставилась на Рафаэля. С момента нашей свадьбы король Генрих написал виконту лишь несколько раз, сообщив о помолвке и свадьбе, но на торжество не пригласил, всё ещё тая обиду на своенравного друга. Ко двору мы не возвращались, что меня в тайне радовало, но виконта расстраивало, хотя он и пытался это скрывать. — Генрих посещает все уголки Хеофона с новой королевой. Это старая традиция… Ну, не будем углубляться. Он остановится у графини, и в честь этого события будет дан бал. — Рафаэль серьёзно взглянул на меня. — Если мы не явимся, это будет… — Сродни оскорблению. — Я понимающе кивнула и задумалась. — Надо бы узнать, что нынче в моде, заказать фрак, платье… Кажется, в этом сезоне носят сатин… — Не волнуйся, я уже об этом позаботился. Правда, частично — ткани на платье выберем завтра.       Виконт ободряюще сжал мою руку и покинул меня, отправившись в мастерскую, а я осталась сидеть в пустой гостиной, глядя на огонь в камине и кутаясь в невесомую пуховую шаль. Я окончательно привыкла к своей новой жизни, начала писать стихи и потихоньку разбираться в политике, неплохо поднаторела в танцах и даже разучила пару простых произведений на клавесине, но возвращение в свет всё еще слегка пугало меня.       Хотя, разумеется, я не совсем выпала из жизни светского общества. Несмотря на пережитое нервное потрясение после первой встречи, я посещала женские кружки мадам Чаттертон, пусть и нерегулярно, и даже завела приятельские отношения с Кетти Чандлер, которая из всех этих женщин казалась мне самой приятной. Ей было около тридцати, она любила веселье и порою заметно скучала в обществе местных замужних дам. Незамужних в кружок не пускали, и она находила это полным абсурдом, чем поделилась со мной заговорщицким шёпотом. Я была с ней согласна, и это положило начало нашей тихой дружбе. Одевалась Кетти слегка безвкусно, отдавая предпочтение ярким и тяжёлым вещам, но зато была смелее и на порядок честнее остальных; к тому же на дух не переносила Джейн Чаттертон, и в этом мы были похожи.              Словом, я была взволнована новостями о предстоящем бале, который сулил множество встреч. Его величество Генрих и её величество Шарлотта, обвенчавшиеся в прошлом месяце и сыгравшие громкую свадьбу, отправились в свадебное путешествие по стране, и я боялась вновь предстать перед монархом. Невольно вспомнились вкрадчивые красные глаза, и я поморщилась, отмахиваясь от мыслей о герцоге Сангвини. С чего бы ему быть на балу? С другой стороны, что, если он появится? Опять будет издеваться? Или напротив, заметит перемены? Я выдохнула и встала, скинув шаль на подлокотник. Мне нет дела до невоспитанных чурбанов, даже если они герцоги.