Алоэ. Чёрные вести на белой бумаге

      Фоновый трек: Flëur - «После кораблекрушения»

      Я замерла. Где-то в мозгу замкнуло. Мысли ускользали от меня, оставляя туман в голове. Сердце ускорилось до невозможного, мир перед глазами размылся, превратился в одно разноцветное пятно. Остро закололо в груди, воздух словно стал густым и тяжелым — дышать было сложно. Письмо, от которого я заторможенно отшатнулась, маячило на столе, холодные, безразличные слова повисли в пустоте, источая слабый запах чернил. Я откинула его, едва скользнув взглядом по строчкам, как будто оно было начинено порохом и вот-вот должно было взорваться, и теперь стояла, глядя на него, не ре      ясь подойти.              Не может быть. Не может быть. Не может. Я снова шагнула к столу, осторожно коснулась пергамента, поднесла его к глазам, словно надеясь, что порядок букв перестроится, что мне показалось, что я прочитала неверно, неправильно. Но слова остались неизменными, и мелкая дрожь поднялась страшной, неизбежной волной глубоко внутри меня. Обрывки фраз не желали укладываться в голове: «Ваше превосходительство, госпожа де Пуассон… очень жаль… шторм был… мы пытались найти… смыло за борт… смеем надеяться…»              Нет, это шутка, глупый розыгрыш, первоапрельская глупая ложь… На дворе была середина мая. Никто не празднует день дурака в мае. Даже он. Даже глупый, смешной, милый виконт, которого смыло за борт неделю назад. Который целовал меня на прощание, не глядя в глаза. Который любил море. Черт! Я всхлипнула и опустилась на пол, заломив руки, уткнувшись лицом в плотную шероховатую ткань кресла.              Щеки горели огнем, каждый вздох обжигал легкие. Он мертв. Мой муж, мой друг, мой… мой виконт, мой Рафаэль… Боги, проклятое море! Я ударила кулаком по паркету в бессильной белой ярости, переполняемая ненавистью, виной и страхом. За что? За что его?.. Он же в жизни никого не обидел, не ударил… Он ходил в церковь… Любил близких… Лучше бы я, меня… А он не заслужил…              Я поднялась, опираясь на кресло, стараясь не думать, сколько вечером он провел, сидя здесь и глядя на огонь в камине. Вышла из кабинета на нетвердых ногах, поднялась по лестнице, вошла в его покои. Служаночка, убиравшая пыль, поклонилась и замерла, испуганно глядя на моё лицо.       — Жанна, пойди на кухню. Здесь… не надо здесь больше… пока что. — Она метнулась к дверям, задержалась в проёме.       — Миледи, что-то случилось? Милорд вернется позже обещанного?              — Нет, Жанна. Милорд… — я вдруг задохнулась, голос стал противно писклявым, — милорд не вернется. Вообще.              Она оторопело уставилась на меня, потом спохватилась и выбежала вон, оставив меня одну. За окном светило солнце, яркое, теплое, майское, но мне больно было на него смотреть. Я с усилием задернула тяжелые шторы — это простое действие показалось мне неимоверно сложным. Зажгла одну свечу, отбрасывающую мягкие отблески на комнату, пропитанную его присутствием. Зацепилась взглядом за большое напольное зеркало и поняла, чего испугалась служанка: на белом лице незнакомой мне женщины залегли страшные, мертвенные тени, а глаз словно не было вовсе — такими блеклыми, бесцветными они были. Следы слёз на коже больше напоминали дорожки воска, сбегающие по свечам в церкви. Как если бы перед зеркалом стоял мертвец, а не живая девушка из крови и плоти. Я отвернулась, не в силах смотреть на свое отражение. Его постель, в которой он спал один последние пару месяцев, была тщательно заправлена, на столах — убрано, мольберт стоял в углу, аккуратный и безжизненный. Нигде не валялись разбросанные в спешке чулки и рубашки (от этой привычки он так и не избавился), не было ни разноцветного хаоса, ни сладкого запаха духов — он выветрился за две недели его отсутствия. Все чисто, почти стерильно, незнакомо. Словно комната умерла вместе с ним, словно его никогда здесь не было. Я не могла произносить его имя, думая о его смерти. Мне казалось, что если я подумаю: «Рафаэль умер», это станет правдой.              Я открыла шкаф, коснулась его одежды. Заботливо постиранная горничными, она тоже почти не сохранила его запах. Лишь отголоски… Но в углу шкафа лежала сорочка, не замеченная прислугой. Я ласково взяла её в руки, словно ребенка, которого нам так и не удалось зачать, забралась под пышное пуховое одеяло — он спал под ним даже в жару. Прижалась к ней лицом, вдыхая запах, вдруг ставший самым знакомым, самым родным в мире, и истеричная дрожь сотрясла мое тело. Было страшно, очень страшно. Было больно — боль пронзила меня насквозь в тот момент, когда я распечатала конверт, и осталась внутри, засев ржавой кривой иглой где-то… В сердце? В голове? Легких? В душе?.. Несправедливость и абсурдность происходящего почти казалась смешной. Почти.              Он был жив, жив для меня, но… Образ гигантской волны, сметающей его за борт, встал перед глазами. И Рафаэль, ловящий ртом воздух, но набирающий в грудь только соленую ледяную воду, зовущий родителей, покоящихся на том же дне, куда его тянуло проклятое море, море, которому он посвятил столько мыслей, мечтаний, картин, слез… Раньше он наблюдал за безмятежными чайками, парящими над водной гладью. Теперь они будут летать над его бесконечной, бездонной могилой. Звал ли он меня в ту страшную минуту? Думал ли обо мне? Я хотела верить, что нет. Хотела верить, что он выплыл, что сидит сейчас на каком-нибудь далеком берегу и ждет спасения, обессиленный, но живой; что кто-то, какой-то добрый рыбак привел его в свою хижину, накормил и обогрел, и скоро мой муж вернется домой. Так проще было справляться с чувством вины, огромной могильной плитой давящим на плечи. Но я знала, что лгу себе, что никто не справится с открытым морем. Даже он.              Он хотел в море, хотел отчаянно и тоскливо, и я пожала его ладонь и поцеловала в щеку, теплую и нежную, прощаясь с ним, отпуская его. Теперь его желание сбылось — он сам стал морем.              

***

             — Прости, милая. Мне это нужно.              Рафаэль ласково коснулся моих волос, отвёл прядь от лица. Такой близкий, такой нестерпимо далёкий. У меня отчего-то защемило сердце — казалось бы, только вчера я вышла за него, только вчера сказала «да», зачарованная блеском голубого неба и фиолетовых глаз. Но пронеслись месяцы, и эти восторженно-влюбленные глаза потухли, и теперь они не горят, они тлеют. Эти угасающие огоньки, хранящие молчаливую тоскливую любовь, прожигали меня насквозь.              — Это опасно… К тому же, нас ждут при дворе! Рафаэль… — Я взволнованно дотронулась до его руки, — подожди. Подумай, прошу тебя. Ты всегда успеешь навестить их…              — Мне нужно сейчас. — Голос его был тихим и непреклонным. — Я слишком много лет гнил в собственном горе. Они — моя единственная семья… — Я подавила возражения. Я тоже его семья. И я здесь. Но я не могу сказать этого, не могу позволить себе такую гадость, учитывая, что я сделала с ним за эти месяцы нелюбви.              Виконт оглянулся на составленные у экипажей сундуки. Недавно он влетел в комнату, весёлый, как прежде, и заявил, что отправляется в путешествие. Генриху он вежливо отказал в визите, отметив, впрочем, что я прибуду в срок одна, и сославшись на заранее составленные планы. Правда была в том, что место на корабле было куплено после написания этого письма. Я оторопело задавала вопросы, удивлённо слушая про дальних родственников по материнской линии, живущих в славном королевстве Джордо, крае тепла и света. Они вдруг объявились спустя почти двадцать лет с момента кораблекрушения, унёсшего жизни отца и матери Рафаэля, и теперь умоляли их навестить, слёзно прося за всё прощения. Окрылённый этими письмами, Рафаэль порхал на широких рукавах, собирая вещи и мечтая о море. Я готов, заявил он, готов встретиться с морем. Это была минута силы, минута свободы — взойти на борт, вдохнуть морской бриз, почувствовать его на своём лице, на прикрытых ресницах, и я не могла удержать мужа от стремления стать свободным, избавиться от призраков прошлого, отпустить детскую боль.              Наш брак тихо плавился под тёплым майским солнцем, истекая воском, как свеча. Капли бежали, съедая свечу, превращая в огрызок того, чем она когда-то являлась. Я и не думала, что мы истаем так быстро, так незаметно и печально. Но его глаза остывали, а мои всё никак не загорались, и наши вечера стали совсем дружескими, почти приятельскими; иногда, вернувшись из клуба, Рафаэль лишь кивал мне перед сном, словно мы были знакомыми на светском приёме, и отправлялся в свою спальню. Ночевали мы теперь раздельно.              Не было ни ссор, ни скандалов, ни измен — только молчание, становившееся всё громче. Мы всё чаще сбегали из дома, спасаясь от этой тишины пустых комнат в гостях, слушая глупые разговоры, смеясь и играя в карты, делая вид, что всё в порядке. Глядя на воодушевление, захватившее виконта, я думала: может, это поможет нам? Может, эта поездка развеет его тоску, разлука напомнит мне, как он важен для меня, и в нашу новую встречу мы будем другими, более любящими, чем сейчас? Эта надежда грела меня, почти заглушая странное волнение, прячущееся под сердцем, вызывающее сладкую противную тошноту. Я отпустила Рафаэля, поставив всё на эту призрачную светлую надежду, и сжала его руку перед экипажем, и прильнула губами к щеке, замерев на долгие секунды, смахивая непрошенные слёзы с ресниц, вкладывая в этот невинный поцелуй всё, что не могла сказать вслух. Видимо, он понял меня; виконт вдруг посмотрел в моё лицо совсем как прежде, как в таком далёком августе, и бережно притянул меня к себе, обнимая тёплыми большими руками, шепча слова прощания.              — Ну, ну, будет тебе, голубушка… Я вернусь, глазом не успеешь моргнуть, слышишь? — Я кивнула, сдерживая желание разрыдаться прямо на глазах прислуги. Вдруг показалось, что вот он, мой дом, в этих трепетных объятиях, и стало так страшно… Словно я лишаюсь дома, провожая его на корабль. Боги, как глупа я была! Как глупа! Вот же он, мой муж, мой друг, мой драгоценный виконт, всё это время был рядом, а я не замечала, как слепая, и всё тянулась куда-то прочь, в неведомые дали!              — Я тебя люблю. Возвращайся скорее. Я буду ждать, — я прикусила губу, произнося эти слова, отдавшиеся чем-то пронзительным внутри. Лицо Рафаэля внезапно прояснилось, просветлело каким-то тихим счастьем. Как же давно он ждал, как давно ждал…              — Передавай привет его величеству. Пожми руку от меня старому доброму Генриху, — он усмехнулся, но была какая-то боль в этой усмешке. — Я… Я тоже люблю тебя, Софи. Ну, пора.              Дверца экипажа захлопнулась, кучер поддал вожжами, колеса зашуршали по гальке в сторону ворот, а я осталась стоять, провожая экипаж взглядом. Прислуга переглянулась и медленно разошлась, вернувшись к делам, а я всё стояла, завернувшись в тонкую муслиновую шаль, пока не озябла на прохладном вечернем ветру. Он вернётся, я знаю. Я уверенно выдохнула, успокаивая себя. Обручальное кольцо обжигало кожу.

***

             Я проснулась, резко распахнув глаза. Комната Рафаэля была окутана немой темнотой, в горле саднило, хотелось пить. Птицы за окном молчали. Он был мертв.