Гамагелис

Фоновый трек: Moscow Philharmonic Orchestra. Conductor Jury Simonov - «Beethoven: Coriolan, Op. 62 - Overture»

— И что же вы прикажете делать?! — в сердцах вскричал маршал Сегье; он уже битый час расхаживал по кабинету, крутя изящные, тщательно уложенные усики, отчего они порядком поникли. Все остальные господа, устроившиеся на прелестной обитой софе и паре диванчиков, нервно вздыхали и мрачно глядели в бумаги. — Что же вы прикажете делать?! Если король…       Герцог Сангвини невольно поморщился и отвел взгляд от шагающего из стороны в сторону маршала. Это был довольно крепкий, невысокий мужчина лет сорока семи, с крутой грудью, солдатской упертостью и раскатистой уверенностью в голосе, которая в эту минуту, впрочем, сменилась писклявой ноткой. Человек не лучшей породы, но многие сходились на том, что свое дело он знает. Но какими бы достоинствами не обладал господин Сегье, Сайлусу он при всем уважении решительно не нравился. — Я полагаю, вопрос этот закрыт, Этьен, — мягко обратился он к маршалу. Тот вскинулся было в ответ на такую вольность, но тут же поник плечами — Сайлус отметил это с особенным удовольствием. — Позвольте, — так же мягко перебил его Антуан де Шат, ставший канцлером еще при покойном короле Ричарде, — должен заметить, что вопрос отношений с Эрдо более чем открыт. Кредит, взятый самыми светлыми умами нашей страны, превышает все допустимые нормы… не хочу показаться занудным, но два миллиона фортов — это сумма, выплатить которую в нынешней ситуации Хеофон будет способен… хм… при лучшем раскладе, лет через десять. Однако многоуважаемый Хуан в последнее время не отличается терпением, и потому боюсь высказать худшие свои опасения…       Сайлус сдержал желание закатить глаза. К канцлеру он относился со всем почтением, но таким путем разговор мог затянуться ещё на добрых два часа, а Сайлус на это не рассчитывал. Кредиты, данные королем Эрдо Хуаном Гордым, были постоянным предметом их разговоров, и ничего нового он услышать не ждал. Он в принципе находил происходящее нелепым фарсом: кучка богатеев сидят на своих пуховых подушках и усиленно изображают мыслительный процесс. Нет, это самый настоящий цирк, и он вовсе не хотел принимать в нем участие еще полдня. Между тем де Шат продолжал: — Изначальный расчёт на ее величество Шарлотту оказался, простите мою грубость, провальным… Год минул с чудного момента свадьбы, но ждать хотя бы одного признака появления наследника нам не приходится… К тому же, насколько мне известно, ее величество более не вступает в переписку с двором Эрдо, а это дурной знак. Алмазные горы…       Сайлус заметил, как вздымается грудь маршала Сегье, и дружелюбно поднял ладони, приглашая всех взять перерыв. Он знал, что иначе неминуемо последует взрыв, и потому поспешил увести канцлера в соседние комнаты, дожидаясь там, пока с ворчанием разойдутся все остальные. Наконец кабинет опустел, и даже маршал уже громыхал прочь по коридору; поступь его была всегда особенно тяжела, и от этого не спасали даже плотные ковры.       Сайлус разлил вино, протянул один бокал канцлеру де Шату и приветливо ему улыбнулся. Это был человек достаточно молодой для такой должности, лет так тридцати пяти, неизменно одетый с иголочки, гладко выбритый и в меру надушенный. Он был умен, вкрадчив и порой в манерах его проскальзывало что-то кошачье. Сайлусу он нравился — несмотря на некоторую занудность, Антуан де Шат свое дело знал. Сайлус поначалу не был с этим согласен: знай, мол, канцлер свое дело, они бы не шептались в кабинетах, а король бы не мучался бессонницей. Страна разваливалась, и канцлер невольно приложил к этому руку; вскоре, однако, Сайлус переменился во мнении. Начав свою собственную политическую кампанию, состоявшую в основном из шепотков, слухов и теней, он неожиданно нашел в канцлере большую поддержку. Де Шат оказался самым настоящим мышеловом, и ни одна мышка, несущая в свой уголок какую-никакую тайну, не могла от него укрыться. А что до Хеофона… Возможно, рука канцлера приложена была к нынешнему его состоянию более осознанно, чем Сайлус мог предположить.       Антуан принял бокал и одернул манжету. Серое лицо его было пресным, мало что отражавшим; улыбка никогда не доходила до глаз. Он сделал маленький глоток: — Вижу, большие сборища вас смущают. — Меня смущают сборища глупцов в любом их количестве; а что большие сборища, так я к ним отношусь безразлично. — Сайлус натянул безупречную улыбку дипломата. — Но разговор между двумя обыкновенно более содержателен, чем разговор, в котором принимает участие целая дюжина. — Вы молоды и от того порой слишком прямы, — усмехнулся де Шат, — но в ваших словах есть истина. Однако забудем на время наших славных коллег и обратимся к делам насущным… Что вы думаете, герцог? — Я думаю, что Лионхартам конец. Хеофон, быть может, и выживет, но Генрих… Сколько продлится эта война? Когда начнется новая? Эрдо выжимает из нас последние соки, в обмен отдав нам свою маленькую красотку и кошель с милостыней. Цены на их товары ниже, чем на наши собственные! Их торговцев на улицах готовы на руках носить, нашим же плюют в лицо; Шарлотта с Генрихом, похоже, забыли, что они супруги, а не брат с сестрой; кардиналы жиреют, прихожане же… — он махнул рукой, — что уж говорить о налогах? Генрих до последнего не хотел поднимать пошлины, но такими темпами армия бы растаяла, как туман. А теперь тают надежды крестьян… Народ не станет ждать вечно; Хуан же еще менее терпелив, чем народ. Шарлотта, в свою очередь, похоже, падает в цене так же стремительно, как и наше зерно, пока заграницей ее младшие кузины расцветают и входят в возраст… Нет, говорить тут решительно нечего.       Сайлус говорил с жаром, обычно ему не свойственным; закончив, он умолк и сжал подлокотник кресла. Антуан сделал еще один глоток, выслушав его с каким-то неприятным Сайлусу снисхождением. — Похоже, что говорить все же есть о чем, — заметил канцлер, — и я полностью согласен с вашим виденьем. Со всем, кроме одного. — С чем же? — Переспросил Сайлус, бросив на де Шата испытующий взгляд. — С вашими словами, что Лионхартам конец. — Вы полагаете, что до революции не дойдет? Это при том-то, что проповеди западных мыслителей раскупаются, как пирожки; что народное сознание, переживая упадок, принимает эти новые истины с жадностью оголодавшего? Нет, месье, я твердо уверен, что это все закончится плохо, и для нас в первую очередь. Я настроен решительно пессимистично. — О, вы о тех бумажонках! — С улыбкой воскликнул канцлер; казалось, он находит в этом удовольствие. — Да, весьма интересная вещь. Мольтера, конечно, Хеофон еще не скоро переварит и осознает, но вот, положим, Гроттон… Он пишет попроще, порой даже грубо, на мой вкус, но… Да, он доставит нам неприятностей.       Сайлус смотрел на канцлера и никак не мог понять, что же так позабавило этого человека. — Вас это веселит? — Хотя герцог улыбался, голос его прозвучал плоско и холодно.       Канцлер отставил бокал и отер губы платком. Лицо его еще хранило улыбку, но глаза стали цепкими, острыми. Теперь уже он впивался ими в Сайлуса, словно изучая его. Де Шат слегка наклонился к нему, как бы создавая атмосферу тайного, секретного, даже интимного. Он заговорил таким тоном, каким кухарки обычно сообщают, кто из служанок понес от господина и прочие скандальные пошлости; от него слабо пахло чем-то неприятным и сладким. — Нисколько, хотя я нахожу это, как я уже сказал, интересным… Однако суть не в этом, месье; революции, как вы выразились, конечно, быть, но я предпочел бы слово «переворот». — О чем вы? — Сайлус похолодел. Нет, этот человек определенно был либо сумасшедшим… либо очень, очень опасным, и это вызвало в Сайлусе новую волну уважения. — О том, кто продолжит род Лионхартов, месье. — Канцлер понизил голос почти до шепота, хотя в покоях они были одни. Сайлуса эта театральность несколько раздражала; Антуан, видно, заметил это, и потому пожал плечами. — У стен есть уши, и вам, пожалуй, это должно быть хорошо известно. Итак, я, конечно, был бы рад, если бы это бремя понес на своих плечах сын его величества Генриха, но… раз уж это не представляется возможным в ближайшем будущем, полагаю… этим займется его брат. — У Генриха нет братьев, — прошептал Сайлус, весь обратившись в слух. — Вас заставили так думать, мой дорогой герцог. Но знаете ли вы историю об одной несчастной девушке, Элизабет Макур, нашедшей своё последнее пристанище в этих стенах? Нет? Тогда вам неизвестна и история о ее сыне, чья тень неизменно маячила за спиной славного короля Ричарда? — Герцог нахмурился, услышав знакомое имя. — Макур? Фаворитка? Она умерла от чахотки… — Вы правы, это она, но умерла в родах, чахотка ни при чем… Хороша она была, право слово, кхм… Итак, около двадцати лет назад здесь был рожден мальчик, в чьих жилах течет кровь Лионхартов. И, представьте себе, он все еще здесь — бродит себе по дворцу с эфесом на бедре, нося милое имечко Ксавьер Дезавю, словно он сынок какого-то рыцаря. Это, кстати, часть легенды. Очаровательно, не правда ли? — И де Шат отстранился с таким довольным лицом, что, казалось, он сейчас облизнет несуществующие усы.       Сайлус встал и отошел к окну, слегка отодвинув плотную штору и выглянув наружу. В эту минуту ему и впрямь почудилось, что стены не только слушают, но и смотрят на них, вытаращившись во все глаза. Разум его обрабатывал услышанное со стремительной скоростью: Элизабет Макур, король Ричард, Ксавьер Дезавю… Он знал его. Это был один из членов королевской гвардии, личная охрана короля… Как же он мог быть так слеп? Но Ксавьер, дожно быть, и правда мало взял от отца — разве что глаза да оттенок волос… Но у Ричарда, как и у Генриха, они были золотые, почти медовые, но никак не белесые, почти белые… Нет, нет, а если это обман? Надо навести справки, все до малейшей детали изучить, проверить… Но если это правда, то она может круто обернуться против всех… или сыграть кому-то на руку.       Он обернулся и взглянул на канцлера. Тот улыбнулся, как ни в чем не бывало. — Сколько человек знают об этом, месье канцлер? — Порядка десяти … Королева-мать Филиппа, пара старых слуг, наставник академии преподобного Бранда да гувернантка Генриха, как же ее? Клод? Клодин? Ай, неважно. Еще допускаю человека два-три, пока не знаю, кто… И, разумеется, мы с вами. — А Генрих? — О, король пребывает в счастливом неведении. Об этом Филиппа позаботилась… Но мальчик знает. И если мы все сделаем правильно… — Канцлер Антуан де Шат встал, снова одернул манжеты и прошел мимо Сайлуса, на мгновение задержавшись рядом с ним. — Мы можем не только сорваться с поводка, но и… — Он сделал паузу, встретившись с Сайлусом узкими блеклыми глазами. — До завтра, герцог Сангвини.       Он вышел, оставив Сайлуса наедине с этой великолепной, ужасной правдой и двумя бокалами вина, пустым и нетронутым. Сайлус перевел взгляд с одного бокала на другой и закончил мысль канцлера сам: не только сорваться с поводка, но и взять поводок в свои руки. Он облизал губы и улыбнулся по-настоящему. Все это — и война, и Эрдо, и голод, и пропагандистские листовки, — вдруг заиграло для него новыми красками, и в этих красках крылось будущее. Он не знал, счастливое или несчастное, но это было неважно: будущее было великим.