Глава 8. Когда приходит осознание

      

Наши дни

      Галина Николаевна резко села в постели и распахнула глаза. Дыхание перехватило. Рядом — пустота, холодная, безликая, будто и не было никого.       Неужели приснилось.       Но тепло его рук было слишком настоящим. Слишком отчётливым. Она помнила, как Круглов прижимал её измученное тело, как медленно перебирал волосы, убаюкивая, будто страх можно было вычесать из неё пальцами. Помнила его дыхание — ровное, надёжное.       И то, как она…       О, Боже.       Призналась, что ей страшно. Она — полковник Федеральной Экспертной Службы, женщина, привыкшая держать удары и людей, — сказала это вслух. Ему.       Показалось. Приснилось. Иначе быть не могло.       Но тело отреагировало раньше разума. Внутри всё всполошилось, сжалось, отозвалось болью — памятью об издевательствах, о чужих руках, о беспомощности. Запястья, аккуратно перебинтованные заботливыми руками Николая, заныли тупо и настойчиво, словно напоминая: это было. Пришлось замедлиться, погасить резкость движений.       Белые ленты бинтов то и дело притягивали взгляд, упрямо возвращая память к майору, заставляя опускать глаза, будто в них было слишком много правды.       Коля ведь не мазохист. В самом деле. Мысль звучала почти насмешкой — хрупкой, отчаянной попыткой самооправдания. Чтобы внаглую лечь к ней в постель, нужно было либо не чувствовать границ, либо чувствовать их слишком хорошо — и сознательно переступить.       Это же Круглов.       Самодовольный, упрямый, до бесстыдства надёжный. В отношении неё он мог позволить себе и такое — не из прихоти, не из слабости, а из того упрямого, почти звериного желания уберечь. Даже если для этого приходилось нарушать все возможные правила.        Галина Николаевна провела ладонями по лицу, глубоко вдохнула, собирая себя по частям, возвращая привычную жёсткую собранность. Но внутри всё ещё жило странное, тёплое эхо — неясное, настойчивое, слишком реальное для сна. И от этого становилось только тревожнее.       Аккуратно накинула халат на плечи. Пальцы замерли в миллиметре от дверной ручки. Губы были искусаны — до боли, до металлического привкуса.       Там, за стеной, был он. Её первый мужчина. Тот, с кем когда-то должна была делить и горе, и радость — по уставу жизни, по наивной вере в «навсегда».       Сглотнула и всё-таки вышла.       — Доброе утро, — мягко, с осторожной улыбкой поприветствовал майор, словно проверяя, не разобьётся ли голос о её тишину.       — Доброе, — отозвалась она, растягивая улыбку, как плохо зафиксированный бинт.       Рогозина хотела спросить. Про ночь — ту самую, липкую, тревожно-мягкую, в которой границы расплывались, а реальность путалась с ощущениями. Про то, был ли он рядом на самом деле или это всего лишь ловушка памяти — вспышка, подброшенная стрессом, усталостью, перегретым сознанием, которое цепляется за тепло, когда вокруг слишком холодно. Хотела — и не смогла. Прикусила язык, почти до боли. Слишком страшно было услышать ответ. Любой из них.       Потому что с любым вариантом она проигрывала.       Майор всё обернёт в свою пользу — она знала его слишком хорошо.       Если он действительно был в её постели — сделает вывод без тени сомнений: ей понравилось.        Конечно понравилось, Рогозина. Ты же не отстранилась, не оттолкнула, не закричала. Признай.       А если не был — вобьёт себе в голову другое: что она думала о нём. В лучшем случае — в минуту слабости. В худшем — что у полковницы треснула реальность, что стресс добрался до головы и начал подменять факты.       Галя медленно выдохнула, чувствуя, как это рассуждение давит изнутри, словно тесный корсет.       Что из этого страшнее — чужая самоуверенность или собственная хрупкость — ещё предстояло понять.       — Садись завтракать, — Николай Петрович кивнул на свободный стул привычным, почти домашним жестом. И тут же нахмурился, задержав взгляд на её руках. — Но сначала… давай-ка посмотрим твои раны, — в голосе прозвучала та самая особая, бережная забота, от которой у неё внутри всё сжалось.       Он сделал шаг к ней — слишком уверенный, слишком близкий.       Галина невольно напряглась, съёжилась, как перед ударом, хотя разум твердил: опасности нет.       — Спасибо, но не стоит, — проговорила она, выверяя интонацию до предела спокойствия. — Я сама.       — Галь, я просто помогу, — мягко, но настойчиво сказал майор. — Тебе же тяжело одной.       Его пальцы коснулись её руки — осторожно, почти профессионально. Она дёрнулась, словно от ожога.       — Не надо. Не трогай, — Галина прижала руку к груди, инстинктивно защищаясь, будто отгораживаясь не только от него, но и от всего мира.       — Галя, — Николай тут же отступил на шаг, голос стал тише, почти умоляющим. — Всё. Не хочешь — я не трогаю. Я просто… волнуюсь за тебя.       — Да уж конечно! — вспыхнула она резко, неожиданно даже для себя. — Объясни мне тогда, почему меня никто за человека не считает?! Почему меня можно похитить? Принуждать? Трогать, когда я не хочу?! Почему?! — голос сорвался, задрожал, выдал всё, что она так долго держала внутри. — Я же живая! Просто… просто оставьте меня все в покое!       Рогозина вскочила — резко, почти агрессивно, но в следующую секунду заставила себя выпрямиться, вернуть осанку, собрать лицо, загнать дрожь глубоко внутрь.       — Уходи, — процедила она сквозь зубы. — Мне не нужна твоя помощь.       Николай остановился. Не сразу — словно ему потребовалось усилие, чтобы действительно услышать её. Он замер в шаге от неё, руки опустились, плечи чуть осели.       Внутри медленно разгоралось раздражение — густое, тяжёлое, обидное. Слишком явное, слишком болезненное даже по отношению к ней. К её упрямству, к недоверию, которого он не заслужил. Он ведь не сделал ничего, чтобы принять эту жестокость на себя. Напротив — вытаскивал её, рискуя, не считаясь ни с чем, вместе с ребятами, из самых настоящих лап рецидивистов.       Николай выпрямился — автоматически, по привычке, как на плацу.       — Как прикажете, товарищ полковник, — отрапортовал майор, почти по уставу. — Только потом не пожалейте.       Он развернулся и ушёл в прихожую, не оборачиваясь.       — Не сомневайтесь, товарищ майор, — бросила Галина ему в спину. — Без вас будет куда спокойнее.       Слова легли точно, без промаха. И добили.       Ответом стал лишь резкий хлопок двери.       Рогозина коротко, почти победно хмыкнула.       Довольна?       Безусловно. Маска на месте, выправка безупречна. Ничто не дрогнуло под натиском заботы, участия, слишком живого беспокойства.       Она оттолкнула всех. И Алисию. И Колю — тех, кто хотел ей добра больше остальных.       Я собою довольна. Отчего же так больно?        Стиснув зубы до боли, загоняя слёзы обратно туда, где им не было места, она вернулась в комнату — собираться на работу. Движения стали резкими, почти механическими, словно тело действовало по отработанной инструкции, не привлекая к делу сердце.       Желание завтракать исчезло, как и привычная потребность в утреннем, ритуальном кофе — том самом, который обычно возвращал ощущение контроля и начала дня. Сегодня контроль был иллюзией. Осталась лишь пустота под рёбрами и необходимость идти дальше, делая вид, что ничего не произошло.

❈ ❈ ❈

      Круглов вылетел на холодный воздух, будто из замкнутого пространства — резко, не оглядываясь. Весна ударила в лицо свежестью, обволокла лёгким ветром, но вместо облегчения стало только больнее. Запах цветущей вишни — приторно-сладкий, почти навязчивый — резанул память, беспощадно вытаскивая на поверхность то, что он пытался не трогать.       Десять лет назад. Парковая аллея тонула в мягком свете — листья шуршали под ногами, воздух был пропитан тем самым запахом лета, зелени и чего-то ещё… почти неуловимого. Они шли рядом, медленно, почти не разговаривая, и молчание не тяготило. Оно было наполненным. Тогда этот аромат казался обещанием — светлым, тёплым, бесконечным. Казалось, впереди ещё столько всего, что торопиться просто некуда.       Тогда всё было иначе.       Тогда она смотрела на него не настороженно, не сквозь защиту и опыт, а открыто — доверчиво, почти беззащитно. И в этом взгляде не было расчёта, только вера.       Обида поднималась сейчас внезапно, густо, волнами, захлёстывая, не находя выхода. Она росла, множилась, распирала грудь, будто не умещаясь в настоящем, вытаскивая за собой прошлое — всё сразу, без разбора.       Да что вообще у неё в голове? Что случилось тогда?        Где-то внутри всё ещё жила крошечная, почти постыдная надежда: Рогозина остыла, прожила, отпустила. Всё-таки она успела выскочить замуж… не за него. И именно это почему-то резало сильнее всего — глупо, нелогично, но до боли точно.       Майор спасал. Подставлялся. Волновался. А в ответ — холод, резкость, будто он враг, а не тот, кто всегда был рядом.       А может… может, всё и правда ушло? Та самая их светлая любовь, выдохлась, стерлась временем, болью, чужими решениями.       Мысль ударила сильнее всего.       Неужели ей всё равно?       Круглов остановился, глубоко вдохнул, но весенний воздух больше не лечил. Он лишь подчёркивал пустоту — ту самую, что остаётся, когда теряешь не человека, а надежду.

❈ ❈ ❈

      Полковник Рогозина, как всегда безупречно пунктуальная, заняла своё белоснежное кресло. Откинулась на спинку, позволив себе редкую, почти украденную паузу, и тяжело вздохнула.       Покоя не давала прошедшая ночь.       Она слишком отчётливо помнила, как Николай перебирал её локоны — медленно, успокаивающе, словно страх можно было убаюкать. Как прижимал к себе, надёжно, по-мужски, и как его горячее дыхание касалось её шеи, обжигая кожу и оставляя после себя странную, тревожную дрожь. И как она сама — без сопротивления, без маски — тянулась к нему.       Или всё-таки это был сон? Пора бы к неврологу записаться.        Но слишком уж мягкой была та ночь. Слишком спокойной. Без кошмаров, без привычного напряжения, без внутреннего дежурства, от которого она не освобождалась годами.       Галина Николаевна наклонилась к сумке, достала блистер с седативным и, не раздумывая, отправила в рот две таблетки. Запила водой, выпрямилась.       Контроль возвращался.       А вот покой — нет.       Дверь приоткрылась почти неслышно — осторожно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие в кабинете.       — Галина Николаевна, здравствуйте, — отчеканила Алисия слишком ровно, слишком официально, заглядывая внутрь.       — Эличка… — тепло откликнулась Рогозина и улыбнулась, завидев подругу.       — Я… — начала Алисия, собираясь с духом, но договорить не успела. Её буквально сшибли с порога.       — Галя! Что случилось?! — голос Бориса ворвался в кабинет вместе с ним самим — живой, встревоженный, лишённый всякой осторожности.        Он стремительно приблизился, будто расстояние между ними было угрозой.       — Боря, подожди, — резко, с досадой остановила его Рогозина. — Эли, что ты хотела?       Алисия замерла на мгновение, потом вскинула руки в жесте примирения и сделала шаг назад. В глазах мелькнуло понимание — и лёгкая, почти спасительная ирония.       — Э-э… нет, — протянула она. — Думаю, я пропущу вперёд взволнованного влюблённого мужчину.       Майорша попятилась к двери, не спуская взгляда с начальницы.       — Алиса! — окликнула та, но уже поздно: дверь закрылась, оставив за собой тишину и недосказанность.       — Галя?! — голос Селиванова прозвучал слишком близко, слишком настойчиво.       Вздрогнула — непроизвольно, резко. Лицо на мгновение исказилось, будто сквозь выправку прорвалось всё сразу: бессонная ночь, чужие руки в воспоминаниях, обида, страх, усталость.       Рогозина глубоко выдохнула. Медленно. Собирая себя заново — по частям, как делала это всегда. Затем повернулась к нему, вновь выпрямляясь, возвращая привычную жёсткость, за которой так удобно прятать трещины.       — Галя… тебя похитили? — слова посыпались с него сбивчиво, торопливо, будто он боялся не успеть договорить. — Как вообще такое могло случиться?       — Боря, успокойся, — Галина Николаевна старалась говорить мягко, почти убаюкивающе, словно не с ним, а с самой собой. — Всё в порядке. Меня вытащили вовремя. Я не пострадала.       Он не слушал — или не хотел слушать.       — Почему ты не позвонила? — в голосе звенела обида, перемешанная с тревогой. — Я бы приехал. Побыл с тобой. Ты же не должна была оставаться одна… тебе ведь страшно.       Борис сел рядом, слишком близко. Одной рукой опёрся о спинку её кресла, другой накрыл её ладонь — жест был заботливым, но внезапным, вторгающимся.       Рогозина едва заметно напряглась.       Вспомнила, как Коля примчался к ней — не по уставу, не по времени, а потому что иначе не мог. Как молча сел рядом, не задавая лишних вопросов, будто всё уже понял. Как перебинтовывал её запястья — медленно, осторожно, с той особой бережностью, в которой больше участия, чем в любых словах. Его пальцы касались кожи легко, почти невесомо, и от этих прикосновений у неё сбивалось дыхание, замирало где-то под рёбрами, предательски выдавая то, что она так тщательно прятала.       Помнила это слишком отчётливо. Слишком телесно.       И ночь. Эта дурацкая, тревожно-мягкая ночь, в которой всё смешалось — явь и сон, страх и покой. Ночь, в которой она так и не поняла: был ли Коля рядом на самом деле или её измученное сознание просто дорисовало его присутствие, как единственное спасение.       Но почему-то именно его прикосновения остались в памяти — тёплые, ласковые, успокаивающие. Не настойчивые, не требующие — просто рядом.       Рогозина не помнила слов. Не помнила, сколько времени прошло.       Зато помнила это ощущение — будто её наконец держат, не ожидая, что она снова станет сильной.       — Не преувеличивай, — произнесла ровно, отнимая руку.       Слова прозвучали спокойно, почти холодно, но внутри что-то болезненно сжалось: потому что он был прав куда больше, чем ей хотелось признать.       Борис нахмурился, но руку не убрал сразу — будто надеялся, что она передумает, что позволит этому жесту остаться.       — Я не преувеличиваю, — тихо заявил он. — Я переживал.       Галина отвернулась, словно внимание к подсвеченной доске могло спасти от ненужных слов.       — Со мной всё хорошо, — повторила она уже жёстче. — Работаем дальше.       Но Селиванов не услышал — или не захотел. Его взгляд зацепился за край бинта, выглядывающий из-под манжеты. В следующий миг он слишком резко схватил её за руку, отдёргивая рукав.       Дёрнулась всем телом.       — Тебя били?! Галя!       В его голосе была тревога — настоящая, искренняя. Но руки… руки были слишком резкими, слишком вторгающимися.       — Ай! Что ты делаешь?! — она скривилась, инстинктивно отдёргивая руку.       И в эту долю секунды всплыло сравнение — болезненно ясное, почти жестокое в своей точности.       Круглов так никогда бы не сделал. Ни при каких обстоятельствах. Он бы сначала посмотрел в глаза. Спросил. Дал ей выбор. А заметив боль — тут же отступил бы, на тот самый полшага, где заканчивается прикосновение и начинается уважение.       А Селиванов…       Селиванов считал её своей. И потому позволял себе больше, чем имел право. Хватал — не задумываясь. Не оглядываясь. Не чувствуя границы, за которой забота превращается в насилие.       — Прости, — поспешно извинился он, словно опомнившись. — Я просто… Тебя били? Дай посмотрю.       — Не трогай, — процедила она сквозь зубы, резко отдёргивая руку и прижимая её к себе.       Он замер — всего на мгновение, — а затем выпрямился, словно вспомнил, кем привык быть. Голос стал жёстким, командным, без полутонов:       — Так. Сегодня ты едешь ко мне. Одну я тебя не оставлю.       Это стало последней каплей.       — Боря! — Галина резко подняла взгляд. В нём вспыхнуло холодное раздражение. — Я сама разберусь. Мне не нужны няньки.       — Галя, — он нахмурился, подался ближе. — Да пойми ты. Я волнуюсь. Я больше тебя не отпущу.       Судмедэксперт ухватился за спинку её стула и придвинул его ближе к себе. Движение вышло уверенным, почти собственническим. Его руки скользнули по её талии, обнимая — привычно, будто так и должно быть.       Рогозина сжала челюсти, чувствуя, как внутри всё сжалось узлом.       Селиванов — властный, уверенный, с руками, что вторгались без спроса. Привычно, почти собственнически, будто её тело и пространство принадлежали ему. Объятие, в которое она не впускала, — и тем сильнее оно давило, давило на дыхание, на нервные окончания.       Полковник отвернулась, с трудом сдерживая порыв оттолкнуть, разорвать этот захват. Осталось лишь чувство тяжести, душного давления, которое растёт медленно, с каждой минутой.       Нелюбовь убивала тихо, постепенно. Сначала — терпимо, почти нормально. Казалось, что так и должно быть: любить без оглядки, цепко, настойчиво. Но со временем это стало невыносимым — как клетка, где воздуха не хватает, где каждый вдох — борьба за свободу.       Память ожила. Коля. Он, которому она нахамила без причины. Он, который услышал её просьбу, не тронул, не заставил, не потребовал. Мягко уговаривал, как ребёнка, осторожно и терпеливо.       А она…       Она чувствовала себя полной дурой. Полной дурой, что не смогла оценить это вовремя. Что наградила заботу холодом, а не доверием. И это осознание жгло сильнее любой боли.       Я полная дура.       — Иди работать, — произнесла она холодно, отчеканенно. В этом голосе не осталось ни просьбы, ни сомнения. Только приказ — и точка.       Он смотрел на неё ещё секунду — растерянно, уязвлённо, — но спорить не стал.       Галина осталась одна — лишь гул в голове, словно отдалённый набат, отбивающий ритм её смятенных мыслей. Тишина вокруг казалась почти осязаемой, давящей, будто стены сжимались, вытесняя воздух.       Это стало последней каплей. Надоело.       Мысли текли тяжело, но отчётливо. Даже спать с ним — без тепла, без нежности, без возможности ответить тем же — теперь казалось не просто пустым, а удушающим. Как дышать через плотную ткань, как пытаться наполнить чашу, которая вечно остаётся пустой. Каждый миг рядом с ним превращался в молчаливое признание: это не жизнь. Это имитация.       И вдруг — словно вспышка, ясная и резкая, как лезвие: прошлое пусть там и останется.       Улыбка, робкая, но настоящая, тронула её губы. Впервые за долгое время в груди затеплилось что‑то живое, почти забытое — надежда. Галина поднялась, чувствуя, как тело постепенно наполняется решимостью. Каждый шаг к двери был наполнен стремлением, почти жаждой, найти Николая.       Она хотела прижаться к нему всей своей усталой, но живой плотью, хотела раствориться в его руках, почувствовать его дыхание на своей коже, его тепло, его спокойную силу. Хотела, чтобы он обнял её в ответ, крепко и уверенно, и тихо, почти шёпотом:       — Да, я был сегодня ночью с тобой.       В этой мысли было что‑то исцеляющее. Не обещание райской жизни, не гарантия безоблачного счастья — но шанс начать заново. С человеком, который, возможно, сумеет стать её опорой. С человеком, которому она наконец сможет довериться.

❈ ❈ ❈

      Вишневская почти вылетела из кабинета — быстрым шагом, не оглядываясь, будто за спиной могло что-то догнать. В буфет она вбежала на автомате, уже прокручивая в голове услышанное, когда вдруг резко притормозила.       У стойки стоял Круглов.       — О, — она прищурилась и тут же ухмыльнулась, — что такой смурной, майор? Прямо как будто тебя Рогозина отшила.       Алисия ловко уселась на высокий барный стул, шлёпнула листок на стойку, закинула ногу на ногу.       — Ха-ха, — без малейшей тени юмора отозвался Николай, не поворачиваясь. Налил себе кофе, медленно, с расстановкой, будто горячая струя могла что-то удержать внутри. Лишь потом обернулся. — А ты чего такая заведённая?       Алиса махнула рукой — резко, нервно.       — Да этот… как его… А, Селиванов. Влетел к ней в кабинет, как на пожар. С таким видом, знаешь… — хмыкнула. — Мол, «как это нашу королевишну спасли без меня».       Николая передёрнуло. Не от слов — от образа. От одной мысли, что сейчас не он, а Борис рядом с Галиной. Что именно его руки — не его — касаются её, слишком близко, слишком уверенно.       В голове вспыхнула злость — глухая, вязкая. Не на слова, не на ситуацию даже, а на образ: не он сейчас рядом с Галей. Не он сидит напротив, не он касается её — этой самой бархатной кожи, которую он помнил слишком хорошо. Не он.       Коля сжал чашку сильнее, чем следовало.       И тут его насторожило другое.       Алисия никогда так не говорила о Галине. Ни с иронией, ни с раздражением. Для неё Рогозина всегда была слишком близкой подругой — почти личной ответственностью, тем, за кого она держалась до последнего.       Что уже произошло?        Алиска, даже стараясь этого не показывать, всё равно злилась. Злилась — на неё.       На Галю.       Не из мелочной обиды — из той самой, что рождается, когда тебе больно за человека сильнее, чем ему самому. Рогозина сорвалась, резко, грубо, почти по-живому. Оттолкнула, нахамила, поставила стену там, где Алиса всего лишь хотела быть рядом.       Вишневская ведь не лезла с нравоучениями. Не пыталась «лечить», не тащила за руку. Она просто хотела остаться. Посидеть. Помолчать. Проследить, чтобы ночью в квартире не было слишком тихо и слишком пусто.       И уж точно она не имела в виду — это. Чтобы Галя снова полезла в петлю.        Неожиданно хрупкая и забитая девочка стала невыносимой, заносчивой Железной Леди.        — Ты же знала, что мы работаем вместе. — слишком серьезно произнес майор, выкидывая женщину из мыслей.        — С чего ты взял? — моргнула Алисия, тон её был слишком спокоен.        — Даже если представить, что мы женаты — правда, то тот, кто до тебя донёс эту информацию наверняка сообщил тебе, что мы с ней еще и работаем в одной Конторе. — аргументировал Круглов.        Женщина напрягаясь, потому что это был весомый довод — где одно не существовало без другого. И она, и он слишком хорошо это понимали.        — Коля… — нарочито ядовито позвала Вишневская, чуть подавшись вперед. — Эту шутку я придумала, когда увидела тебя… В моменте.        — Ну, ты это не с полка взяла же, верно? — не отступал Николай. — Ни за что не поверю, что Султанов смолчал и не рассказал.        — Ты все-таки профессионал, Коля. — тяжело подытожила майорша. — Да, ты прав, генерал мне рассказал. — согласна кивнула, щуря глаза, подчеркнутые синими стрелками. — Вот я и пошутила неудачно.        — Врёшь, Вишневская. Я тебя слишком давно знаю. Так не бывает. Ты знала. Не могла не знать. Такие вещи не придумывают на ходу. — Николай Петрович говорил негромко, но настойчиво, шаг за шагом поджимая. — И знаю другое: ты всегда рядом с Галей. Ты её опора, её щит в этом мире. Я ни за что не поверю, что ты вот так просто отошла в сторону и не держала руку на пульсе.       Алиса усмехнулась — коротко, колюче, без веселья.       — Думай, что хочешь, — бросила она с показным равнодушием, отмахнувшись, словно от надоедливой мухи.       Но внутри что-то болезненно дёрнулось.       Ох. Знал бы он, как он сейчас попадает. А впрочем… неважно.       Алиска передёрнула плечами, будто пытаясь стряхнуть липкое чувство вины, и на секунду сбилась с дыхания — слишком явно, слишком предательски.       Она поднялась со стула, отвернулась, спасаясь движением, и потянулась к кофемашине. Привычный жест, почти автоматический. Кофе — как якорь, как способ не смотреть в глаза.       — Алис… — окликнул её Николай. Голос был странный: отстранённый, усталый, без нажима. — Ты же знаешь.       Замерла. Отчетливо понимая о чём речь.       — Почему Галя тогда не пришла ко мне на встречу?       Струя кофе дрогнула. Чашка едва не переполнилась.       Алиса застыла, глядя на тёмную поверхность напитка, словно в ней можно было утонуть или спрятать ответ.       Плечи напряглись.       Воспоминания рекой полились из памяти, которую она так старательно держала закрытой.