Глава 9. Оттенок боли

Девять лет назад

      — Да перестань ты вертеться… — Алиса выдохнула с напускным раздражением, в третий раз пытаясь зацепить непослушную прядь заколкой. Пальцы ловили волосы, а Галя всё крутилась, словно её подхватывало собственное нетерпение, не давая стоять на месте.       — Эличка… — Галина повернула к ней лицо, и в глазах её плескался живой, почти детский свет. — Он же сделает мне предложение, правда? В этом вопросе было слишком много надежды — хрупкой, звонкой, как стекло.       — Ты так уверена? — Алиса приподняла бровь, нарочно задевая, но улыбка всё равно выдала её с головой.       — Да ну тебя… — Галя смутилась, спрятала губы, но уже через секунду снова закрутилась перед зеркалом. — Он сам проговорился. Сказал, что хочет со мной поговорить. На нашем месте. В Измайловском парке.       — Предложит жить вместе, — хмыкнула Алиса, наконец закрепляя заколку.       — Я и так уже с ним живу, — парировала Галя, внимательно разглядывая своё отражение: расправленные плечи, лёгкий румянец, глаза, сияющие от предвкушения.       — Официально, Галя, — мягко поправила Алиса, улыбаясь.       — Эличка… — Галина вдруг замедлилась, голос стал тише, нервнее.— Как же я волнуюсь. А если… если я ему не понравлюсь?       Алиса замерла.       Шагнула ближе, встала за её спиной и обвила плечи руками, ловя в зеркале их общее отражение: уверенная, собранная она — и Галя, такая живая, открытая, беззащитная в своём счастье.       — Девочка моя, — шепнула. — Ты у меня… самая прекрасная. Если бы Коля так не считал, то не стал бы встречаться с тобой.        Галина резко обернулась.       — Считаешь?        — Вот вряд ли бы он предложил жить девушке, если бы не было чувств. — одобряющие произнесла Вишневская.          — Спасибо, что ты у меня есть, — прошептала она, крепко обнимая подругу. — Если бы не ты...       — Дурочка, — Алиса усмехнулась, поглаживая её по голове. — Глупости говоришь. Но в одном ты права: ты мне самая родная. А теперь — беги. Не заставляй своё счастье ждать.       Галина улыбнулась — светло, благодарно — кивнула и, подхватив сумку, выскочила из квартиры, оставив за собой шлейф волнения и надежды.       Алиса закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть — глубоко, протяжно, будто вместе с этим выдохом из груди выходило всё накопившееся напряжение. Несколько секунд просто стояла, глядя в пустоту, прислушиваясь к тишине, которая наконец-то вернулась в квартиру.       Потом медленно прошла в комнату. Собрала разбросанные по поверхностям украшения, тюбики, флаконы — аккуратно, почти педантично, словно наводила порядок не только вокруг, но и в собственных мыслях. Каждое движение было размеренным, успокаивающим.       Она налила себе бокал белого полусладкого вина в тяжёлый хрустальный бокал, уселась на диван, раскрыла «Графа Монте-Кристо». Бумага тихо зашуршала под пальцами. Чтение было удовольствием.        Хотелось покоя. Хотелось поверить, что вечер будет обычным, правильным — без тревог, без внезапных ударов.       Но иллюзия рассыпалась почти сразу.       Резкий, настойчивый звонок в дверь прорезал тишину — острый, как треснувшая струна, как предупреждение.       Алиса вздрогнула, пальцы невольно сжали бокал. Сердце неприятно ёкнуло, предчувствие холодной волной прошлось по спине.       Звонок повторился. Уже настойчивее.       — Странно… — пробормотала она себе под нос, поднимаясь.       Накинула кардиган, машинально поправила волосы и подошла к двери. В глазок — темнота, искажённое отражение подъезда. Девушка потянулась к ручке без тревоги — и только в последний момент что-то кольнуло под рёбрами, почти инстинктивно.       Дверь распахнулась.       На пороге стояла Галина.       Без улыбки. Без света в глазах. Праздничное платье было смято, словно её долго держали за плечи и не отпускали, сами плечи напряжены до боли, губы бледные, обескровленные — будто из неё разом вышел весь воздух. Взгляд — пустой, не здесь. По щекам непрерывно катились слёзы, тяжёлые, бесконтрольные, как будто их больше не было сил сдерживать.       — Галь?.. — Алиса не сразу нашла голос, он дрогнул и осел где-то в груди. — Ты… ты же…       Галина шагнула внутрь, не отвечая. Согнулась пополам, словно подломилась изнутри, шла медленно, наощупь, ведомая одной лишь истерикой.       Дверь закрылась сама — тихо, глухо, будто отсекла внешний мир окончательно.       Галя ухватилась за тумбу, пальцы побелели, и она медленно сползла на пол, уже не сдерживая рыданий. Звук был рваным, хриплым, почти животным — таким плачут, когда рушится что-то непоправимое.       — Девочка моя… Галиночка… что случилось?.. — прошептала Алиса, падая рядом на колени.       Она обняла её крепко, без осторожности, прижимая к себе, укрывая, как могла. Чувствовала, как тело подруги содрогается в её руках, как каждая слеза будто прожигает ткань насквозь. Алиса прижалась щекой к её виску, укачивая, шепча что-то бессвязное, лишь бы Галя знала: здесь её держат. Здесь она не одна.       — Милая, да что случилось-то? — пыталась выяснить девушка, целуя подругу в висок, пальцами.        Галя плакала так, словно в ней что-то окончательно сломалось. Не тихо, не сдержанно — навзрыд, с хрипом, с болезненными всхлипами, которые выворачивали грудь. Она вцепилась в Алису обеими руками, жалась к ней всем телом, будто боялась, что если отпустит — рассыплется на части. Лбом уткнулась ей в плечо, судорожно ловя воздух, захлёбываясь слезами.       — Тш-ш-ш… тише, тише, моя хорошая… — шептала Алисия, прижимая её к себе крепче, обхватывая руками, словно могла удержать этим объятием всё её горе. — Я здесь. Я рядом.       Гладила её по спине, по вздрагивающим плечам, по волосам — медленно, убаюкивающе, стараясь задать дыхание, вернуть хоть какой-то ритм. Прижимала щекой к её макушке, закрывая собой от мира.       — Галя… солнышко… скажи мне, что случилось… — осторожно, почти неслышно спрашивала она, боясь лишним словом усилить эту бурю. — Кто тебя так… кто?       Но Галя лишь сильнее всхлипывала. Слова застревали где-то внутри, ломались, не доходя до губ. Из неё вырывались только обрывки дыхания, глухие, сдавленные стоны. Она мотала головой, будто отгоняя саму возможность говорить, и снова пряталась лицом у подруги на груди.       — Он… он… — и следом отчаянный всхлип боли. — К-ак?        Вишневская качала её, как ребёнка, медленно, терпеливо, позволяя слезам литься, истерике выгорать. Держала, не ослабляя рук, словно единственное, что сейчас имело значение, — чтобы Галя не осталась одна в этом разломе.       — Это Круглов? Он тебя обидел?! — вырвалось у Алисы, резко, испуганно, прежде чем она успела прикусить язык.       Галя вздрогнула всем телом. Пальцы сжали кардиган подруги так, что ткань натянулась, будто могла порваться. Она уткнулась горячим, мокрым лицом Алисе в шею, сильнее задыхаясь от рыданий, словно само имя стало спусковым крючком. Слова по-прежнему не находили выхода — только глухой, сорванный всхлип и судорожный вдох.       — Тише… тише… — тут же смягчилась Алиса, прижимая её к себе ещё крепче, ладонью закрывая затылок. — Всё. Не говори ничего.       Она чувствовала, как тело Гали дрожит, как под кожей бешено, болезненно колотится сердце. Алиса медленно гладила её по спине, по спутанным волосам, стараясь приглушить этот надлом, удержать, не дать окончательно рассыпаться.       — Давай… встаём, — тихо произнесла она, не приказом, а просьбой.       Вишневская первой поднялась с пола, осторожно подтягивая Галю за собой. Та почти не держалась на ногах, шла тяжело, на подгибающихся коленях, цепляясь за подругу, словно за единственную опору. В комнате она больше не смогла идти — рухнула на кровать, лицом в подушку, без сил.       Алиса осталась рядом. Спокойно, бережно помогла снять смятое платье, переодела её в пижаму — медленно, не торопя, не задавая вопросов. Затем укутала одеялом, словно пряча от всего мира.       — Всё… девочка… всё, — вновь шепотом, садясь рядом.       Ладонь легла на голову Гали, пальцы мягко перебирали пряди, снова и снова, убаюкивая, возвращая дыхание.       Алиска встала, прошла на кухню, налила воды, накапав валерьянки. Вернулась, присела на край кровати, протянула стакан. Галя с трудом приподнялась, и подруга поддержала её за запястье, помогая сделать несколько глотков.       Когда стакан был отставлен, Рогозина снова упала на подушку, с новым громким всхлипом — выжатая, опустошённая.       Вишневская наклонилась, провела ладонью по её щеке, по виску.       — Да моё ты солнышко… — прошептала она, оставаясь рядом, не отпуская.       Звонок.       Алиса вздрогнула всем телом. На секунду замерла, прислушиваясь, будто надеялась, что ей показалось. Но звонок повторился — настойчиво, требовательно.       Она выскользнула из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, словно этим могла защитить Галю от внешнего мира, и прошла в коридор.       Щёлкнул замок.       — Алиса! — голос Николая ударил сразу, без паузы. — Где Галя? Почему она не пришла? Что случилось?!       Он буквально налетел на неё, взгляд лихорадочный, тревожный, полный вопросов, на которые она не собиралась отвечать.       — Что случилось? — Алиса вспыхнула мгновенно. — Это я у тебя хочу спросить, что случилось! — она ткнула в него пальцем, голос сорвался.        — Алиса, где она? Я не понимаю! — воскликнул мужчина, пытаясь пройти внутрь.        — Пошёл вон отсюда! — рыкнула хозяйка квартиры.        Ударила его в грудь — резко, зло, не рассчитывая силу.       Круглов среагировал инстинктивно, перехватил её руки, но в ту же секунду понял, что ошибся: Алисия одним движением вывернулась, будто только и ждала этого.       — Ты совсем обалдел?! — зарычала она, глаза горели яростью. — Иди отсюда. И не смей больше появляться здесь!       Ещё один удар — уже сильнее. Майор отступил, не ожидая такой ярости.       — И молись, — почти прошипела она, подходя вплотную. — Молись, Круглов, чтобы тебя из города не выкинули… Рогозину я тебе не прощу ни-за-что!        Ударила снова. Ладони глухо врезались в грудь, и мужчина споткнулся, едва удержав равновесие на лестнице.       — Не дай Бог я тебя ещё раз увижу, — сказала она тихо, страшно спокойно.       Развернулась, не дожидаясь ответа.       Дверь захлопнулась за её спиной.       Прислонилась к ней на мгновение, тяжело вздохнув, словно сама впитывала боль подруги. Потом медленно вернулась в квартиру, туда, где в спальне лежала Галя, весь её мир сжатый в тихой тревоге.       Рогозина, едва приподнявшись, сразу же рухнула в объятия Алисы, тело расслабилось, дрожь пробежала по плечам, и за этим последовал громкий всхлип, пронзающий тишину.       — Мам… мамочка… — срывающийся голос вырывался наружу, будто пробивал давящую грудь.       Вишневская обняла её крепче, осторожно, но уверенно, ладонь скользнула по спутанным волосам, лишённым аккуратности, мягко приглаживая пряди.       — Моя девочка… моя маленькая… — шептала она, покачивая Рогозину, будто могла вернуть в этот мир хоть часть утраченого тепла.       Алиса знала, как глубоко ранила её жизнь утрата матери.       Пятнадцатилетняя Галя осталась одна — маленькая, почти беззащитная перед миром, который вдруг обернулся к ней холодной, безжалостной стороной.        Отец, поглощённый алкогольным дурманом, терял связь с реальностью: его глаза, прежде тёплые и внимательные, теперь смотрели сквозь неё, а слова, когда‑то полные любви, превратились в резкие окрики и упрёки, иногда и даже руки.       Девочка сбегала из дома. Сначала бесцельно бродила по огромной столице, сжимая в кулаке обрывки воспоминаний о маме — о её руках, голосе, запахе ванильного пирога по воскресеньям — её нет больше…       Город, такой шумный и яркий, казался ей чужим: витрины магазинов сверкали, люди спешили по делам, а она шла, захлёбываясь слезами, чувствуя, как внутри разрастается пустота. «Больше никому не нужна» — эта мысль пульсировала в голове, как рана.       Но ночь быстро опускалась на Москву, окутывая улицы тёмным покрывалом. Страх, холодный и липкий, полз по венам: тени удлинялись, звуки становились резче, а каждый шаг отзывался эхом в пустой груди. Отчаявшись, Рогозина направилась к единственной подруге — Алисии.       Та без слов распахнула дверь. В её глазах не было вопросов — только тихая, твёрдая решимость.       Так в жизни Галины появилась первая трещина в ледяной стене одиночества. Квартира Вишневских стала для неё убежищем — местом, где можно было не прятать слёзы, где горячий чай и молчаливая поддержка заменяли слова. Алиса не пыталась утешать громкими фразами — она просто была рядом, и этого хватало, чтобы чувствовать, что она ещё нужна кому-то.       Алисия судорожно выдохнула. Картина повторяется. И страшили конечные последствия…       — Мам… — вырвалось у Гали хрипло, надломленно.       Она вцепилась в подругу, будто в последнюю опору, сжимая зубы, словно пыталась удержать крик. Боль рвала изнутри — тупая, невыносимая, как если бы сердце резали ржавыми ножницами: медленно, неровно, не давая ни облегчения, ни конца.       — Я хочу к маме…       У Алиски сжалось горло.       — Моя девочка… — прошептала она, ласково, почти матерински, проводя ладонью по спутанным волосам. — Знаю. Я знаю, как ты по ней скучаешь. Знаю…       Её губы осторожно коснулись её лба — тёплого, влажного от слёз. В ответ вырвался ещё один тяжёлый, рваный всхлип, будто из самой глубины груди.       Вишневская бережно перехватила её, уложила удобнее, позволив Гале уткнуться лицом в её плечо. Одной рукой обняла крепче, прижимая к себе, к своей груди, другой продолжала гладить — медленно, убаюкивающе, будто возвращая в то состояние, где можно просто быть слабой. Где можно плакать. Где тебя держат — и не отпускают.       Каждое движение, каждое прикосновение Алисы сейчас было не просто утешением — это была попытка залатать трещины, которые время и жизнь оставили в сердце Галины. И на миг, в этом тихом объятии, казалось, что всё зло мира осталось за дверью, а в комнате существовал только этот хрупкий, трепетный свет доверия и поддержки.       Молись, Круглов…        Эти слова звенели в голове, острые, как лезвие. Для Алисии Рогозина была не просто подругой — она была всем. Единственным человеком, кто видел её настоящую, кто не отворачивался, не оценивал, не требовал соответствовать чужим ожиданиям.       Родители Алисы никогда не уделяли ей времени. В их мире царили другие приоритеты: работа, статус, положение в столице. Домашние посиделки? Семейные вечера с кино и попкорном? Всё это существовало лишь в чужих, «нормальных» семьях. В её доме не было ни тёплых разговоров у камина, ни совместных прогулок по парку, ни даже простых «как прошёл день?» за ужином.       Отец вечно пропадал на переговорах, мать — на светских мероприятиях. Алисия росла в просторном, безупречно убранном доме, который казался ей холодным музеем.       Здесь ценились безупречный внешний вид, правильные связи и умение держать лицо. А вот искренность, теплота, душевные разговоры — нет.       В отличие от неё, Галя росла в семье, где любили. Да, потом всё рухнуло — смерть матери, спивающийся отец, одиночество, — но даже эти осколки тепла казались Алисии недостижимой роскошью. Она помнила, как впервые переступила порог дома Рогозиных: запах выпечки, смех, объятия… Всё то, чего у неё никогда не было.       Именно поэтому она готова была на всё ради Гали. Укрыть её от бури, стать щитом, даже если придётся идти против мира. Ведь в этом странном, кривом зеркале их жизней Алисия нашла то, чего ей так не хватало: настоящую близость, ту самую, что не купишь ни за какие деньги.       И в этой безмолвной клятве было больше силы, чем в любых громких обещаниях.       Ночь тянулась медленно, вязко, словно не решалась закончиться.       Алиса никуда не ушла. Осталась рядом — на краю кровати, потом на полу, потом снова рядом, когда Галя вздрагивала во сне и начинала тяжело дышать. Она укрывала её, поправляла одеяло, убирала с лица спутанные пряди, шептала что-то успокаивающее — не для слов, для дыхания. Иногда Галя судорожно искала её руку во сне, и Алиса тут же вкладывала свою, крепко сжимая в ответ, будто клялась: я здесь. Я не исчезну.       Плач постепенно стих. Остались только редкие всхлипы, рваные вдохи, а потом — тяжёлый, вымотанный сон без сновидений. Вишневская сидела рядом, прислонившись спиной к изголовью, почти не двигаясь, боясь спугнуть хрупкий покой. Глаза закрывались, но она не позволяла себе уснуть глубоко — слишком страшно было отпустить.       К утру в комнате стало светлее. Серый рассвет осторожно проникал сквозь занавески, касался стен, пола, края кровати. Алисия наконец задремала, уронив голову на руку, но проснулась от тишины — тревожной, неправильной.       Галя не спала.       Она лежала, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, обнимая себя, словно это был единственный способ удержаться в реальности. Глаза были открыты, сухие. Ни слёз. Ни выражения. Лицо — пустое, застывшее, будто всё, что могло болеть, уже выгорело дотла. Алиса осторожно приподнялась, посмотрела на неё.       — Галь?.. — тихо.       Рогозина не ответила. Не повернула головы. Даже не моргнула. Просто лежала — тихая, неподвижная, словно внутри неё наступила зима, в которой больше не было ни крика, ни слёз, ни надежды.       — Галиночка? — тихо вновь позвала девушка, касаясь её головы.        Рогозина не шевелилась. Ни вздоха, ни движения глаз, ни малейшей реакции. Лицо распухло от бессонных слёз, губы слегка приоткрылись, а тело, свернувшись калачиком, будто пыталось уместить в себе всю пустоту, всю боль, которую она не могла выплеснуть наружу.       Внутри неё царила тишина, страшная и плотная, как зимняя ночь без единой звезды. Каждое её мгновение было вывернуто из обычного течения жизни — лишь пустота, лишь опустошение, которое рвалось наружу, но не находило выхода. Рыдания, что были до этого, выжгли её изнутри, оставив только холодный, неподвижный остаток.       Алиса дернулась, сердце екнуло, ладони сжались в кулаки. Ей стало не просто страшно — ужас охватил её целиком. Подруга была здесь, рядом, но словно утопала в собственной боли, поглощённая ею целиком, без единого признака жизни. Невозможно было понять, где кончается тело, а где начинается пустота. Алиса почувствовала, как в груди сжимается ком, и едва не захлебнулась собственным отчаянием.       Скорая приехала быстро. Врач осмотрел Гали, хмуро покачал головой и тихо доложил, что это серьёзное выгорание, приведшее к моральному истощению, к сбою организма — результат слишком сильного напряжения, невозможности справиться с эмоциями. Любая попытка «держать себя» или, наоборот, чрезмерно выплескивать чувства могла привести к полной «отключке» от мира, а в худшем случае — оставить след навсегда. Это оцепенение — защитная реакция психики, когда интенсивность переживаний становится неподъёмной. Мир вокруг тускнеет, краски блекнут, чувства исчезают, наступает та самая «полночная» изоляция, когда внутри тебя пусто, но снаружи никто этого не видит.       Врач вколол сидативное и вышел, оставив за дверью тихую квартиру. Алисия всё это время металась рядом, не находя себе места, сердце её било тревожно, страх за подругу сжимал грудь.       И тогда фельдшер, заметив её растерянность, по доброте души показал ей, как можно ввести препарат иначе: как найти вену на запястье, как мягко и безопасно сделать инъекцию, чтобы подруга не чувствовала боли. Это знание было почти священным — возможность не просто помочь, а удержать жизнь, пока психика ещё не сломалась окончательно. Оставив название препарата на столе, вышел из квартиры.        Алисия опустилась на корточки рядом с кроватью, словно боялась возвышаться над ней — боялась спугнуть это хрупкое, рассыпающееся состояние. Осторожно, почти благоговейно опустила ладонь на её волосы, мягко перебирая пряди.       — Круглов ответит за это… — тихо, но с холодной уверенностью прошептала она. — Даже не сомневайся, моя девочка.       Алисия наклонилась ниже, коснулась лбом её лба, уткнулась носом, дыша рядом.       — Ему конец… — почти шёпотом, больше для себя, чем для неё.       Потом выпрямилась. Без суеты, без резких движений. Села на край кровати и притянула Галину к себе, крепко, надёжно, так, как когда-то держали её саму в самые тёмные ночи. Подтянула одеяло, укрывая до головы, словно пытаясь защитить не от холода — от всего мира сразу.

Наше время 

      — Так что случилось?       Алиса вздрогнула. Голос майора вырвал её из вязкой, удушающей воронки воспоминаний. Она резко вдохнула, сглотнула ком, подняла со стойки кружку с остывающим кофе — как щит — и только потом обернулась к Николаю, натягивая на лицо равнодушие, отточенное годами службы.       — А то ты не знаешь? — процедила она, не глядя прямо. — Выветрилось из головы?       — Представь себе, да, — огрызнулся Круглов. Его взгляд был тяжёлым, прямым, будто он хотел прожечь ею дыру. — Не помню.       Алиса хмыкнула — коротко, зло — и, обходя барную стойку, подошла слишком близко. Она будто нарочно не заметила расстояния между ними, наклонилась, понизив голос до едкого шёпота:       — А может, тебе уже на пенсию пора? — бровь издевательски приподнялась. — Возраст всё-таки. За профнепригодность. Память, вижу, шалит.       Она выпрямилась резко, и голос вдруг сорвался вверх, стал колким, режущим:       — Это уже не тебе решать.       — Думаешь? — насмешливо уточнила Алисия, не отводя взгляда.       Круглов проглотил насмешку. Видно было, как напряглась челюсть, как в нём борется злость с чем-то куда более болезненным.       — Алиса, — он произнёс её имя почти с отчаянием. — Что случилось? Я всё это время живу и мучаюсь.       — Она просила молчать, — рыкнула Вишневская. — И что бы ни произошло — я буду молчать. Даже если Рогозина перестала считать меня своей подругой, я — нет. Она остаётся моим близким человеком. Всегда.       Она шагнула ближе, почти вдавливая слова в него:       — Зафиксируй это в своей дырявой голове. И вспоминай каждый раз, когда захочешь спросить ещё раз. Резкий удар ладонью по столу поставил точку.       У входа в буфет кто-то дёрнулся от неожиданного звука. Галина Николаевна, стоявшая в проёме, на мгновение застыла, словно оглушённая. Затем, сбросив оцепенение, шагнула внутрь.       Круглов был здесь. Осталось выпроводить Алиску. А потом — поговорить. С ним. И с подругой.       — О, Галина Николаевна, — позвал майор слишком ровно, почти подчеркнуто официально.       Она уловила это сразу.       Обиделся.       — Я хочу взять два отгула, — без предисловий выдал он.       Воздушность, едва успевшая появиться, мгновенно испарилась. Полковник словно надела привычную броню — холодную, жёсткую, служебную.       — Какие отгулы, Коля? — отрезала она без тени тепла. — Работать и так некому. Пару минут назад звонил генерал. Лифтер объявился. Забудь.       Николай выпрямился. В его взгляде появилась та самая упрямая, опасная решимость, с которой не спорят — только сталкиваются лбами.       — Знаете что, товарищ полковник, — голос его стал ниже, жёстче. — Я неделю нормально не спал. Либо вы даёте мне отгул, либо увольняете за профнепригодность из-за недосыпа. Не дадите — возьму больничный.       В буфете повисла тишина.       Алисия замерла, не ожидая такого напора, и где-то глубоко внутри впервые мелькнула тень сожаления — может, она и правда перегнула.       Рогозина нахмурилась. Губы сжались в тонкую линию. Она явно не собиралась уступать. И от этого стало особенно горько — ведь ещё пять минут назад она шла сюда с совсем другой мыслью: обнять, поговорить, наконец быть честной.       — Галина Николаевна, здравствуйте.       Гнетущую паузу разрезал новый голос. Высокий мужчина в строгом костюме остановился у входа. Симпатичный. Уверенный. Чужой. Алисия скользнула по нему быстрым оценивающим взглядом.       — Николай Петрович, — кивнул он. — А вы?.. — заинтересованные глаза задержались на Вишневской. Рогозина отвлеклась от внутренней борьбы.       — Это майор Алисия Александровна Вишневская, новая сотрудница.       Она перевела взгляд на гостя.       — А это майор Константин Котов.       — Приятно познакомиться, — протянула Алиса руку, улыбаясь слишком приторно, с едва уловимой насмешкой.       — Весьма, — выдохнул мужчина, принимая рукопожатие, явно не скрывая интереса.       — Вот Костя меня и заменит, — бросил Круглов, не глядя на начальницу.       — Я тебя не отпускала, — мгновенно оборвала его Рогозина.       — Галя, успокойся, — неожиданно вмешалась Алисия. — Я поеду с Константином. Правда. Сонная голова думать не умеет, а в нашем деле это смертельно. — И впервые за всё утро она встала не против него, а рядом.       — А ты вообще на чьей стороне? — резко бросила Галина Николаевна.       — На стороне здравого смысла. — Ты на испытательном сроке, — не уступала Рогозина.       — Думаю, после прошлого дела я его уже прошла, — спокойно парировала Алиса.       Николай кивнул ей — благодарно, устало.       — Алиса, спасибо.       Он развернулся и вышел из буфета, оставив после себя странную, тяжёлую пустоту — ту самую, от которой уже невозможно было отмахнуться.       Полковник тяжело выдохнула. Как бы ни тянуло пойти напролом, сейчас это было невозможно — устроить сцену прилюдной казни было очень глупо и непрофессионально.         — А ты чего ко мне приходила? — она повернулась к подруге, голос ровный, почти будничный, но взгляд цепкий.       — Я? — слишком поспешно, слишком громко откликнулась Алиска.— Попроситься в штат… да.       Она шагнула ближе и, словно невзначай, выхватила из-под локтя начальницы белый лист.        «Прошу уволить…» — сухо и безжалостно значилось в заголовке.       После грандиозного спасения начальницы а затем и её вспыльчивости в отношении неё, Алисия  приняла решила написать заявление об увольнении и даже вернуться обратно в Лион, не желая больше мозолить глаза подруге и быть тем самым неуместным воспоминанием.         Вишневская тут же скомкала лист, сжала в ладони, будто пытаясь стереть саму мысль. Ведь только что сама призналась, чтобы не случилось Рогозина останется для близким человеком.        — Это что? — тихо, но жёстко спросила Галина, кивнув на бумагу.       — Не бери в голову, — отмахнулась Алиса слишком быстро, уже отступая на шаг.       Она не дала времени ни на вопросы, ни на возражения. Резко развернулась и почти выбежала из буфета, оставив после себя тревожную тишину и ощущение, что что-то важное только что ускользнуло — так же легко и так же больно.

❈ ❈ ❈

      Пока Алисия и Константин ехали на место преступления, Котов, не упуская шанса, засыпал новенькую вопросами — осторожно, почти шутливо, как это умеют делать люди, которым неловко от тишины. Но Вишневская держала дистанцию, отвечая сухо и обтекаемо: окончила МВД, потом — Лион. Без подробностей и лишних интонаций.       — Я так понимаю, вы с Галиной Николаевной давно знакомы? — спросил он, на секунду оторвав взгляд от дороги.       — Лет тридцать, не меньше, — бросила Алисия почти машинально.       — Ничего себе… — выдохнул Костя. — Так долго?       Алиска на мгновение замолчала, глядя в окно. Прошлое, тёплые детские воспоминания, бегство и страх, первые секреты и слёзы — всё мелькнуло перед глазами.       — Мы познакомились детьми, на детской площадке… — тихо сказала она. — Так и прошли вместе.       — А в ФЭС как вышло? Вы же не вместе пришли?        —  Я в Лион уехала, а Галя осталась в медакадемим. Потом ФЭС. Её туда позвали.       — Подожди, — нахмурился Котов. — Она же полковник. Как это вообще сочетается с медициной?       Майорша закатила глаза — не зло, устало.       — Мы обе закончили МВД. Потом решили пойти в мед. В чём проблема?       — Да ни в чём, — поспешно сдал назад он. — Просто… насыщенно живёте.       — Очень, — коротко ответила она, криво усмехнувшись.       Весёлой эту жизнь назвать было сложно. У одной — мать умерла рано, оставив пустоту, которую ничем не залатать; отец уходил в долгие запои. У другой — родители-церберы, которые, прикрываясь заботой, сломали дочери жизнь: шантажом будущего Гали, вытолкнули её за границу, а потом сами погибли в авиакатастрофе. И это предательство (ведь не знала причин) Рогозина до сих пор носила в себе — тихо, глубоко, не позволяя никому дотронуться.       Не жизнь — сказка. Чёрная, тяжёлая, с редкими проблесками света.

❈ ❈ ❈

      Три часа на месте преступления тянулись мучительно долго. Они крутились по кругу, перебирали версии, проверяли очевидное и неочевидное — и в итоге остались ни с чем. Ни зацепок, ни внятных следов.       Возвращаться в Контору было почти страшно.       Пустые руки всегда весят тяжелее всего.       После суматошных часов работы, передав крохи найденных улик Белой и наконец позволив себе выдохнуть, Алиска решила, что без кофе дальше просто не вывезет.       По дороге к буфету она заметила Галю — та сидела, чуть сгорбившись, с застывшим взглядом, словно внутри неё всё ещё шёл какой-то тяжёлый, незримый диалог. Грусть лежала на плечах полковника слишком явно, чтобы её не заметить.       Алисия глубоко вдохнула и вошла. Подошла медленно, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие.       — Чего такая хмурая? Что случилось? — в голосе майорши проскользнуло неподдельное волнение, и она плюхнулась на барный стул рядом.       Рогозина вздрогнула, вынырнула из мыслей и посмотрела на неё.       Голубые глаза блестели — живые, узнаваемые. Синие стрелки, идеально выведенные, всё ещё держали форму, будто были последней линией обороны. Всё та же Алиска. Та самая. Единственная, близкая. Та, которая знает о полковнице все и даже больше. Которая с утра вдолбила Круглову, что бы ни случилось — она останется рядом с Галей всегда.       — Кажется… — Галина тяжело выдохнула, склонив голову. — Я Круглова обидела… дважды за день. Зря на него сорвалась.       — Жалеешь? — тихо. Без нажима.       Кивок был едва заметным, но честным.       — Хочешь извиниться?       — Думаешь, не стоит? — Галя вскинула глаза, почти испуганно, словно боялась услышать неправильный ответ.       Алиса протянула руку и накрыла её ладонь — холодную, тонкую, напряжённую.       — Наоборот, — мягко улыбнулась она. — Галиночка, ты устала. На тебя навалилось всё сразу: я со своим возвращением, этот маньяк, Султанов, Круглов, который умеет трепать нервы одним взглядом… Да и он сам — неделя без сна, кого угодно из равновесия выбьет.       Она замолчала, крепче сжимая пальцы подруги, словно передавая тепло.       — Какие бы у вас ни были отношения, срываться на подчинённых — последнее дело, — добавила тихо и снова улыбнулась. — Ты всё правильно чувствуешь. Извиниться — это верно.       Галина Николаевна чуть сжала её ладонь в ответ, удерживая короткую, уязвимую улыбку.       Ей отчаянно не хватало именно этого: спокойного голоса, простых слов, тёплого взгляда и ощущения, что кто-то держит, не требуя ничего взамен. Этой поддержки, как из прошлого.        И как всегда, Эли не стала ничего расспрашивать. Она знала: если Галя захочет — скажет сама. Когда придёт время.       Алисия уловила, как меняется её настроение, и тут же сменила тон.       — Рогозина! — голос вдруг взвился. — Выше нос! — она ловко поддёрнула её за кончик носа. — Что тут у тебя?       С любопытством наклонилась к кружке с эмблемой ФЭС, бесцеремонно сунув туда нос.       — Кофеёк? Ну-ка…       И, перехватив ручку, сделала внушительный глоток горькой жидкости.       — Эли! — возмутилась Галина и тут же шлёпнула её по рукам.       И в этом коротком, почти бытовом моменте вдруг стало чуть легче дышать. На основание обида отступила. Осталась детская дружба, что грела больше, чем пламя от костра. 

❈ ❈ ❈

      Рогозину изводило изнутри. Она не находила себе места — ни в кабинете, ни в коридорах Конторы, ни в собственных мыслях. Весь день её преследовала глухая, вязкая вина: за резкость, за слова, за взгляд, за утро. И параллельно — дело. Маньяк по прозвищу «Лифтер», охотившийся на матерей-одиночек, странно избирательный, почти пугающе «бережный» к детям.       Расследование двигалось мучительно медленно, но всё же двигалось. Иронично — толчок дал Круглов. Будучи в отгуле, с той самой злосчастной бессонницей, он нашёл связь между жертвами: одинаковые мелочи — печенье, витамины, игрушки. Всё это когда-то раздавалось через школьный благотворительный фонд. Значит, «Лифтер» мог быть среди волонтёров. Или тех, кто стоял у истоков.       Галина Николаевна выдохнула. Грудь будто впервые за день позволила воздуху пройти глубже.       Она резко накинула плащ и, не раздумывая, выскочила из Конторы. Мысль была одна — к нему. К заместителю. К человеку, перед которым хотелось извиниться. Поговорить. Может быть… просто прижаться, как раньше. С каждым шагом это желание становилось почти физическим, болезненно отчётливым.       Знакомый двор. Дом. Подъезд. Повезло — кто-то выходил, и Галя юркнула внутрь. Этаж. Сердце билось где-то в горле.       Звонок.       Секунда.       Дверь распахнулась.       И мир будто дал трещину.       Перед ней стояла полуголая девица. Слишком уверенная. Слишком довольная собой. Ткань лишь условно прикрывала тело, подчёркивая всё, что не следовало видеть.       Полковник распахнула глаза. Воздух застрял в груди.       Не верю.       Она сделала шаг вперёд — автоматически, почти механически, проходя в квартиру. Взгляд не отрывался от чужого тела, от наглой ухмылки, от этой сцены, в которую она явно пришла лишней.       — Кто там? — раздался голос хозяина квартиры.       Девушка торопливо стала завязывать пояс, но в её движениях не было стыда — только раздражённое превосходство.       И тут появился Круглов. В полотенце. С мокрыми волосами. Живой, растерянный — и этим лишь усиливающий хаос в голове Галины.       Чужая рядом ухмылялась особенно явно. Почти торжествующе.       — Галя?.. — удивился он. — Ты как раз вовремя…       — Вовремя? — голос сорвался. — Нет… нет. Вы тут как-нибудь… без меня.       Она развернулась и вылетела из квартиры.       Лестница. Ступеньки. Сердце колотилось, ноги подкашивались, а в спину летел голос Николая — он звал её, явно бежал следом, но в полотенце далеко не убежишь.       Не обернулась.       Она бежала, не разбирая дороги, по инерции — домой.       Как будто там, за привычной дверью, можно было спрятаться от увиденного, стереть этот кадр, выжечь его из памяти.       Галя бежала, но не чувствовала ног. Тело действовало само — на упрямом, зверином инстинкте: уйти, исчезнуть, не дать этому моменту вонзиться глубже, не позволить ему пустить корни.       А потом пришла боль.       Резкая. Унижающая. Почти физическая. Под рёбрами — будто ударили кулаком. В горле — ком, от которого невозможно вдохнуть. В висках — глухой, нарастающий гул. Её словно вывернули наизнанку одним коротким, беспощадным кадром: полотенце, чужая кожа, довольная усмешка.       Всё, что она несла к нему — раскаяние, нежность, робкое желание просто быть рядом, — рухнуло разом, рассыпалось стеклянной крошкой под ногами. Острые осколки впивались изнутри, ранили каждым вдохом.       Враньё. Всё — враньё.       Примчался «спасать» её от бандитов.       Готов был убить Немирова за неё.       Утешал, гладя по полосам.       Подхватил на руки, прижимая к себе, будто она — самое ценное, что у него есть.       В машине, у подруги, укрыл своей курткой, словно оберегая от всего мира.       Защищал.       Ждал.       Враньё.       Она вспомнила, как он приехал к ней — без лишних слов, без вопросов.       Как аккуратно, почти нежно бинтовал ей запястья и лодыжки, стараясь не причинить боли.       Как смотрел — сосредоточенно, тревожно, будто боялся упустить что-то важное.       И теперь всё это обрушилось, потеряло смысл, обесценилось одним мгновением.       Как будто её чувства, её страх, её доверие — были лишь удобной паузой между чужими прикосновениями.       Галина резко остановилась, прислонившись к холодной стене. Дыхание сбилось, в груди жгло.       Не от ревности даже — от предательства. От осознания, что она снова позволила себе поверить. Снова оказалась слабой. Снова пришла слишком поздно.       Чувствовала себя выброшенной. Лишней. Опоздавшей.       Как будто пришла не в чужую квартиру, а в чужую жизнь, где для неё больше не было места.       Порочный круг. Не сбежать.        Медленно выпрямилась, сжав губы до боли.       Полковник Рогозина умела держать удар.       Добралась до дома — и даже не помнила как.       Дорога стерлась, выпала из памяти, словно её и не было. В голове застряла одна-единственная картинка, зацикленная, жестокая: звонок в дверь… как она открывается… и на пороге — незнакомая девка.       Сознание, будто издеваясь, прокручивало этот момент снова и снова, без пощады, без пауз. Каждый раз — чуть больнее. Сердце кололо, сбивалось, отзывалось глухим эхом в груди.       Дверь за её спиной захлопнулась, отрезая Галину от внешнего мира. От людей. От звуков.       Рогозина осталась одна — и сразу же судорожно полезла в сумку, путая пальцы, царапая подкладку. Нашла блистер седативного почти наощупь.       Две таблетки.       Глубокий вдох.       Глотнула, не запивая, как делала всегда, когда было совсем невмоготу. Через несколько минут острые углы притупились, внутренний крик стих. Эмоции отступили, словно их выключили одним движением тумблера. Осталась только пустота — вязкая, холодная, бесконечная.       Она медленно осмотрелась.       Её квартира.       Та самая, в которой Коля был сегодня.       Ночевал.       Был рядом.       Следы его присутствия были повсюду — неявные, но ощутимые: смятая подушка, чужой запах в воздухе, ощущение тепла там, где его уже не было. И от этого становилось не легче, а только больнее — потому что стереть это было невозможно.       Галина опустилась на край кровати, уставившись в пустоту перед собой.       Мысль пришла тихо, без истерики, без надрыва — как приговор, уже принятый и подписанный:       Придётся с этим жить.

❈ ❈ ❈

      Утро не задалось — оно просто случилось. Без вступлений, без пауз, без права на слабость.       Галина поехала в ФЭС почти бегом — на автомате, на упрямстве, на остатках дисциплины. Кофе обжёг губы, проглоченный на ходу, не дав ни вкуса, ни утешения. Зеркалу она не доверяла — знала, что увидит там не полковника, а женщину с трещиной внутри.       Если Круглов окончательно вычеркнул её из своей жизни и развлекается со всякими… что ж.       Она тоже не обязана быть святой. Не обязана беречь то, что, как оказалось, берегла одна.       Работа спасала — привычно, грубо, без сантиментов.       Тихонов, вломившись в базу фонда, вытащил закономерность: убивали матерей-одиночек, которые были были в самом худшем положение — наркоманки, алкоголички.        Алисия уже была в кабинете — живая, собранная, с привычной дерзостью в глазах. Предложила ловить на живца. Рогозина слушала, кивала, но губыневольно сжимались — слова рвались наружу, жгли горло. Хотелось рассказать всё. До последней детали. Обнажить душу: как больно, как стыдно, как невыносимо.       Но вместе с этим вспыхнула и другая боль — обида. Старая, невыговоренная. На Алису тоже.        — Галь… — осторожно, почти ласково, — Что с тобой? Вы поговорили вчера?       Галина медленно выдохнула.       Полковник выдохнула. Медленно. Тяжело. Её просто разорвёт, если она не поделится этим с Алисой. С единственной, кому можно было.       — Ты знаешь… — начала она и подняла глаза.       В этот момент стеклянная дверь распахнулась. На пороге стоял Круглов. Взволнованный. Потерянный. Такой, будто бежал сюда, не разбирая дороги. Его взгляд сразу нашёл её — в белом кресле, в чёрном костюме, с красной рубашкой, собранную, безупречную. Как всегда. Только глаза… глаза были чужими. Мутными. В них плескалась обида.       — Я, пожалуй, исчезну с поля боя… — пискнула Алисия и начала подниматься.       — Галя, ты не поняла… — поспешно заговорил Николай, делая шаг вперёд.       Словно по злой насмешке судьбы, в этот момент дверь снова открылась.       — Я не вовремя, кажется… — выдохнул Селиванов, замерев на пороге.       — Отчего же, — ровно, холодно отозвалась Рогозина.       Выпрямилась. Посмотрела на Бориса. Потом — на Круглова.       И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Оборвалось. Решилось.       — Боря, я согласна на твоё предложение.       — Какое?.. — недоверчиво уточнил он.       Алисия закрыла лицо ладонью.       — Скажи, что на сложно-подчинённое… — обречённо пробормотала она себе под нос.       — Выйти… — чётко, не отводя взгляда от Круглова, произнесла Галина Николаевна. — За тебя…       Алиска как стояла, так и рухнула обратно на стул.       Николай застыл, переваривая смысл сказанного. Пару секунд — вечность.       Селиванов, не ожидавший такого поворота после первого отказа, распахнул глаза шире, а на губах у него расползлась глупая, растерянная улыбка.       А в кабинете стало слишком тесно — от слов, от взглядов, от того, что назад дороги уже не было.