Глава 11. Крыса–Ревность

      Алиска вылетела из кабинета своей подруге едва сдерживая ярость.       Дура. Какая Рогозина же дура!       Женщина бегом спустилась на парковку и прыгнула в машину. Она и Костя должны были контролировать Юлию в качестве наживки на Лифтера.       — Ты чего такая загруженная? — Костя попытался разрядить гнетущую тишину в машине, нарочно вплетая в голос лёгкое веселье.       Двигатель ровно гудел, за окном лениво текла дорога — серые дома, редкие прохожие, холодный свет фонарей. Алисия смотрела вперёд, не мигая, будто дорога могла дать ответ на все вопросы.       — Не бери в голову, — отмахнулась она, не сводя глаз с мелькающих огней.       — С парнем поссорилась? — не унимался Котов, всё в том же полушутливом тоне.       Вишневская тихо фыркнула.       — Вот это последнее, что будет волновать меня в этой жизни так это ссора с парнем. Особенно с тем, которого не существует. Я сама себе хозяйка.       Котов на секунду замолчал. Слова прозвучали слишком уверенно, чтобы продолжать подшучивать. Он неловко поёрзал на сиденье, словно внезапно оказался в неудобной ситуации.       — Горький кофе не помог скрасить настроение? — снова попытался он. — Может, тогда всё-таки десерт? Я знаю одну отличную кондитерскую.       — Pardonnez-moi, — театрально вздохнула Алисия, чуть запрокинув голову. — Я не ем сладкое. Даже не люблю. Но за предложение спасибо.       Котов покосился на неё, чуть прищурившись.       — А если всё-таки попробовать? — его бровь заговорщически взмыла вверх.       — Кость, — устало произнесла она, — Не до этого сейчас вот совсем.       Она наконец отвела взгляд от дороги и коротко посмотрела на него.       — Нам нужно лифтёра поймать. Галя вся на нервах.       Константин тихо присвистнул.       — Волнуешься за неё?       Алисия выдохнула — медленно, через нос, словно пытаясь выпустить вместе с воздухом лишние эмоции.       — Я волнуюсь о ней… — она на секунду задумалась, подбирая слова, и уголок губ дрогнул. — Потому что если она на нервах…       Алисия повернулась к нему и закончила уже почти философски:       — …то минус нервы у всех.

❈ ❈ ❈

      Лифтёра удалось взять почти волшебным образом — благодаря рискованной, на первый взгляд безумной идее ловить его на живца. Когда наручники наконец защёлкнулись на его запястьях, облегчённо выдохнула не только Контора ФЭС. Казалось, вместе с ними выдохнули всё МВД и ФСБ разом — как после долгого, мучительного ожидания.       Напряжение последних дней спало. В коридорах снова зазвучали голоса, оживлённые, громкие. Смех разлетался по кабинетам, отскакивал от стен — живой, настоящий, тот самый смех людей, которые только что выбрались из-под тяжёлой плиты ответственности.       — Юля, ты просто умница, — Николай шагнул к рыжей девушке и крепко обнял её.       Соколова смущённо поморщилась, прижимая ладонь к щеке.       — Да я-то чего? Это Алиса придумала. Таня меня размалевала… а потом ещё и пивом окатила.       — А кто себя в жертву принёс? — тут же возмутилась Антонова, всплеснув руками.       — Да.       — Ага.       — Ну-ну.       Переброска коротких реплик вызвала новый всплеск смеха.       Алисия, стоявшая у стола, лениво вскинула бровь.       — На то и командная работа.       — Ой, а давайте это дело отметим? — вдруг встрепенулся Тихонов, как всегда загоревшись идеей быстрее остальных.       — Неплохая мысль, — поддержал Николай Петрович, чуть улыбнувшись. — И повод есть. Команда восприняла предложение с таким энтузиазмом, будто только этого и ждала.       Кто-то уже хватал куртку, кто-то звонил кому-то, кто-то спорил, куда именно идти. В комнате стало шумно, суетливо и неожиданно по-домашнему.       Алисия наблюдала за ней всего несколько секунд — но их хватило, чтобы понять: Галя снова уходит в себя. Медленно. Упрямо. Как в омут без дна.       Стул скрипнул.       — Я сейчас.       Она поднялась резко, почти порывисто — будто если задержится ещё хоть на мгновение, скажет лишнее. Или сорвётся.       Дверь кабинета мягко закрылась за её спиной. Коридор встретил холодной тишиной и гулким эхом шагов.       У двери она на секунду замерла. Прикрыта. Как и всегда, когда Галя «работает». Алисия постучала — коротко, почти условно — и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь.       — Галиночка… — голос стал мягче, тише, будто боялся спугнуть.       Рогозина подняла голову. Медленно. С усилием, как будто выныривала из тяжёлой воды. Взгляд — уставший. Но собранный.       — Мы решили отметить закрытие дела лифтёра. Пойдём с нами?       Пауза.       Галина Николаевна задержала на ней взгляд — всего на секунду дольше обычного. Будто что-то взвешивала. Или боролась.       Папка тихо легла на стол.       — Нет, Алис. Дел много… — устало качнула головой.       Алисия едва заметно сжала губы.       — Галь… — шагнула ближе, чуть наклонившись к столу. — Кому ты рассказываешь? Ты всё подписала. И перепроверила. Дважды.       В уголке её губ мелькнула лёгкая, почти тёплая усмешка. Рогозина фыркнула — слабо, но всё же живо:       — Всё ты знаешь.       — Я же твоя подруга… — подмигнула Алисия, легко, почти по-девчоночьи.       На мгновение — крошечное — между ними вернулось что-то прежнее. Но только на мгновение. Полковник тут же стиснула зубы, нахмурилась, словно одёрнула себя. Вернула маску на место. Ровную. Холодную. Алисия это заметила. Конечно, заметила. Вздохнула — тихо, беззвучно. Но спорить не стала.       Не сейчас.       Она молча потянулась к столу, взяла чистый лист. Быстро, размашисто написала несколько слов — небрежно, но разборчиво. Секунда — и бумага уже лежала рядом с папками, как будто всегда там была.       — Если передумаешь… — она легко постучала по листу кончиком пальца, — вот адрес.       Тишина.       Алисия задержалась ещё на секунду. Хотела сказать что-то ещё — это было видно по тому, как дрогнули её губы, как чуть сильнее сжались пальцы. Но передумала.       Просто посмотрела на Галину. Дольше, чем позволяла привычная сдержанность. Глубже, чем позволяли слова. И в этом взгляде было всё — тревога, усталость, упрямая верность… и та самая любовь, которая не требует объяснений.       Она тихо развернулась и вышла. Дверь закрылась почти бесшумно. А лист на столе остался, как приглашение. И как шанс — который Галя могла либо взять… либо снова оттолкнуть.

❈ ❈ ❈

      Весна уже осторожно входила в Москву. Тёплый воздух, пахнущий влажным асфальтом и талой землёй, мягко касался лиц, и казалось — город наконец выдохнул после долгой зимы.       На открытой веранде одного из столичных ресторанов расположилась команда Федеральной Экспертной Службы. Небольшой стол был уставлен закусками, бутылками, тарелками с нарезкой. Стекло бокалов звенело, сталкиваясь в тостах. Вечер был редким — спокойным. Таким, какие у них случались нечасто.       — На самом деле… — начал Николай Петрович, слегка постукивая пальцем по ножке бокала, привлекая внимание. — У меня есть ещё один повод.       Разговоры стихли. Ребята переглянулись. Алиска чуть прищурилась. В груди неприятно шевельнулась догадка, и на секунду ей даже показалось, что зря она вообще согласилась ехать сюда.       — Я теперь не один…       Он явно собирался сказать что-то ещё. Но фраза так и повисла в воздухе.       — Простите, что омрачаю торжество. — полковничий голос прозвучал неожиданно и холодно, будто сквозняк ворвался на веранду.       Все разом обернулись. Рогозина стояла у стола — строгая, собранная, как всегда.       — Султанов звонил, — продолжила она. — Найден труп. Почерк лифтёра.       За столом раздался тяжёлый, почти синхронный вздох. Кто-то тихо выругался. Кто-то устало провёл рукой по лицу. Момент отдыха закончился. Стулья заскрипели, люди начали быстро подниматься, хватать куртки, телефоны, кошельки. Через несколько секунд шумная компания уже покидала веранду.       Работа снова звала.       Когда вокруг почти никого не осталось, Рогозина скользнула взглядом по своему заместителю.       — Отгулы возьмёшь? — бросила она, вроде бы небрежно. Но в голосе проскользнула тонкая колкость. Её взгляд — холодный, почти обиженный — задержался на нём на секунду дольше, чем следовало.       Вот так… Без предупреждения… Коля променял её. На молодую. Челюсть Рогозиной едва заметно напряглась.       И зачем ты это спросила?.. Если правду услышать страшно.       — Галя… — начал заместитель.       — Извини. Не моё дело, — резко перебила она.       И, не дав ему продолжить, развернулась и ушла. Каблуки коротко и твёрдо простучали по деревянному настилу.       Несколько секунд Николай смотрел ей вслед.       — Не думала, что ты откажешься от неё. Ты же столько лет за ней бегаешь. — женский голос прозвучал за его спиной.       Круглов резко обернулся.       — Алиса — моя дочь! — почти выкрикнул он.       Вишневская дёрнулась. То ли от его тона, то ли от имени. На секунду она даже решила, что речь идёт о ней.       — Кто-о? — протянула она недовольно.       — Дочь, — уже тише, но твёрдо повторил Круглов. — Её тоже зовут Алиса.       — Э-э, нет, Круглов, — мгновенно отреагировала Вишневская, вскинув палец. — Я Алисия.       Но тут же встрепенулась.       — Подожди… какая, к чёрту, дочь?       — Вот такая, — буркнул он, не поднимая глаз.       Николай достал из кармана сложенный листок — уже помятый, с заломами на сгибах, словно его не раз нервно разворачивали — и протянул ей. Вишневская выхватила бумагу быстрее, чем он успел передумать. Глаза пробежались по строкам. Брови мгновенно поползли вверх.       — Ты что, совсем? — она резко встряхнула листом, будто надеялась, что от этого написанное изменится. — Ты как вообще поверил в эту… филькину грамоту?       — Вишневская… — устало протянул Круглов, проводя рукой по лицу. — Это результат ДНК.       Он аккуратно забрал бумагу обратно, будто, несмотря на сомнения, всё ещё придавал ей значение. Сложил — тщательно, почти машинально — и убрал в карман.       Алиска скрестила руки на груди, чуть наклонив голову.       — А тебе ли не знать, как сейчас такие «результаты» делаются? — в голосе прозвучала язвительная мягкость. — Подделать можно всё, было бы желание.       Круглов нахмурился.       — Ей-то это зачем?       — Втереться в доверие… не? — пожала плечами Вишневская. — Женить на себе. Или хотя бы закрепиться рядом.       — Ерунду несёшь, — раздражённо отмахнулся он, но без прежней уверенности. — Я ей в отцы гожусь.       — На вкус и цвет… — хмыкнула она, едва заметно усмехнувшись. — Рогозина, между прочим, младше тебя на десять лет.       — На десять, а не на двадцать, — тут же отозвался он, словно это действительно что-то меняло.       — Суть дела не меняет, Круглов, — спокойно отрезала Алисия.       Повисла пауза.       Мужчина тяжело выдохнул.       — Алис… поговори с ней. — Голос стал тише, почти просительным. — Скажи ей, что это моя дочь. Галя меня к себе не подпускает. Вообще. Слова сказать не даёт.       Вишневская посмотрела на него долгим, внимательным взглядом — тем самым, которым обычно препарировала не улики, а людей.       — Коля… — медленно начала она. — Ты просто фантастический идиот.       Майор даже не попытался возразить.       — Если она у нас вся такая непробиваемая, — продолжила Алисия, делая шаг ближе, — то ты берёшь и прижимаешь её к стене. В прямом смысле. И объясняешь. Чётко. Без вот этого твоего… — она неопределённо махнула рукой, — страдальческого молчания.       Устало усмехнулся.       — Если ты, конечно, всё ещё хочешь быть с этой женщиной.       — Хочу, — ответил он сразу. Без паузы. Без сомнений.       И это прозвучало куда серьёзнее любых признаний.       — Мне казалось, лёд тронулся… — тише добавил он. — Галя начала… открываться. Потихоньку. А тут эта… «дочь»… — слово он выдохнул с таким раздражением, будто оно само по себе было оскорблением.       Николай Петрович провёл рукой по затылку, нервно.       — Она приходила ко мне. Видимо, поговорить хотела. А эта… дверь открыла. И я… из душа… — он зажмурился на секунду. — Мне даже думать страшно, что она себе напридумывала.       Майорша медленно закрыла глаза и с тихим стоном ударила себя ладонью по лбу.       — Не, ты не идиот… ты хуже, — пробормотала женщина.       Промолчал.       — Прижать её к стене надо было ещё утром. На парковке. До того, как она решила выйти замуж за другого идиота, — добавила Вишневская, уже почти беззлобно, но с явным раздражением.       Круглов поднял на неё взгляд.       — Я помню… — задумчиво произнёс он. — Как ты обещала скинуть меня с лестницы, если я ещё раз к Гале подойду. Что изменилось?       Алиска прищурилась, потом вдруг усмехнулась — коротко, чуть хищно.       — Ты сам сказал, что лёд тронулся. Значит… — она чуть наклонила голову, внимательно, почти с насмешливой проницательностью вглядываясь в него, — Значит, можно ускорить процесс.       Николай Петрович напрягся почти незаметно, но достаточно, чтобы это выдало его настороженность.       — Алис… — он чуть прищурился, — я сказал про изменения в её поведении до того, как ты предложила прижать её к стене… — голос стал ниже. — Что происходит?       Вишневская выдержала паузу. Короткую, но выразительную. Затем неспешно расправила плечи, будто собиралась не оправдываться, а выносить приговор.       — Происходит то, что два взрослых человека почти год не могут поговорить друг с другом.       Она чуть склонила голову набок.       — Всё обижаются друг на друга.       Николай отвёл взгляд на секунду, но промолчал.       — Так вот, — продолжила она мягче, но от этого только опаснее, — Если они сами не способны сделать шаг… кому-то же нужно дать волшебный пинок. — и усмехнулась — коротко, с оттенком самодовольства.       Круглов медленно покачал головой, возвращая на неё взгляд.       — Ой, темнишь ты что-то, Вишневская… — протянул он с подозрением. — Причём очень.       — Какой же ты мнительный, — невозмутимо отозвалась она, пожав плечами.       Но глаза её выдали. Там уже что-то было придумано.       Майор тяжело выдохнул, словно отодвигая эту тему хотя бы на время.       — Ладно. Поехали. А то нас в угол поставят за опоздание.

❈ ❈ ❈

      Николай Петрович был настроен почти пугающе решительно.       Хватит.       Хватит этих побегов, ледяных взглядов и разговоров исключительно о работе, будто между ними никогда ничего не было. Будто он не держал её на руках, не сидел ночами у её постели, не сходил с ума от страха потерять.       Совет Алисии засел в голове намертво.       Прижми её к стенке.       И майор собирался это сделать. Правда, сама Рогозина словно чувствовала его намерения заранее. Стоило ему приблизиться — ускользала. Стоило заговорить — переводила всё на дело. Новое убийство, отчёты, экспертизы, ориентировки. Ни одного лишнего слова. Ни одного шанса. С каждым часом это начинало сводить его с ума.       А сверху, будто мало было проблем, на голову свалилась новообретённая «дочь», внезапно решившая, что хочет «пойти по стопам отца».       Николай согласился нехотя. Скорее из отчаяния. Может быть, если Галя увидит всё своими глазами, наконец перестанет смотреть на него так, будто он предал её.       — Это ты меня сейчас познакомишь с ней? — девушка с интересом оглядела просторный коридор ФЭС, современное оборудование, стеклянные стены.       — Да, — коротко ответил Круглов. Голос прозвучал устало.       Жалюзи в кабинете были закрыты, скрывая происходящее внутри. Круглов задержал руку на ручке двери всего на секунду — словно собирался с духом — и открыл.       — Галь, можно?       Из кабинета донёсся спокойный, ровный голос:       — Давай, Алис, на задержание. — И лишь затем Рогозина подняла взгляд на заместителя. — Заходи.       Вишневская, уже натягивая куртку на ходу, коротко кивнула и выскочила наружу почти ураганом. И тут же со всего маху врезалась в кого-то в коридоре.       — Ау… — прошипела она, потирая лоб.       — Извините, — смущённо пробормотали в ответ.       Потом пауза. И внезапно — гораздо оживлённее:       — Ой… Вы же Алиса? Моя тёзка. Папа рассказывал про ва…       — Я Алисия, — невозмутимо перебила майорша, смерив девушку быстрым взглядом. — А Алиса — для друзей. Но вам это можно не запоминать.       И, не дожидаясь ответа, Вишневская легко обошла девушку плечом, удаляясь по коридору так уверенно, будто только что выиграла маленькую войну.       А за её спиной повисла неловкая тишина.       В кабинете повисло напряжение — плотное, почти осязаемое. Оно расползалось по воздуху, цеплялось за края стола, за стекло мониторов, за плечи людей, заставляя дышать осторожнее.       Галина Николаевна сидела неподвижно, сцепив пальцы в замок. Только взгляд — холодный, слишком внимательный — выдавал внутреннее раздражение.       — Что? — ровно произнесла она, не сводя глаз с документов. — Настолько друг без друга жить не можете, что ты уже и сюда её притащил?       Фраза прозвучала будто небрежно, вскользь. Почти шутка. Но Николай слишком хорошо её знал. За этой ледяной интонацией скрывалось совсем другое. Ревность. Колючая, злая, тщательно спрятанная под полковничьим хладнокровием. Медленно выдохнул.       — Галь, дай мне объя…       — Испытательный срок — сорок дней, — перебила она, даже не позволив закончить. — И возиться с ней будешь сам.       Круглов почувствовал, как сводит челюсть. Зубы скрипнули так, что, казалось, звук должен был разнестись по всему кабинету.       Она снова уходила. Закрывалась. Отталкивала.       И всё же сегодня в нём теплилась почти болезненная надежда. Рогозина останется допоздна — как всегда, когда дело заходило слишком далеко. А значит, будет вечер. Пустые коридоры. Тишина Конторы. И, возможно, разговор, от которого она больше не сможет сбежать.       Задержал на ней взгляд ещё на секунду дольше положенного и молча вышел. В коридоре дочь тут же вскинула на него возмущённые глаза.       — Эта Алисия — вообще… — начала она с ходу. — Нормально разговаривать умеет?       Николай невольно хмыкнул.       — Я бы удивился, если бы она с тобой начала общаться с первой минуты. У Вишневской характер… специфический.       — Да ну её, — отмахнулась девушка. — Не одна же она здесь работает. Есть и более адекватные люди.       Договорить она не успела. Дверь кабинета резко распахнулась.       — Зайдите ко мне, товарищ стажёр. — полковничий тон ударил по коридору, как щелчок кнута.       Девушка мгновенно вытянулась, будто инстинктивно почувствовав силу этого голоса. Сглотнула. Неуверенно кивнула.       — Да… конечно.       И прошла внутрь почти на цыпочках.       Рогозина задержалась в дверях лишь на миг. Скользнула по Круглову взглядом — холодным, острым, слишком спокойным. И скрылась за дверью, оставив Николая стоять посреди коридора с тяжёлым ощущением, будто его только что намеренно выставили за границу чужой территории.

❈ ❈ ❈

      Николай Петрович хмыкнул и направился в лабораторию, на ходу накидывая халат на плечи.       Коридоры ФЭС привычно гудели техникой, голосами и чужой усталостью. Где-то звонил телефон, мигали мониторы, пахло крепким кофе и химическими реагентами — всем тем, что давно стало для них вторым домом.       Он толкнул дверь лаборатории.       — Вань, ну что у тебя? — нетерпеливо бросил майор.       Тихонов, ссутулившийся над компьютером, даже не сразу поднял голову. Свет от мониторов резал его бледное лицо, подчёркивая тени под глазами.       — А вот. — хакер протянул распечатку. — Врач-игроман за деньги подменял младенцев. Профессиональная нищенка купила ребёнка. Её ребёнок погиб и она решила «купить» нового. Подменила своего мертвого младенца на чужого. Убитая горем мать не поверила… А результат ДНК сделали в этой шарашкиной конторе… и подтверждающий и опровергающих тест ДНК… — Иван скривился. — За деньги, разумеется.       Круглов пробежался глазами по строчкам. Бровь едва заметно дёрнулась.       — Надо же… и здесь делали тест, — многозначительно протянул он.       Тихонов наконец поднял взгляд.       — Николай Петрович, вы мне сейчас не доверяете?       — Да не в этом дело, — устало выдохнул майор, потирая переносицу. — Слухов не хотелось.       Иван сипло усмехнулся.       — Да они и так расползлись дальше, чем надо.       Круглов поморщился. Слухи в Конторе жили собственной жизнью. Особенно те, что касались начальства. Он молчал несколько секунд, потом всё-таки полез во внутренний карман куртки. Пальцы коснулись маленьких герметичных пакетов. Образцы. На всякий случай. Потому что, как бы он ни пытался отмахнуться от происходящего, сомнение всё равно сидело внутри занозой. Николай слишком хорошо помнил свою бурную молодость, случайные связи, бессмысленные ночи и женщин, имён которых порой даже не пытался запоминать. И мысль о том, что одна из этих историй могла однажды постучаться к нему в дверь взрослой дочерью, не казалась уже совсем невозможной.       — Вань, переделаешь? — коротко спросил он.       Тихонов пожал плечами.       — Легко.       Майор доверял ему: Иван не был человеком с улицы. Не был заинтересован в подменах, интригах или дешёвых спектаклях.       В лаборатории стало тихо. Только системный блок монотонно шумел да клавиши щёлкали под пальцами Тихонова.       Круглов стоял рядом, упершись ладонями в край стола, и смотрел в экран так напряжённо, будто от этих цифр зависела вся его жизнь. Хотя, возможно, в каком-то смысле так и было.       Наконец Иван откинулся на спинку кресла.       — Ну вот, — сообщил он, когда на мониторе высветились результаты. — Совпадение семьдесят процентов.       Николай Петрович нахмурился.       — И что это значит?       — Это значит, — Тихонов ткнул пальцем в экран, — что ДНК принадлежит близкой родственнице. Но не дочери.       На мгновение Круглов застыл. А потом всё вдруг сложилось.       Тётя Липа. Её бесконечные разговоры о семье. О том, что «пора уже остепениться». О внуках. О приличной женщине рядом. И её слишком уж подозрительная вовлечённость в эту историю.       Николай медленно провёл ладонью по лицу и коротко выдохнул.       Неужели девчонка действительно просто влюбилась?       По-молодому. Глупо. Отчаянно. От этой мысли почему-то стало одновременно и смешно, и неловко.       — Спасибо, Вань, — тихо произнёс он.       — Да не за что, — буркнул тот, уже возвращаясь к компьютеру.       А Круглов впервые за последние дни почувствовал, как отпускает внутреннее напряжение. Медленно. Неохотно. Но отпускает.       Никаких детей у него всё-таки не было.

❈ ❈ ❈

      Дверь кабинета закрылась мягко, почти бесшумно, но для девушки этот звук прозвучал как щелчок затвора.       Галина Николаевна не предложила сесть сразу. Стояла у стола, просматривая какие-то бумаги, будто появление стажёра вовсе не заслуживало её полного внимания. И только спустя несколько секунд подняла взгляд. Спокойный. Холодный. Из тех, под которыми люди начинали нервничать даже без причины.       — Значит, хотите работать в ФЭС?       — Да.       — Почему?       Вопрос прозвучал резко. Без привычной вежливой мишуры. Девушка чуть замялась.       — Потому что… это важно. Настоящая работа. Не бумажки перекладывать.       — Мм.       Галина медленно опустилась в кресло и откинулась на спинку, продолжая изучать её так внимательно, словно перед ней сидел не человек, а потенциальная ошибка в системе.       — Вы решили вместе с майором Кругловым?       — Да, — тут же кивнула Алиса. — Правда, я только учусь… но хотела бы увидеть всё в реальности. Понять, как это работает.       Рогозина долго молчала. Слишком долго. Где-то за стеной глухо хлопнула дверь. Прозвенел телефон. Жизнь Конторы текла своим чередом, но внутри кабинета время будто застыло.       — Работа в ФЭС, — наконец произнесла Галина Николаевна, — это не красивая форма и не героизм.       Говорила спокойно. Почти тихо. Но каждое слово ложилось тяжёлым металлом.       — Это трупы в три часа ночи. Кровь под ногтями. Недосып длиной в годы. Это когда тебе звонят под утро — и ты уже заранее знаешь, что ничего хорошего не услышишь.       Алиса невольно выпрямилась.       Начальница смотрела прямо на неё. Без агрессии. Без давления. Но было в её взгляде что-то такое, от чего внутри начинало неприятно холодеть.       — Это панические атаки, которые ты учишься скрывать. Это привычка не спать нормально. Не есть нормально. Не жить нормально.       Пауза.       — И самое страшное… — Галина чуть отвела взгляд, будто на мгновение сказала больше, чем собиралась, — однажды тебе начинает казаться, что иначе ты уже не умеешь.       Тишина после этих слов стала почти осязаемой.       Девушка сглотнула. На секунду в ней мелькнула растерянность — короткая, человеческая. Но почти сразу Алиса вскинула подбородок, будто защищаясь собственной дерзостью.       — Что нас не убивает — делает сильнее? — в голосе прозвучало упрямое превосходство молодости.       Губы Рогозиной едва заметно дрогнули. Не улыбка. Скорее тень усталости.       — Иногда, — тихо произнесла она, — оно просто ломает. А ты учишься ходить с трещинами.       После этого она снова стала холодной. Непроницаемой.       — Идите.       Алиса поднялась слишком быстро, едва не задев стул. Уже у двери она обернулась — всего на мгновение. И тогда впервые посмотрела на Галину Николаевну не как на строгую начальницу.       А как на женщину.       Красивую той тяжёлой, взрослой красотой, которая не просит внимания, но всё равно притягивает взгляд. Сдержанную. Опасную. Уставшую. Теперь становилось понятно, почему Круглов смотрел на неё так, словно весь остальной мир давно потерял очертания. И почему тягаться с этим было бессмысленно. Одни только её серо-голубые глаза стоили проигранной войны.       У Алисы вдруг неприятно кольнуло внутри осознание: с этой женщиной невозможно соревноваться. Не потому что она лучше. А потому что Николай уже давно принадлежал ей — целиком, даже если сама Рогозина отчаянно делала вид, будто этого не замечает.       Дверь закрылась.       Галина Николаевна медленно откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза.       Господи.       Как же она ненавидела себя за ту слабость, что позволила проснуться после похищения. За мысли о нём. За то, как по ночам Николай прижимал её к себе — крепко, почти болезненно, словно боялся отпустить хотя бы на секунду. За его ладони в её волосах. За этот взгляд. За надежду, которой не должно было существовать.

❈ ❈ ❈

      — Поверить не могу… — Алиса медленно покачала головой, всё ещё глядя вслед женщине, которую конвой выводил из зала. — Её посадили за то, что она… спасая своего подменённого ребёнка, убила ту, что украла её жизнь. Это же… немыслимо.       Николай Круглов пожал плечами, хотя в голосе не было ни равнодушия, ни жёсткости — только та усталая трезвость, которой со временем заражаются все, кто слишком долго работает рядом со смертью и человеческим отчаянием.       — Для закона она — убийца. Как бы несправедливо это ни звучало — это факт. Закон суров… но это закон.       Алиса горько усмехнулась.       — Может, зря я всё-таки решила идти в следователи?..       Майор уже собирался ответить, но краем глаза уловил движение сбоку. Из кабинета выходила Галина Рогозина. Высокая, собранная, с привычно непроницаемым выражением лица. Будто между ними никогда не было бессонных ночей, тяжёлых разговоров и тех редких минут, когда маски всё-таки падали. И в этот момент внутри Николая болезненно шевельнулась старая, почти мальчишеская обида. За её холодность. За вечную невозможность достучаться. За то, что она снова предпочла молчание — разговору. Он резко притянул Алису ближе, обнимая за талию.       — Идём.       И повёл её к выходу. Плавно. Нарочито спокойно. Только рука, скользнувшая чуть ниже положенного, выдавала: этот жест был адресован вовсе не девушке рядом.       Рогозина как раз направлялась к Ивану за последним протоколом, когда остановилась на полушаге. Обернулась. И увидела. Лицо её дрогнуло мгновенно — едва заметно для всех остальных, но для Круглова этого хватило. Словно кто-то резко полоснул по идеально натянутой струне. В серо-голубых глазах вспыхнуло что-то болезненное, почти злое. Не ревность даже — хуже. То чувство, которое появляется, когда человек внезапно понимает: удар всё-таки достиг цели.       Но длилось это лишь секунду.       Рогозина медленно выпрямилась, возвращая лицу привычное ледяное спокойствие. Забрала документы резче, чем обычно. Вернувшись в кабинет, быстро пролистала протокол, поставила подпись размашистым движением и вложила бумаги в папку с такой аккуратностью, словно пыталась удержать этим порядком собственные эмоции. Потом поднялась. Накинула пальто. Несколько секунд стояла неподвижно, глядя в тёмное окно, где отражался только холодный свет кабинета и её усталое лицо. А затем вышла.       Двери ФЭС разъехались с тихим шорохом.       Вечер встретил сыростью и ветром. И именно тогда она увидела его. Знакомый силуэт на крыльце.       Майор Круглов стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы пальто, ссутулившись сильнее обычного. Сигареты в пальцах не было — редкость, когда он действительно нервничал.       Рогозина замерла.       Первым, почти инстинктивным желанием было развернуться. Уйти обратно. Спрятаться за рабочими бумагами, отчётами, допросами — за чем угодно, лишь бы снова не смотреть ему в глаза.       Она даже сделала едва заметное движение назад. Но не смогла, потому что устала убегать от него сильнее, чем устала бороться с собой. Рогозина медленно выдохнула и всё-таки вышла наружу.       Холодный вечерний воздух коснулся лица, приводя мысли в порядок лишь внешне.       Внутри же всё по-прежнему опасно трещало по швам.

❈ ❈ ❈

      Николай Петрович молча вывел девушку из здания.       Вечерний воздух ударил прохладой, пахло мокрым асфальтом и бензином. За спиной тяжело закрылись двери ФЭС — словно отрезая всё, что происходило внутри, вместе с чужими судьбами, допросами и неуместными чувствами.       Несколько секунд Круглов шёл молча. Челюсть была напряжена так сильно, будто он сдерживал не слова — что-то гораздо опаснее. Потом резко остановился.       Алиса едва не врезалась в него. Медленно повернулся. В глазах уже не было ни привычной иронии, ни той тёплой снисходительности, с которой он ещё недавно называл её дочерью. Только усталость. И разочарование.       — Твой обман, «доча», я прощаю, — произнёс он негромко, но каждое слово прозвучало жёстко, как удар. — И очень надеюсь больше никогда тебя не увидеть.       Девушка побледнела. А Круглов усмехнулся — коротко, пусто, без малейшего веселья.       — Прощай.       Развернулся раньше, чем она успела что-то ответить. И пошёл обратно к зданию, не оборачиваясь. Только внутри всё неприятно саднило, потому что злость на Алису была лишь вершиной того, что сейчас медленно разъедало его изнутри. И он слишком хорошо понимал: на самом деле хотел причинить боль совсем другому человеку.       Николай Круглов уже собирался уйти, когда за спиной прозвучал её сорвавшийся голос:       — Как же так?.. Я же люблю тебя… а ты…       Замер. Медленно прикрыл глаза, будто от внезапной усталости, а потом тяжело выдохнул и обернулся.       — Девочка, не разбрасывайся такими словами, — произнёс он тихо, но жёстко. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.       Алиса вскинула подбородок упрямо, почти отчаянно.       — Нет, знаю! — голос её дрогнул. — Это ты ничего не видишь! Зациклился на своей Снежной Королеве, а она даже не смотрит в твою сторону! Да очнись ты наконец! Ты ей не нужен!       Последние слова прозвучали почти зло — слишком громко, слишком болезненно. Круглов дёрнулся так, словно его ударили. На мгновение в глазах мелькнуло что-то опасное. Но злость исчезла почти сразу, уступая место усталости. Глубокой. Старой. Смотрел на неё долго, молча. Потом невесело усмехнулся краем губ.       — А вот тут ты ошибаешься больше всего.       Алиса растерянно нахмурилась. Николай медленно подошёл ближе.       — Знаешь, почему ты никогда не поймёшь, что между мной и Рогозиной? — голос его стал тихим, почти спокойным.       Николай Петрович покачал головой.       — Любовь — это годами оставаться возле человека, даже если он не умеет любить правильно. Даже если молчит. Даже если отталкивает тебя так, что кости трещат.       В глазах Алисы блеснули слёзы.       — Но я бы любила тебя…       Круглов горько усмехнулся.       — Нет. Ты бы любила то, каким придумала меня у себя в голове.       Отступил на шаг.       — А её… — голос предательски сел, — её я знаю настоящей.       Несколько секунд между ними стояла тишина. Тяжёлая. Неловкая. Та, в которой слишком много несказанного и слишком мало сил делать вид, будто всё давно прошло.       Потом Николай Петрович отвернулся.       — Иди домой, Алиса, — устало произнёс он.       Девушка дёрнулась, словно её ударили.       — Чем она лучше меня?! — выкрикнула отчаянно, срываясь почти на истерику. В голосе не было любви. Только обида. Желание победить. Доказать.       Круглов медленно поднял на неё взгляд. И впервые за всё это время посмотрел по-настоящему холодно.       С секунду молчал, будто подбирал слова, которые не ранят слишком сильно.       Но таких слов не существовало. Потом снова посмотрел на неё. Спокойно. Тяжело. И как-то бесконечно честно.       — Она не лучше, — произнёс тихо Николай Петрович.       И Алиса почти задержала дыхание. Но следующая фраза разрезала всё внутри.       — Она — моя.       Девушка вскинула подбородок — упрямо, почти по-детски, — но в глазах уже читалось понимание собственного поражения. Не сказав больше ни слова, она быстро сбежала вниз по ступеням, растворяясь в сыром вечернем воздухе.       Минуты тянулись медленно.       Холодный ветер гулял по ступеням, трепал полы пальто, приносил запах сырого асфальта и далёкого дождя.       А потом за спиной раздался знакомый голос:       — До свидания, товарищ майор.       Галина Николаевна даже не остановилась, проходя мимо него так, словно между ними не существовало ничего, кроме служебных удостоверений и бесконечных отчётов.       — Я поговорить хотел с тобой.       — Не располагаю временем, — бросила она сухо, ускоряя шаг. Слишком быстро. Слишком очевидно убегая.       Что-то внутри Круглова оборвалось окончательно. Он резко развернулся и в несколько шагов догнал её.       — Галя…       Рогозина инстинктивно отшатнулась, но он оказался быстрее. Ладонь легла на её талию, крепко притягивая к себе. Пальцы впились в ткань пальто.       — Ты что?! Отпусти меня немедленно. — в её голосе вспыхнуло не столько возмущение, сколько испуг от собственной реакции на него.       Николай только сильнее сжал пальцы. Слишком долго молчал. Слишком долго позволял ей уходить. Наклонился резко, почти отчаянно. И в следующую секунду его губы накрыли её. Поцелуй вышел злым. Горьким. Скопившим в себе месяцы недосказанности, ревности, бессонных ночей и взаимного упрямства.       Галя дёрнулась. Рука мгновенно взметнулась вверх, ударить его по щеке, но Круглов перехватил её запястье прежде, чем удар достиг цели. И только глубже втянул её в этот безумный, почти болезненный поцелуй. Она ещё пыталась сопротивляться. Пыталась сохранить остатки гордости, здравого смысла, своей бесконечной выдержки.       Но всё это рушилось слишком быстро, потому что его губы были всё теми же. До дрожи знакомыми. До невозможности родными. Ноги предательски ослабли, и Рогозина едва удержалась на месте, невольно вцепившись пальцами в его плечо.       Круглов почувствовал это сразу. И на секунду замер. Будто сам не верил, что она всё-таки перестала отталкивать его.       Майор нехотя отстранился, тяжело переводя дыхание. Но не отпустил. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — рваное, горячее, слишком сбивчивое для двух людей, привыкших годами держать себя под контролем.       Несколько секунд никто из них не говорил. Только ветер шевелил полы пальто Рогозиной да где-то вдалеке шумел ночной город.       Потом Коля тихо произнёс:       — Эта девочка… разыграла спектакль. Притворялась моей дочерью.       Галина Рогозина резко подняла на него взгляд. Серо-голубые глаза расширились — впервые за долгое время так открыто, почти беззащитно.       — Что?..       — Я не изменял тебе, Галя, — голос его прозвучал хрипло, устало. — Иван сделал экспертизу. Она доказала, что Алиса мне никто. Просто девчонка, которая решила… что хочет выйти за меня замуж.       На последних словах он даже усмехнулся — коротко и горько. Будто сам до конца не верил в абсурдность произошедшего.       Полковник молчала. И заместитель видел, как внутри неё рушится что-то огромное, тяжёлое, мучившее её все эти дни. Напряжение. Обида. Ревность, в которой она никогда бы не призналась даже самой себе.       Он осторожно коснулся пальцами её щеки.       Женщина смотрела на него так внимательно, словно пыталась отыскать в лице хоть тень лжи. Но не находила. И от этого становилось ещё тяжелее.       Николай Петрович медленно провёл большим пальцем по её щеке. Так бережно, будто прикасался к чему-то давно утраченному.       — Галь…       Его губы снова накрыли её — уже иначе. Не с той злостью и отчаянием, как несколько минут назад. Теперь в поцелуе было что-то опасно нежное. Почти беззащитное. Медленно. Бережно. До дрожи нежно.       И Галина Николаевна ответила почти сразу, потому что слишком долго запрещала себе это.       Его ладонь скользнула по её спине, прижимая ближе, и он едва слышно выдохнул ей в губы:       — У меня нет никого, кроме тебя.       И в этих словах было столько усталой, выстраданной правды, что у Галины Николаевны на мгновение просто не осталось сил снова спрятаться за привычным холодом.