Глава 12. Часть 1. Попытка всё исправить

      Москва размазывалась за стеклом машины тусклыми огнями, мокрым асфальтом и бесконечными потоками чужих жизней, а Галина Николаевна мчалась сквозь этот вечер, почти не различая дороги.       Пальцы судорожно сжимали руль.       Губы всё ещё горели. Горели так, будто его поцелуй остался на коже настоящим ожогом — дерзким, невозможным, выбивающим воздух из лёгких. И ладонь, которой она всё-таки ударила Круглова по лицу, тоже жгло. Словно тело не понимало, что именно сделало: оттолкнуло его… или предало само себя.       Но хуже всего было не это.       Горело всё.       Запястья — воспалённые, тонкие, ещё не до конца зажившие после верёвок. Она поморщилась, вспомнив, как Николай всё же перехватил её руки, удержал, несмотря на сопротивление. Осторожно — и всё равно слишком сильно для её измотанного тела. И это прикосновение теперь будто осталось под кожей.       Горела спина, к которой он прижимал свои ладони. Горела шея, куда сорвалось его сбивчивое дыхание. Горела грудь — от того, как отчаянно, почти болезненно, хотелось обратно.       К нему.       Эта мысль ударила так внезапно, что Рогозина резко втянула воздух сквозь зубы.       Вернуться хотелось почти смертельно. Хотелось снова оказаться в его руках — сильных, упрямых, невозможных. Чтобы он опять прижал её к себе так, будто никому и никогда больше не отдаст. Чтобы гладил её по волосам своим невозможным спокойствием. Чтобы тихо, хрипло выдохнул в висок её имя — «Галя» — так, как умел только он.       И именно это пугало сильнее всего, потому что она почти сдалась. Там, на крыльце ФЭС. В тот короткий миг между злостью и поцелуем. Между сопротивлением и тем, как её пальцы сами вцепились в ткань его рубашки.       Почти.       Галина резко затормозила на светофоре, уткнувшись лбом в холодный руль.       — Боже… — сорвалось едва слышно.       Сердце колотилось тяжело, рвано, будто пыталось выломать рёбра изнутри.       Научилась жить без тепла, без нежности, без права быть слабой. Научилась засыпать в пустой квартире. Научилась не ждать.       А потом появился Круглов — и одним взглядом, одним прикосновением снова превратил всё это в пепел.       И самое страшное — Галя уже не была уверена, что хочет спасаться.       Она влетела в квартиру почти бегом, захлопнув за собой дверь с такой силой, что та глухо дрогнула. Лишь спустя несколько секунд Галина заметила, что в прихожей горит свет.       Сердце неприятно сжалось.       Чёрт…       Она совсем забыла, что после её необдуманного согласия Борис выпросил ключи от квартиры. Тогда это казалось мелочью, которой можно было не придавать значения. Теперь же собственный дом переставал быть местом, где можно было остаться наедине с собой.       — О, моя невестушка…       Его голос лениво разлился по квартире, липкий, навязчивый, и мгновенно коснулся натянутых до предела нервов.       Галина медленно прикрыла глаза.       Рогозина… Какая же ты дура…       Согласившись тогда назло Николаю, она словно собственноручно открыла дверь в клетку. С того самого дня Селиванов не оставлял ей ни шага свободного пространства. Возникал рядом слишком часто, касался без спроса, смотрел так, будто она уже принадлежала ему. Незаметно, почти исподволь, он начал переступать границы, которые она всегда так отчаянно оберегала.       И с каждым днём ей становилось тяжелее дышать.       Она медленно открыла глаза и натянула привычную служебную улыбку — ту самую, за которой давно научилась прятать всё, что чувствовала на самом деле.       — Привет, Борь.       Он подошёл вплотную.       — Соскучился.       Не спрашивая разрешения, его ладони легли ей на талию.       Галина вздрогнула всем телом.       Реакция была мгновенной, почти инстинктивной. Она упёрлась ладонями ему в грудь, увеличивая между ними расстояние.       Совсем немного.       Но хотя бы настолько, чтобы снова вдохнуть.       — Я… хочу в душ, — негромко произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Борис несколько секунд смотрел ей в лицо, затем уголки его губ медленно поползли вверх.       — Жду.       Селиванов усмехнулся уголком губ, не уловив трещины в её состоянии. Или не захотев уловить.       Одно короткое слово. И от него вдруг стало душно. Но отчего-то именно оно заставило Галину почувствовать, как по позвоночнику медленно пробежал холод.       Не ответив, она развернулась и почти поспешно скрылась за дверью ванной комнаты.       Щёлкнул замок.       Только тогда она смогла выдохнуть.       Руки дрожали.       Она медленно подошла к зеркалу и замерла, увидев своё отражение: растрёпанные волосы. Потемневший взгляд. Горящие губы.       Сердце сжалось так резко, что пришлось вцепиться пальцами в край раковины.       — Боже… — сорвалось шёпотом.       Вода ударила по плечам горячими струями, но легче не стало.       Галина стояла под душем неподвижно, упершись ладонями в холодный кафель, и чувствовала, как вместе с водой по коже скользит усталость — липкая, вязкая, въевшаяся куда-то глубоко под рёбра.       Только вот смыть её не получалось.       Как и его.       Николай всё ещё был слишком близко. В памяти. В дыхании. В собственном теле.       Галя зажмурилась, но стало только хуже.       Вот он резко прижимает её к себе. Вот злится. Вот хрипло требует выслушать. Вот целует так, будто за эти годы накопил в себе слишком много невысказанного.       И ведь она ответила. Господи… ответила же.       Пальцы судорожно сжались на кафеле.       Рогозина медленно сползла вниз по стене, позволяя воде стекать по волосам, по лицу, по шее. Дышать становилось тяжело.       Потому что впервые за долгое время кто-то сумел разрушить её контроль.       Не аккуратно. Не постепенно.       С мясом.       И самое унизительное — ей этого хотелось. Хотелось, чтобы он снова смотрел на неё этим своим невозможным взглядом. Чтобы не отпускал. Чтобы продолжал злиться, спорить, ломать её броню — лишь бы только не уходил.       А вместо этого в соседней комнате её ждал Борис. Спокойный. Уверенный. Удобный. Человек, за которого она сама согласилась выйти.       Мысль об этом вызвала почти физическую тошноту.       Галя резко выключила воду и замерла в тишине.       Капли медленно стекали по коже.       За дверью квартиры приглушённо работал телевизор. Селиванов был здесь. В её доме. В её жизни.       И вдруг Рогозина с болезненной ясностью поняла: она не хочет, чтобы он к ней прикасался.       Вообще. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       От этого осознания внутри всё похолодело. Потому что тогда придётся признать и другое.       Она так и не смогла избавиться от майора.       Не отпустила. Не пережила. Не выжгла.       Даже выйдя замуж, она не смогла заглушить эти чувства. Лишь сделала несчастными сразу двоих. Хотя со временем начала привыкать к Славе, уважать его, принимать его заботу и почти поверила, что однажды сможет полюбить.       Но это оказалось лишь иллюзией.       Одного поцелуя Николая хватило, чтобы она рассыпалась на части.       Все чувства, которые Галина столько лет хоронила в себе, вернулись разом, вонзаясь в сердце сотнями невидимых стрел. И стало страшно от осознания: она никогда не переставала любить его.       Все эти годы он жил в ней — тихо, глубоко, под слоями гордости, боли, чужих фамилий и попыток начать заново.       Галина медленно поднесла дрожащую руку к губам — они всё ещё помнили его поцелуй.       За дверью послышались шаги.       — Галь? — голос Бориса прозвучал ближе. — Ты там не утонула?       Она резко выпрямилась, будто пойманная на чём-то постыдном.       — Сейчас выйду, — отозвалась хрипло.       И посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Испуганная. Уставшая. Живая.       Женщина напротив больше не была похожа на ту ледяную Рогозину, которой удавалось держать мир на расстоянии.       И именно это пугало её сильнее всего.       Накинув халат, Галина медленно вышла из ванной.       Горячая вода не помогла. Она не смыла ни липкого ощущения чужих рук на запястьях, ни воспоминаний о подвале, ни страха, который, казалось, навсегда поселился где-то под кожей. Полотенце давно впитало влагу с волос, но внутри всё ещё было холодно.       Пальцы дрогнули на ручке.       Щёлкнул замок.       Она вышла в полумрак квартиры — влажная после душа, уставшая, опустошённая. Волосы прилипали к шее, кожа всё ещё хранила тепло воды, но внутри было холодно.       Селиванов оказался рядом почти мгновенно, будто ждал под дверью.       Его руки уверенно сомкнулись на её талии, притягивая к себе, а губы тут же скользнули к шее — настойчиво, жадно, по-хозяйски.       Галина Николаевна вздрогнула всем телом. Перед глазами ослепительной вспышкой возник другой полумрак — чужие руки. Верёвки, впившиеся в запястья. Тяжёлое дыхание за спиной. Безысходность.       Запястья будто вспыхнули огнём, хотя на них давно не было верёвок. Кожа помнила. Тело помнило. Оно отреагировало раньше сознания — плечи напряглись, дыхание сорвалось, пальцы невольно сжались в кулаки.       — Боря… я не хочу.       Голос прозвучал тихо. Слишком тихо для человека, который привык отдавать приказы.       Но в этих словах была правда. Голая, болезненная.       Селиванов только крепче прижал её к себе.       — А я хочу тебя.       Фраза прозвучала почти ласково. И именно поэтому внутри всё похолодело, потому что он опять не услышал. Не почувствовал. Не остановился.       Его ладони уже скользили по спине, по влажной ткани халата, задирая её, пробираясь к нежной оголенной кожи, уверенные в своём праве. Будто её отказ — просто женская слабость, которую нужно переждать.       Галина застыла.              В груди начала подниматься паника — медленная, липкая. Она вдруг слишком ясно вспомнила Колю. Как он замер утром, стоило ей только прошептать:       Не трогай.       Как сразу отступил. Как смотрел — тревожно, осторожно, будто боялся причинить ещё больше боли.       И контраст оказался невыносимым.       Сердце сорвалось в бешеный ритм, с такой силой ударяясь о рёбра, что стало трудно дышать. Каждое его прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри почти животным ужасом. Слишком близко. Слишком неожиданно. Без её согласия. Словно в одно мгновение исчезли стены собственной квартиры, а вместе с ними — ощущение безопасности. Будто она вновь превратилась в беспомощную куклу в чужих руках, которой остаётся лишь терпеть чужую волю.       Перед глазами болезненно вспыхнули обрывки недавнего кошмара: грубые верёвки, впивающиеся в запястья, тяжёлое мужское дыхание совсем рядом, невозможность вырваться. Тело помнило лучше разума. Мышцы невольно напряглись, ладони похолодели, а к горлу подступил тугой ком. Где-то совсем близко уже подступали слёзы, но Галина привычно заставляла себя держаться.       Она резко упёрлась ладонями в грудь Бориса, пытаясь увеличить между ними хотя бы несколько сантиметров.       — Борис… прекрати, — произнесла она уже значительно твёрже. Голос всё ещё оставался ровным, но в нём появилась сталь, которой обычно хватало, чтобы остановить любого подчинённого.       Селиванов лишь недовольно выдохнул ей в висок, словно её сопротивление было досадной прихотью, а не естественной реакцией человека.       — Галя, ну сколько можно шарахаться от меня? — с плохо скрываемым раздражением произнёс он, не спеша разжимать объятия. — Мы вообще-то женимся.       Эти слова прозвучали почти как приговор. Не как обещание будущего. Не как признание в любви.       Как право. Право прикасаться. Право требовать. Право не слышать её отказ.       И именно это испугало Галину сильнее любых объятий.       Она медленно закрыла глаза.       Одно необдуманное «да», сказанное назло другому человеку, обернулось ловушкой, из которой теперь становилось всё труднее выбраться.       И внутри у неё что-то оборвалось.       Нет… нет…       Всё произошло раньше, чем Галина успела осознать собственное движение. Она резко, с такой силой, какой сама от себя не ожидала, оттолкнула Бориса, словно между ними внезапно выросла непреодолимая стена.       — Я сказала: не трогай меня!       Её голос, сорвавшись почти на крик, ударился о стены квартиры и мгновенно растворился в наступившей тишине.       Селиванов застыл. На лице отразилось искреннее недоумение — такой реакции он явно не ожидал.       А Рогозина уже не могла оставаться рядом с ним ни секунды.       Воздуха не хватало. Она почти бегом бросилась в спальню, захлопнув за собой дверь так резко, что тонкое стекло жалобно дрогнуло в раме.       Сердце колотилось где-то в самом горле, дыхание сбивалось, а пальцы мелко дрожали, никак не желая слушаться.       За дверью почти сразу раздался встревоженный голос:       — Галь… Галя, прости… Галя…       Но слова долетали будто сквозь толщу воды. Она их слышала. Просто больше не могла воспринимать.       Комната казалась слишком тесной. Рогозина металась из угла в угол, не находя себе места, словно пыталась убежать не от Бориса, а от собственного состояния. Почти машинально сорвала с вешалки первые попавшиеся вещи, торопливо переоделась, едва попадая руками в рукава. Движения были резкими, рваными, бессмысленно поспешными.       Запястья снова ныли. И от этого хотелось выть.       Ощущение собственного бессилия.       Перед глазами всплывали обрывки: чужие руки, верёвки, страх…       …А затем — Николай.       Как осторожно, почти благоговейно, он бинтовал её израненные запястья, боясь причинить хоть малейшую боль. Как смотрел — с такой тревогой, словно раны были на нём самом. Как прикасался так бережно, будто спрашивал разрешения каждым движением, и даже в объятиях удерживал себя, лишь бы не напугать её ещё сильнее.       И на этом фоне прозвучавшее несколько минут назад короткое:       «Я хочу тебя…» — вызывало внутри почти физическое отвращение.       Галя резко подхватила сумку.       Дверь спальни распахнулась.       Селиванов стоял в коридоре растерянный, уже без своей привычной уверенности. Видимо, только теперь начал понимать, насколько сильно перегнул.       Но Рогозина уже была далеко — внутри себя. Она быстрым шагом направилась к входной двери.       — Ты куда? — голос Бориса сорвался.       Галина даже не обернулась. Пальцы дрожащим движением схватили ключи от машины.       — Ключи оставь на тумбе и дверь захлопни.       Холодно. Ровно. Страшно — именно таким голосом она обычно сообщала родственникам о смерти.       Селиванов застыл.       — Галя, давай поговорим нормально…       Она наконец обернулась.       И его будто ударило этим взглядом: усталый. Пустой. Выжженный.       — Я не хочу сейчас тебя видеть.       Без крика. Без истерики. От этого прозвучало ещё хуже.       Секунду они просто смотрели друг на друга.       Потом Рогозина отвернулась и вышла за дверь.       Подъезд встретил прохладой и запахом сырого бетона. Галя быстро спускалась по лестнице, почти сбегала, словно квартира наверху могла снова захлопнуться вокруг неё клеткой.       Дышать стало чуть легче только на улице.       Ночной воздух ударил в лицо.       Она остановилась возле машины, вцепившись пальцами в крышу.

❈ ❈ ❈

      Николай Петрович был дома.       Квартира встретила его той особенной тишиной, которая ещё недавно казалась долгожданным отдыхом после бесконечных дежурств, выездов и бессонных ночей, а теперь лишь сильнее давила на сознание, подчёркивая собственное одиночество. В прихожей он машинально бросил ключи на тумбу, снял пиджак, ослабил воротник рубашки и, почти не замечая собственных движений, прошёл на кухню. Всё происходило словно по инерции — тело действовало по привычке, тогда как мысли продолжали оставаться там, в кабинете Рогозиной.       Он поставил чайник, достал любимый чай с бергамотом, дождался, пока вода закипит, и лишь спустя несколько минут обнаружил себя стоящим у кухонной столешницы с кружкой в руках. Напиток давно успел остыть, но Николай этого даже не заметил. Смотрел в тёмное окно, где отражался лишь силуэт одинокого мужчины, а видел совсем другое.       Её.       Галину.       Её лицо, вспыхнувшее гневом.       Её дрожащие губы.       Её растерянные глаза.       Майор медленно прикоснулся кончиками пальцев к щеке и невольно поморщился.       Кожа всё ещё горела.       Конечно, дело было вовсе не в силе удара — Рогозина никогда не отличалась особенной физической мощью, но удар всё равно был силён. Нет. Жгло совсем другое. Само осознание того, что эту пощёчину ему дала она. Женщина, которую он любил почти половину своей жизни.       На губах появилась короткая, усталая усмешка.       Гораздо сильнее жгло другое.       Губы.       На них до сих пор будто оставался вкус её дыхания и едва уловимый след алой помады. Он помнил каждое мгновение так отчётливо, словно всё происходило сейчас: её растерянный взгляд, дрогнувшие ресницы, то, как она на короткое, почти невозможное мгновение всё-таки ответила на его поцелуй.       Ответила.       Не оттолкнула сразу.       Не отвернулась.       Не убежала.       Всего лишь несколько секунд… но для него они оказались дороже всех прожитых лет ожидания.       Он снова и снова возвращался к этому воспоминанию, боясь одновременно и потерять его, и поверить в него слишком сильно.       Подойдя к окну, Николай долго смотрел на ночной двор. Весенний ветер качал голые ветви деревьев, редкие машины бесшумно скользили по мокрому асфальту, а в окнах соседних домов постепенно гас свет.       Город жил своей жизнью.       А его собственная будто остановилась.       Закрыл глаза.       — Только не выходи за него… — тихо произнёс Николай, словно надеялся, что она каким-то чудом услышит его через весь город.       И именно в этот момент он с пугающей ясностью осознал то, в чём давно боялся признаться даже самому себе.       Если завтра Галина Николаевна станет женой другого мужчины, он не перестанет любить её.       Не сможет.       Потому что за эти годы она перестала быть просто воспоминанием, бывшей возлюбленной или несбывшейся мечтой.       Она стала частью его самого.       Тем самым домом, к которому человек возвращается всю жизнь, даже если однажды дверь перед ним закрылась и больше уже никогда не открывалась.       Дверной звонок разрезал ночную тишину так резко, что Николай невольно вздрогнул. Звук, казалось, прошёлся по натянутым нервам острым лезвием, вырывая его из тяжёлых мыслей. Майор медленно поставил на столешницу кружку с давно остывшим бергамотовым чаем, устало провёл ладонью по лицу и, тихо выдохнув, направился в прихожую.       Кого ещё принесло на ночь глядя?..       Щёлкнул замок. Дверь плавно распахнулась.       — Галя?..       Сказать, что Круглов удивился, — значило не сказать ничего.       На пороге стояла она. Осунувшаяся. Бледная. До невозможности уставшая. Казалось, за один только день жизнь успела пройтись по ней тяжёлым катком, оставив лишь внешнюю оболочку той женщины, которую он привык видеть собранной, холодной и непоколебимой. Волосы были, как всегда, аккуратно уложены, плащ застёгнут на все пуговицы, но взгляд… Серо-голубые глаза, прежде такие уверенные, теперь казались потухшими, воспалёнными от бессонницы и слёз, которые она, очевидно, упрямо запрещала себе проливать.       Она нервно переплетала пальцы, сжимая ремешок сумки так сильно, будто только это удерживало её от окончательного падения.       Рогозина почти не думала, куда ехать.       Мысль о квартире Алисии лишь на мгновение мелькнула где-то на краю сознания. Подруга, конечно, открыла бы дверь без лишних вопросов, молча усадила бы её на кухне, поставила перед ней кружку крепкого кофе, а потом терпеливо дождалась бы, пока Галя сама заговорит. Не торопила бы. Не осуждала. Просто была бы рядом.       Но эта мысль вспыхнула и тут же погасла, не успев стать решением.       Руки сами крутили руль.       Дорогу выбирало не сознание — сердце.       Именно оно, упрямое, непослушное, совершенно не признающее доводов рассудка, вновь вело её к одному-единственному дому.       К дому майора Круглова.       Лишь когда знакомый двор вырос перед лобовым стеклом, Галина Николаевна осознала, куда приехала.       Она тихо выдохнула, продолжая сидеть в машине с заглушённым двигателем. Ладони всё ещё лежали на руле, а побелевшие пальцы так крепко впивались в кожаную оплётку, будто только она удерживала её от окончательного падения.       — Господи… — едва слышно сорвалось с её губ.       Она снова приехала к нему.       После всего.       После собственной ревности. После пощёчины, которую до сих пор чувствовала своей ладонью. После истерики, в которой захлёбывалась слезами. После поспешного, почти отчаянного согласия выйти замуж за другого. После Бориса, от одних прикосновений которого её начинало мутить, а тело непроизвольно сжималось в болезненном протесте.       И всё же ноги сами принесли её сюда.       Наверное, впервые за долгое время Рогозина позволила себе быть честной хотя бы перед самой собой.       Её тянуло к Николаю.       Не просто тянуло — словно между ними существовала невидимая, но невероятно прочная нить, которую невозможно было ни разорвать, ни перерезать. Сколько бы она ни убеждала себя, что всё кончено, сколько бы ни отталкивала его, ни пряталась за холодностью, ни бежала прочь, стоило её миру дать хоть малейшую трещину — и сердце неизменно приводило её к нему.       Туда, где она чувствовала себя живой.       Туда, где ей не приходилось заслуживать право быть любимой.       Туда, где её принимали со всеми страхами, колючестью, молчанием и бесконечной усталостью.       Туда, где рядом с ним было… безопасно.       Именно это ощущение пугало её больше всего.       Столько лет она по кирпичику возводила вокруг собственного сердца неприступную крепость, убеждая себя, что одиночество гораздо безопаснее любви. Что стоит лишь подпустить человека слишком близко — и однажды он непременно причинит такую боль, после которой уже невозможно будет подняться.       Когда-то она уже поверила Николаю.       Потом случился тот страшный разрыв, после которого она навзрыд рыдала на коленях у Алисии, неделями не могла прийти в себя, жила на антидепрессантах и седативных, а по ночам, уставившись в потолок, убеждала себя, что никогда больше не позволит этому человеку коснуться её души. Казалось, тогда вместе с их любовью умерла и её способность кому-либо доверять.       Она была уверена, что сумела выжечь эти чувства.       Что время наконец победило.       Но оказалось, чувства не исчезли. Они просто научились молчать.       И теперь, стоило ему снова появиться в её жизни, стоило однажды ночью прижать её к себе после похищения, осторожно перевязывать израненные запястья, смотреть так, будто она была для него самым дорогим человеком на свете, — всё то, что она столько лет хоронила внутри себя, ожило с пугающей силой.       Она продолжала возвращаться к нему.       Даже тогда, когда запрещала себе это.       Даже тогда, когда сама делала всё, чтобы он возненавидел её.       — Привет… — хрипло выдавила она.       Николай несколько долгих секунд лишь смотрел на неё, словно опасался, что стоит моргнуть — и это окажется очередной игрой воображения. Потом молча отступил в сторону, освобождая проход.       — Заходи.       Галина переступила порог медленно, почти неуверенно. В квартире пахло чаем, древесиной и чем-то неуловимо домашним — тем самым запахом, который всегда удивительным образом ассоциировался у неё именно с ним. За спиной тихо закрылась дверь, отрезая их от остального мира.       — Не ожидал тебя увидеть… если честно, — признался Николай, не сводя с неё взгляда.       Рогозина нервно сцепила пальцы ещё крепче.       — Да… — протянула она, словно подбирая слова. — Я… извиниться хотела.       Последняя фраза прозвучала уже твёрже — почти по-полковничьи. Будто она заранее заставила себя произнести именно эти слова, не позволив ни одному чувству вмешаться.       Круглов чуть склонил голову.       — Галь… Ты ни в чём не виновата.       Она резко покачала головой.       — Нет. Виновата.       Слова сорвались с её губ так быстро, словно всё это время жили внутри, дожидаясь возможности вырваться наружу.       — Виновата, что сорвалась на тебя… виновата, что устроила этот скандал из-за отгулов… виновата, что позволила эмоциям взять верх… виновата, что убежала прямо с этого порога…       Она тяжело вдохнула. Воздух обжигал лёгкие.       — Виновата… — голос предательски дрогнул.       В уголках глаз выступили слёзы, и она поспешно зажмурилась, тщетно пытаясь загнать их обратно.       — …что ударила тебя.       Эти слова прозвучали почти неслышно.       Николай больше не смог стоять на месте. Он сократил расстояние одним шагом и осторожно, почти робко, притянул её к себе. Без силы. Без требования. Скорее спрашивая разрешения, чем позволяя себе объятие.       И она…       Не отстранилась.       Лишь судорожно выдохнула, чувствуя, как его ладонь привычно легла ей на затылок, медленно перебирая волосы. Так же бережно, как когда-то давно. Так же осторожно, словно она была самым хрупким существом на свете.       — Не виновата… — почти шёпотом произнёс он, прижимаясь губами к её виску. — Галя… ты ни в чём не виновата.       Горько усмехнулся.       — Знаешь… я тоже хорош. Нашёл время показывать характер из-за этих несчастных отгулов.       Рогозина молчала. Только всё тяжелее дышала, уткнувшись лицом ему в грудь.       — Не виновата, моя хорошая, — продолжал Николай, крепче обнимая её. — На тебя слишком многое свалилось сразу. Похищение… этот проклятый маньяк… бессонные ночи… ответственность за каждого человека… Ты просто устала.       Его ладонь снова медленно скользнула по её волосам.       — Не выдержала… такое бывает.       Она медленно подняла голову. Глаза покраснели, ресницы дрожали.       Несколько секунд Рогозина молча смотрела ему в лицо, словно искала подтверждение его словам.       — Значит… я истеричка? — тихо, почти по-детски спросила она.       Николай растерянно моргнул.       — Господи, Галя… Ну что ты такое говоришь? Я ведь совсем не это имел в виду.       — Нет? Я пришла… с повинной… — голос окончательно сорвался. — А ты… — вдруг ткнула пальцем ему в грудь. Совсем слабо. Совсем беспомощно.       Договорить уже не смогла.       Слёзы прорвались лавиной. Задрожали плечи. Подкосились ноги.       Всё напряжение последних недель, вся боль, страх, вина и бесконечная усталость, которые она так долго удерживала под железным контролем, разом прорвали внутреннюю плотину.       Седативы оказались бессильны против такого удара. Против всех её эмоций.       Рогозина резко толкнула Николая в грудь — скорее пытаясь вырваться из собственных чувств, чем оттолкнуть его самого — и почти бегом бросилась в сторону спальни.       Дверь захлопнулась прямо перед его лицом.       Щёлкнул замок.       — Галя!       Николай мгновенно оказался рядом.       — Галя, открой!       Он дёрнул ручку — заперто.       Несколько секунд по ту сторону царила абсолютная тишина.       А потом…       Раздался судорожный всхлип. Такой надломленный, такой беспомощный, что у Круглова болезненно сжалось сердце.       Майор медленно опустил руку с дверной ручки, прислонился лбом к прохладному дереву и закрыл глаза.       — Господи… Галя…       Ответом ему были лишь её сдерживаемые рыдания.       И в этот момент Николай понял то, чего не понимал все эти дни.       Она плакала не из-за пощёчины. Не из-за ссоры. Не из-за ревности. Не из-за него.       Она плакала потому, что слишком долго запрещала себе быть слабой. Слишком долго несла на своих плечах чужую боль, собственные ошибки, ответственность, одиночество и страх. И теперь, оказавшись рядом с единственным человеком, которому по-настоящему доверяла, больше не могла удерживать эту непосильную ношу.       Наконец позволила себе сломаться. И от этого её слёзы были страшнее любых слов.

───── ❈ ─────

Конец первой части

Продолжение следует…

────── ❈ ──────

❈ ❈ ❈