Ты отвратителен!

Я судорожно пыталась найти телефон, чтобы позвонить родителям, и спросить, когда они приедут.  — Я знаю, что ты там, открой мне. — Брат хотел попасть в мою комнату. Он был зол, а когда он злится, то может мне навредить. Я часто его достаю, даже не смотря на его агрессию. Но сегодня было что-то странное, он так никогда не делал. В ответ на то, что я потрепала его волосы, он повалил меня на диван в зале, и, заломав руки, прорычал в ухо, чтобы я к нему не лезла, после чего отпустил.  Не было ни малейших предпосылок к его агрессии, потому что чаще всего подобная «игра» оборачивалась мне разве что подзатыльником и парой отнюдь неласковых слов. Никогда он себе не мог позволить в мою сторону реакций жестче, чем укус, после которого едва ли оставался синяк, скорее какой-нибудь красный след, проходивший в течение получаса, но сейчас… сейчас мне поистине страшно еще и от непонимания реакции, куда уж там до самого факта реакции моего брата на подкол. Если бы, если бы сейчас я могла понять возникновение доминирующей в его эмоциях агрессии, мне было бы куда проще сориентировать себя. Зачем было за мной бежать после этого действия, если я сразу же убежала, как, впрочем, по словам он и хотел: «чтобы, блядь, больше меня не касалась сегодня», мелькает в голове, а после своих кратких раздумий слышу его приподнятый, чуть больше нужного по громкости, рычащий голос. — Ты меня слышишь? Открой мне немедленно! Нам надо поговорить, Даша. — Почему я ему не открываю? А должна ли? Наверное, нет. Он явно хочет попасть ко мне не для того, чтобы в макушку поцеловать.  — Даш, либо ты мне открываешь, либо я делаю это сам, слышишь? — Подойдя к двери, я легонько взяла ручку и остановилась. А может, просто начала прислушиваться. Плавным движением я открыла дверь, и уставилась прямо в глаза Грише. Он был ещё злее, наверное, я зря открыла. Зачем? Потому что от непонимания действий брата у меня сносило башку куда больше, чем боязнь за себя. Я всегда искала ответы, ключики, для меня это было весьма занимательным, но не всегда шло на пользу, как и сейчас(?). — Да, Гриш, что случилось? Зачем тебе со мной говорить? Я все поняла, я больше не буду трогать тебя… — Пытаясь придерживаться своего спокойного или стрессоустойчивого положения, отвечаю ему почти, может быть, совсем немного с дрожью в голосе. Мы оба не перевариваем слезы, поэтому сейчас бы это только усугубило ситуацию.  Но он не обращает внимание на мои слова, а просто, глядя в мои глаза, идёт на меня.  — Гриш? Ты чего?  — А знаешь, — мой брат двигается на меня медленно, не отрывая глаз, лишь тяжело дышит, будто у него есть что-то помимо злости, после чего слегка улыбнувшись оборачивается в сторону двери и демонстративно ею хлопает, запирая на ключ, — родителей не будет дома ещё несколько дней, — он кладёт ключ на самое высокое место в комнате — полку с книгами, что странно, ведь мы почти одного роста, все же двойняшки, — Можешь снимать с себя нахуй одежду, ты меня вынудила.  — Гриша! Че ты тут устраиваешь, блядь! У тя явно крыша поехала, выметайся нахуй из моей комнаты! — Кричу. Для меня подобные слова были крайне неожиданны, потому что никогда не могло быть и намека на сексуализацию моей внешности или личности со стороны родного человека, это ведь недопустимо и за гранью морали, неправильно… мерзко.  — Нет, Даш, это ты тут ниче не поняла, как я смотрю. — он подходит ко мне все ближе, стремительно и томяще посягая на мою талию, подхватывает даже сквозь попытки ограничить прикосновение и с силой бросает на кровать, от чего досточки под матрасом немного продавились и скрипнули.  Я начинаю вырываться и пищать, но Гриша лишь переворачивает меня на живот и заламывает руки снова.  — Не трогай меня, Гриша! Че ты делаешь вообще? Давай ты просто уйдёшь, а я не расскажу ни о чем никому? Ладно? Пожалуйста... — слез все еще нет, но это возможно с нынешним состоянием, я не могу понимать человека и его действия, от чего все внутри разрывается на тысячи вопросов, но я бы никогда не стала плакать лишь от того, что мою свободу ограничивают, ведь я бы знала, почему так происходит. — Даш, а тебя уже распечатали? — брат наклонился к моему уху и обжег его своим дыханием, я слышала его хрипотцу от частого курения сигарет и какое-то… возбуждение? Я хотела в этом сомневаться.  — Ч-что? — Даша сейчас могла бы понять, что брат вовсе небезосновательно это делает, но в ее голове неспособно уместиться то, что ее брат может иметь романтическое или животное расположение к ней.  — Тебя ебали? — сухо, неприятно, противно звучит, грубо и злостно, и невероятно приторно от нарастающего возбуждения брата, потому как ощущается вдумчивость действий. Если до Даши вовремя дойдет, что происходит, она полноценно исцелит и сохранит свой рассудок. — Нет, Гриша… Ты отвратительное чудовище! Нет, ты просто уебище, терпеть тебя не могу, блядь! Отпусти же ты! — С последними словами в положении лежа на животе сестра пытается брыкаться или приподняться, чтобы зацепиться хоть за какой-то шанс на прекращение пыток ее тела и сокровенного вместилища — мозга. — Это прекрасно... зайка, я не смогу себя контролировать, тебе придётся потерпеть. — с этими словами брат поглаживает свою сестру по бёдрам, легко их сжимая. Не сказать, что легко, больше ощущений боли и ненавистной беспомощности.  — Гриша, мать твою. Мне совершенно не смешно, перестань, хватит, отъебись от меня! — на глазах уже слёзы, я начинаю вырываться куда сильнее прежнего, брыкаюсь, пытаюсь махать свободными ногами ну или хотя бы пытаюсь сделать так, чтобы моих бедер не касался монстр, но мне очень больно это делать с заломанными руками, каждое движение выше таза отдает в голову вспышками света.  — Сука, ты меня бесишь. — он начинает сильнее заламывать руки, сжимает их на моих запястьях, вдавливает в спину.  — Ай! Мне больно! Пожалуйста, хватит... — Блядь, самое главное забыл… Ладно, милашка. Вместо «кляпа» будет мой ремень и только попробуй его выплюнуть, тебе же будет хуже. — он снимает свой толстый, кожаный ремень ремень одной рукой, быстро, уверенно и складывает вдвое. — говорят, если стиснуть его между зубами, когда  больно, то тебе будет легче перенести мучения. Попробуй, Даш. — Он усмехается над словами, что сам же сказал, пытаясь надавить рукой на мою челюсть так, чтобы я ее приоткрыла, встает коленом на мои заломанные руки, засовывает ремень в мой рот  и зажимает его концы своей рукой так, чтобы я не могла его выплюнуть, после чего отпускает инициативу держать этот ремень, ведь раздевать и поддерживать мое молчание очень непросто, как подумал брат. Гриша начинает снимать с меня пижамные штаны, а за ними шерстяные носки, несуразно завернув свой корпус назад, чтобы не дать мне приподняться от веса его ног на моей спине и руках.  В итоге я остаюсь в одной майке и в трусиках, что вгоняет меня в дикую тревогу и отчаяние, а к моей голове и грудной клетке приливает жар.    Это означало только одно — пути назад почти нет.  — Давно тебя не видел в таком виде, а фигура так и не изменилась, она все так же великолепна и сексуальна, как и два года назад. — Смакует, подмечает случай, когда попалась ему в одном нижнем белье гуляя по дому, думая, что дома никого нет. Я даже упустила этот случай до сегодняшнего события, как можно было запомнить такую ерунду…  Гриша немного ослабляет хватку, вероятно, задумавшись, пытаюсь использовать шанс и вырываюсь из под него, скидывая тело на край кровати. Быстро подлетаю к ключу, что на полке. В прыжке роняю его на пол, падая сама, но Гриша уже стоит сзади. В руках ремень... —  Я же предупреждал, Дашуль. —  заносит руку для удара, но я громко и неожиданно вскрикиваю.  — Стой! Подожди, успокойся. Все же хорошо, Гриш? Не трогай меня, пожалуйста... я не скажу никому. — я запинаюсь так, будто меня в детстве напугали тысячи демонов, пытаюсь призвать к эмпатии, состраданию мне, жалости и Гриша опускает руку и с интересом на меня смотрит, выжидая, но на лице вмиг появляется хитрый оскал и прищур кота.  — У тебя два варианта, кис. Ты либо немедленно ложишься на кровать, и не брыкаешься более, либо ты огребаешь пиздюлей, и все равно оказываешься там же. — Я смотрю прямо на ремень, а после в глаза брату, и ползу к его ногам, я в безвыходном положении. Я просто встаю, опираясь на Гришу, будто карабкаюсь по его телу и обнимаю его.  Он так и не шелохнулся с места, просто стоит, в то время как я всхлипываю так, будто меня сейчас разорвет на две части, подобные рыдания отдаются мне не только начинанием в моей истерике, но и физической болью от невозможности вздохнуть нормально, в легких будто вода.   Все же, чтобы собраться, я чудом остановила свое выколачивания грудью воздуха, но не осилив прекратить уже редкие всхлипывания после трехминутной истерики в шею брата, который стоял так, будто бы он не человек, а просто манекен. Но после все началось заново настолько неожиданно, будто за все действия, происходящие до этого я сама не ручалась и не я была на своем же месте. — Гриша... — я шепчу это ему прямо в ухо, утыкаюсь прямо в его грудь, и начинаю реветь с новой силой. Краем подсознания понимаю: это могло сработать, жалобный шепот даже черта затащит в раскаяние! И попутно смешивая это с просьбами ничего не делать и поглаживая его волосы, порой сжимая их в кулак, чтобы держать саму себя в руках.  — Милый… пожалуйста, не нужно, я тебя прошу… я… я тебя люблю братик… — Гриша резко поднимает меня, будто очнувшийся от гипноза. Отбрасывает перед этим ремень на пол, и тащит на кровать, в то время как я ещё больше начинаю всхлипывать и выть от страха перед ним, в то же время ожидая от него поддержки.  Он ложится сам и укладывает меня на себя так, что я лежу прямо на нем в позе лягушки, а затем прислоняет мою голову к его груди и начинает поглаживать волосы.  — Ш-ш-ш, зай, тише, все хорошо, маленькая. Я тебя не трону, хорошо? — Он делает акцент на каждой шипящей букве, от этого слова становятся такими приятными и успокаивающими. Я отвечаю ему что-то невнятное и снова начинаю всхлипывать и неразборчиво просить ничего со мной не делать. — П-п-пожалуйст…а… —  Сквозь тонкую ткань трусов могу ощутить, что его головка упирается мне куда-то в бедро, даже при условии того, что он в пижамных штанах, мне очень некомфортно и страшно, я пытаюсь как-то сказать об этом, стараясь подавить чувство своей вины и стыда, будто это все начала я. — П-прости, Гриша, пожалуйста… Там что-то снизу…— но от невероятной нагрузки на мою голову я не смогла даже обработать информацию верно, чтобы сказать что-то кроме этого. Поэтому мне не оставалось ничего кроме как посчитать Гришу все тем же родным человеком и дать себе волю отключиться, проплакав примерно еще минуты четыре в полудреме. От объятий, нужных объятий, человек засыпает неимоверно быстро, что случилось и со мной, к сожалению…  Пробуждение мне напоминало чем-то далекий отклик в его голове о том, что пора заканчивать. Я проснулась именно из-за неудобства того, что в меня снова упирается его препротивный член, но так же от того, что… он вдыхает запах моей макушки? Волос? Мое счастье быть незамеченной было исчерпано сразу после того, как Гриша обращается ко мне: — Ты напускала слюней на меня, кис. Уже успокоилась? — я отрицательно киваю, и пытаюсь немного сдвинуться так, чтобы его половой твердый орган перестал в меня упираться, противный и отныне ненавистный, если бы мне было дозволено организмом — я бы его растворила в кислоте, которую могла бы выделять. Мне всегда был процесс растворения плоти человека химическим путем, как скоро ткани сожгутся в предположительном растворе и как больно, судя по эмоциональному отклику будет человеку, но, к сожалению, я не супервумен и бабочек в животе не существует, вот кто уж точно растворился, так это они… я резко ушла в свои мысли, но брат не дает мне их завершить.   Он кладёт меня на спину, и нависает, я оказываюсь под ним, будто я глупая и легкая добыча, как самый глупый сурикат, который попал к гиене на обед.  — Даш... — Гриша резко начинает впиваться в мою шею, чем делает мне больно, скорее, еще и неприятно, потому что он оторвал меня от моих рассуждений, которые помогли бы мне снизить уровень стресса. Он оставляет засосы на моем теле, пока я пихаюсь локтями и издаю тихое мычание, он пытается от груди перебраться к шее. Стараясь его оттолкнуть, только злю его, из-за чего Гриша начинает меня покусывать, слизывая капельки выступившей крови на месте засосов, неимоверно больные ощущения именно от них, шумно вздыхаю и пищу на каждый отрыв его губ от моей кожи, где теперь красуются отвратительные синяки.  Я никогда не любила засосы и не позволяла на себе никому их оставлять. Отталкивания мне не совсем помогают, я будто бы не могу ничего больше, чем начать говорить.  — Гриша, пожалуйста... ты же обещал, что ничего плохого не сделаешь, прекрати, прекрати, пусти, блядь, ты мерзкий! — я начинаю злиться, будто бы это единственное, что мне может помочь.  — А оставить на тебе свой след — плохо? — Гриша... какие нахуй следы, максимум, на что это тянет, то что это твое животное нутро, да, ты животное! — говорю почти уверенно, непоколебимо, но это не самая лучшая идея.   Но брат резко останавливается и смотрит в мои красные от слез глаза.  — Сколько вы встречаетесь? — Гриша напрягся в теле и решил перевернуться на спину и вместе с этим перевернуть и меня, усадив на свой пах. Очевидно, резко и больно держа меня за ноги. Мне стало не по себе от его импульсивных действий, хотя это ситуация сама по себе вопит о ненормальности, меня немного трясет от страха и стресса.  — С кем… — Сейчас у меня назревает буря в голове, потому что как он мог узнать? Почему? Я не хотела его посвящать в личную жизнь, зная, как он относился к моим партнерам или друзьям. Вспоминая про Пашу — назревает только хорошее.  Человек, который не дал бы меня в обиду никогда в жизни и уже за эти мелкие пару недель показал свое уважение к себе, ко мне и многим аспектам его жизни, став стеной, но никогда не ставящий себя в невыгодное положение. Пример для подражания и гордости, но вот Грише… Грише говорить никто ничего не собирался, не его дело, да и Паша бы не позволил себе презрения, тем более того, как может повести себя брат, попытавшись его задрать. Честно? Жалко больше не Пашу, а того, что брат остался бы без костей или хотя бы с поломанными, но вот сейчас его жалко не было. — Две недели, Гриша... пожалуйста. — он начинает делать мелкие движения тазом подо мной, будто бы трется о меня своим членом, больше причиняя мне дискомфорт, независимо от ситуации и степени возможного дискомфорта я все равно каждый раз зачем-то сравниваю почему и как происходит и в какой степени.  — Гриш, он заберёт меня завтра со школы и увидит эти... — Я пытаюсь сказать ему о том, чтобы он не сжимал мои бедра, я всегда боялась синяков и всех этих животных «меток».  — Он тебя трогал? — Гриша перебивает, сжимает мои бёдра до побеления фаланг его пальцев и моей кожи на бедрах.  —  Несколько раз всего, но он обещал, что... — мне сложно говорить, вся эта психологическая давка лишь усиливает физическую боль. — Где трогал? — Перебивает, снова повысив голос еще на пару тонов, дышит отрывисто, будто бы сейчас меня придушит, смотрит сквозь меня, так, будто я не человек, обычная пустота… Меня всегда волновал вопрос устранения пустоты в человеческом разуме, ни в коем случае я не говорю о том, что у меня много свободного места в голове или его не должно быть, просто меня до напряжения шокировало то, какими бывают пустышками якобы самые разумные и дееспособные, я бы законом запретила так жить… От моих мимолетных размышлений снова отвлекает боль, я всегда привыкаю к стрессу именно за счет своих вылетов из реальности.  — Там... — я немного киваю головой в сторону паха. — и грудь, но он обещал, что не будет... — Тебе было приятно?  — Нет. — я пытаюсь соврать, чтобы он не разозлился, но дрожь меня выдает, а тишина в комнате рассказывает Грише о моем сердцебиении. Или по крайней мере он понимает, что это глупая и девчачья ложь.  Брат сильнее давит на мои бёдра. Кажется, там будут синяки… Нет, что-то ярче и больнее обычных бытовых синячков.  — Тебе. Было. Приятно. Даша? — Проговаривает, отчеканивает каждое слово с паузами, а в глазах только неприятный огонь и злость, может, ревность или даже ненависть… — Да! Мне было приятно! Потому что, блядь, я его люблю, нравится он мне, конечно было, потому что… я… я. — Начинаю задыхаться, меня берут за шею, так медленно проползая по моему телу, будто хотят просто погладить, но это отдает другим действием — противоположно резко брат меня нагибает к его лицу так, чтобы начать шептать мне на ухо. — Две недели, Даш, а ты, как последняя шлюха, позволяешь ему себя там трогать. — С явной ухмылкой шепчет он, хочет поиздеваться. Гриша давит на мое бедро рукой, возобновляя свои движения тазом подо мной. — Он ничего такого не делает, он все понимает, Г-гриша… — Да, кажется имя мне будет противно еще не один десяток лет, а вот давление на мой наполненный мочевой пузырь только заставляет меня задыхаться чуть сильнее, а желание сходить в туалет нарастает.  — Я тоже все прекрасно понимаю, Даша. Ты его больше не увидишь, я постараюсь это устроить, а вот если он увидит тебя с моим засосом то подумает, что ты пропадала из-за очередного своего парня, шлюха. . — Он дает мне слабую пощечину, слегка промазав и попадает чуть ниже щеки. А я пытаюсь слезть с него, медленно, потому что очень боюсь его действий, а он начинает сильно давить большими пальцами на мой живот, обхватив талию руками.  Не понимаю ничего. Ни того, что он говорит, ни почему он так говорит, ведь у меня не было половых партнеров и он об этом был осведомлен.  Ни то, что значат его слова.  Ничего я не понимаю и это самое страшное, а еще страшнее то, что мой брат так ограничен в себе, что называет всех, ну или вероятно всех, непотребными словами.  — Я сейчас описаюсь, Гриша, ты конченный обмудок, не дави, блядь, Гриша! — Я срываюсь, из глаз снова катятся дорожки слез по щекам.  Он лишь начинает давить сильнее, вследствие чего я писаю прямо на него, издаю вскрик и застываю.   Он запрокидывает голову, и стонет, вжимаясь в меня сильнее.  Я чувствую, как его член пульсирует. Пока он ослабил хватку, отползаю от него, после плюхнувшись на пол, ползу к двери, совсем забыв о ключе. У брата появляется одышка, тяжело встает с кровати и на ватных ногах идет ко мне, смотря несколько… расслабленно.  После, найдя ключ, отпирает дверь и тащит меня в сторону ванной с большим усилием, потому что я в это время стараюсь выхватить свою худую руку из его, иду в обратную сторону, но каждый раз спотыкаюсь и волочусь за ним, порой на ногах, а порой просто тащась по полу.  — Гриша, я не могу с тобой мыться, пожалуйста, давай я после приду, я обещаю, я приду! Только дай мне зайти в комнату! — Нет.  — П-почему?  — Потому что, блядь. Тупая баба, заткнись и делай то, что я, блядь, тебе скажу. Ты все поняла?  —  Д-да. — Да!  — С надрывом передразнивает, в злости, ярости, чеканит это чертово «да» так, будто от него сейчас полетят молнии и озарят мой мозг до нисхождения к его ногам и радости над ситуацией.  Гриша замахивается и даёт мне пощечину,  в ушах начинает звенеть, а затем закидывает меня в ванную перед собой.  Почему он так зол?  —  Раздевайся. — он свирепо смотрит на меня, облокотившись на стену.  Гриша снимает с себя штаны с футболкой достаточно быстро, так же бесцеремонно, как и обращался со мной, кидает их на пол около корзины для белья, а после проходит почти вплотную к моему лицу, в то время как я еще не встала с пола.  На нем нет ничего, кроме мокрых из-за меня трусов.  — Я не могу. — пощечина.  — Ты, блядь, совсем тупая? Мразь, я же тебе обещал, что ничего такого не сделаю, раздевайся. — слёзы катятся по щекам, я раздеваюсь, порой ложась на пол, хнычу.   И вот теперь, оперевшись на стену и поднявшись, стою перед ним голая, пытаясь закрыться.  Руки трясутся, все тело в принципе трясется, будто я была в запое не менее шести лет. Зубы неумолимо стучат друг о друга.  — Залезай в душ. — С невероятным страхом и непривычной жалости к самой себе, залезаю в душ. Встав в самом углу, струи воды еле меня касаются. Гриша не смотрит на меня, он смотрит в стену и напрягает желваки.  — Снимай мои трусы, Даш. На колени. — Почти безразлично, не похотливо, даже с какой-то иронией.  — Гриша, нет, я не буду, я не хочу! — начинаю снова всхлипывать, и стараюсь выйти, уже перекидывая ноги через бортик ванны.    Брат подходит ко мне и легонько держит за мои локти, поглаживая их пальцами, смотря куда-то наверх, будто бы думает, что со мной можно сделать, чтобы меня подчинить. Я хватаюсь за момент, вырываюсь из его рук и бегу к двери. Но Гриша не пытается меня остановить.  Бегу в свою комнату и снова закрываюсь. Тресясь ищу телефон, попутно опрокинув все, что могло быть на столе, и набираю Паше.  — Паша! Паша, блядь! — я начинаю реветь, и в то же время разборчиво кричать его имя в трубку, всхлипы были слышны казалось бы на весь дом.  — Малышка... что случилось? Где ты? Почему ты плачешь? — Такой теплый тон, такой убаюкивающий, в то же время так беспокойно и небезразлично ко мне, начинаются какие-то слезы счастья, будто бы всё вот-вот закончится. — Он, он... хотел меня выебать, но я выбралась, Паша, черт, черт! я Я дома. Забери меня, пожалуйста, Паша! Гриша хотел…— задыхаюсь, но не оставляю попыток, кричу в трубку и кричать у меня выходит, кажется, лучше всего.  — Детка, кто? Кто хотел? Я сейчас подъеду, все будет хорошо, сладкая, жди. Я позвоню, как подъеду, запрись где-нибудь, выиграй время. Я позову парней, мы тебя вытащим, кроха… Только дождись, сладкая. — Очень встревоженно, может, правда конец? Я сейчас должна отложить телефон, поэтому разговор с Пашей явно не облегчит мне задачу, главное, что я знаю — все скоро кончится. — Паша, быстрее, прошу, я не смогу долго, он, он меня бил... это все Гриша! Я не знаю, что на него нашло, он набросился на меня, и... Паша! — Тише, уже еду. Только живи, радость моя, просто верь, я верю, слышишь? Солнышко, скоро все будет хорошо, я еду! Ответь мне как только я позвоню.  Паша сбрасывает, а я слышу шаги.  — сука, да тебя саму это не заебало? Открой, блядь, или я за себя не ручаюсь.  — Зачем это тебе? не надо больше меня трогать. Я не скажу родителям, просто оставь меня, все будет как прежде! Я обещаю тебе, Гриша!  — говоря это, я судорожно, роняя практически все на своём пути ищу то, чем могла бы защититься. Кровать двигать в сторону двери уже слишком поздно, острого ничего нет, я беру рамку и разбиваю ее, один осколок прикладываю к горлу, другой вперёд себя.  Гриша выламывает дверь...