Часть 1. Пята Ахиллеса

      Завывыния ветра. Скрежет зубов. Синагога стояла на обочине дороги — безликая, пустая, забытая и покинутая много лет, а, может, и десятилетий назад. Казалось, о ней позабыл и сам Господь Бог.       Старый дед сидел на ступеньках и бормотал что-то себе под нос.       — Комм… ком… кому…       Лицо его, подобно выцветшей фотографии, потеряло цвет, глубину, объем; напоминало скорее след, оставленный грифелем карандаша.       — Па… Партия — ум, честь… Честь и совесть, — шептал он ветру.       Ветер был его единственным собеседником. Ветру можно и на жизнь пожаловаться, и поплакать в холодное плечо, и пожать крепкую руку; ветер не пошлёт, не оскорбит и не станет спорить — в общем, идеальный товарищ.       Но сегодня что-то нарушило хрупкую идиллию. Этим чем-то была малолетняя шлюха с соседней трассы. На вид ей было лет шестнадцать, не больше. Веснущчатое лицо выражало скепсис, присущий подросткам, которых жизнь уже помотала, но научить ничему не смогла.       — Дед! — она, сцепив зубы, запачканные ярко-красной помадой, дёрнула старика за рукав шинели. — Сижку не стрельнешь?       — Комм… коммунизм…       — Чи-иво?       — Коммунизм… фрицы поганые… — дедушка продолжал гнуть своё.       — Старик, тут уже давно фрицев нет. Ты последний, — она села рядом. — Поехавший.       — Фрицы будут всегда, деточка, — дед по-доброму улыбнулся, обнажая сгнившие десна. — За Родину… За Сталина!       — А сигаретки не найдётся?       — Трезвость — норма жи…       Девочка перебила его:       — Да чтоб ты со своим Сталиным!       Так и не закончив мысль, она встала с места.       — Внучка… Ты… Ты куда? — старик возмутился, насупился. — Женщина падшая… Пирожков мне принеси…       — Да пошёл! — крикнула та в ответ, направляясь внутрь.       Внутри было пыльно и душно. Стены, покрытые остатками замысловатых узоров обветшали, пол насквозь прогнил, с потолка сыпалась мокрая штукатурка. Ничто не могло устоять перед касаниями времени — и синагога, как неверная жена, всецело отдавалась соблазну забытия.       — Грустно тут у вас… — девушка шла, касаясь стены рукой. Затем она набрала полные лёгкие воздуха и крикнула что есть мочи:       — Зиг хайль, Гитлер!       «Хайль Гитлер!» — ответило ей эхо. «Зиг Хайль!» — закричали, завопили потрескавшиеся стены. На душе стало легко, светло и ясно.       Она бесцельно расхаживала из стороны в сторону, поднимая пыль носками туфлей и цокая языком, пока не заметила невзрачную дверь с выгравированной Звездой Давида.       Комната за дверью была узкая, тесная да сырая. В лоне её находилась неглубокая миква, посреди которой, за круглым кофейным столиком сидели двое. Посредине стояла бутылка водки. В свете керосиновой лампы не было видно лиц — девочка могла разглядеть лишь погоны на плечах одного из пьющих и вихри седоватых волос на голове другого.       Она мялась на месте, будто пантера, выжидающая наилучший момент для прыжка.       — Девочка! — заметив её, подозвал кучерявый. Голос его был по-интеллигентски жеманный, с хрипотцой.       — Чего хочешь?       — Девочка, ты мне вот что скажи — где мы находимся?       Она облакотилась на стол, закусила красную губу.       — Я тебя, кажется, видела, — прошептала она наигранно-томным тоном. — По телеку. Ты не актёр случайно?       — Глеб Самойлов.       — Вона как…       — А вас как звать, маркиза?       — Катя, — сказала «маркиза», поблескивая кошачьи-зелёными глазками. Жертва была обнаружена. — Всего за пятсот рублей я исполню все твои сокровенные желания.       — Наглеешь, — Глеб поморщился так, словно этот торг происходил с ним уже сотни раз.       — Ну хорошо, — хищница не хотела ослаблять хватку. — За триста.       — О-отсоси у тракториста! — пьяно буркнул сидящий рядом мент, хлопнув в ладоши.       — Двести, — Катя продолжала торг. — Всего лишь двести рублей за возможность трахнуть молодую свежую…       — Сначала бы понять, где, мать твою, мы находимся.       Катя развернулась и демонстративно зашагала к выходу. Вдруг она замерла. Из дверного проёма высунулась чья-то рука.       За ней показались расплывчатые очертания невысокой фигуры, одетой в длинную, крахмально-белую юбку с фартуком и горничный чепчик. Встретившись взглядом с незнакомцем, Катя потеряла дар речи.       Лицо, едва различимое в темноте, казалось до боли знакомым. Высокий лоб. Впалые щеки. Усы, вертикальной полоской нависающие над тонкой складкой губ.       При появлении незнакомца Глеб почему-то отвёл взгляд.       — Эй! — девочка окликнула неизвестного.       Он молчал. Слепые глаза изучали присутствующих, лицо же не выражало ничего — вообще ничего. Несомненно, он, этот странный незнакомец, совсем не выглядел живым. В его чертах узнавалось что-то нечеловеческое, вызывающее инстинктивное, животное отвращение.       — Стол уже накрыт, liebe Freunde, — еле шевеля синюшными губами, сообщил он. — Пора начать нашу вечерю.