Глава 4. Campbell's суД

      — Прикройте его! — Катя поглядывала на Адольфа сквозь щель между пальцев. — Меня блевать тянет! Фу!       — Как ты с такой брезгливостью не лишилась работы? — Глеб вытер руки о скатерть. Приглядевшись, он заметил крохотный лэйбл «made in Japan», неровно вшитый в клеёнку загорелыми руками дальневосточных рабов.       — А ты как с такой рожей не лишился? — парировала Катя. — Это я ещё не брезгливая. У меня на хазе была одна девочка. Она первому же клиенту хуй сосать отказалась. Противно ей было, видите ли, — в голосе послышались жалобные нотки, — А этот козёл её… Ну, того… Изнасиловал и оставил умирать у трассы.       — Она выжила?       — Да… Точнее, не совсем. У неё… Как-бы… Ноги отказали. И с психикой проблемы начались, — она внимательно изучала лицо Глеба, будто стараясь разглядеть в нём сочувствие и жалость. — Она айсом передознулась, — сказала Катя громче. — И никому не жаль. Ни тебе, ни им.       — Во блядота! — сквозь зубы процедил мент. — И как можно до такой жизни докатиться, сука? Как?       Катя насупила брови.       — Я заработаю денег, выйду за иностранца и уеду в Америку. А вы здесь гнить останетесь.       — Заработает она! Ишь важная какая! — он пригрозил ей кулаком. — Гонорею ты себе заработаешь! Хуйло, блядь, пендостанское.       — «American dream»… — задумчиво произнёс Глеб Рудольфович. Потянуло на размышления, но нить его мысли прервал оголтелый старческий крик.       — Дави фашиста!       Дед выскочил из-под стола.       (…)       — Мужик, что ты несёшь? — возмутился мент.       — Светлое коммунистическое будущее… Нашей советской Родины.       — Я тебе покажу светлое коммунистическое, ёпта! — резким рывком он поднялся с кресла и направился к старику. На его влажном от пота лице отражалась дикая смесь злости и пьяного угара. — Я тебе, сука, такой построю коммунизм!       Он пнул деда ногой, а затем, нагнув того раком, расстегнул ширинку брюк.       — Ты псих! — охнула Катя, не отрывая глаз от этого зрелища. Зрелище, и вправду, было довольно неприятным: мент, прижав со всех сил брыкающегося к полу, сорвал с него рейтузы и засунул поднапрягшийся член в анус деда. Старец невнятно замычал, в ответ на что мужчина лишь ускорил толчки.       — Я тебе такой коммунизм устрою, что ты… Что ты молиться будешь, чтобы его не было! — прорычал он, вытирая слюну с подбородка.       — Лен жил, Лен жив… — забурчал дед.       — Сдох твой Ленин! Все сдохли! Никого не осталось! — тяжело дыша, мент сделал последний толчок, обессиленно прикрыл глаза. По полу растеклась молочно-белая лужица. Дед тихо застонал. В глазах его читалась не столько боль, сколько глуповатая растерянность, как у щенка, который только что осознал, что был выгнан хозяевами из дому. Одинокий, покинутый, беспомощный.       — Ешь абрикосы, рябчиков жуй… день твой последний приходит, буржуй, — прошептал он, словно пытаясь успокоить себя.       — Вот тебе и коммунизм! — хохотнул мент, поднимаясь с пола. Катя в ужасе наблюдала за ним.       — Это же просто… — она не нашла слов, чтобы закончить мысль. — Вы мрази!       — Кто «вы»? — равнодушно спросил Глеб.       — Вы все! — фыркнула, — а ты особенно. Вот так сидеть и смотреть, как старикашку насилуют… Пидорас!       — А что я сделать мог?       Катя передразнила его слова и отвернулась, сердито надув щеки.       — О-от шлюхи слышу! — мент засмеялся, ударив кулаком по столу. Выпил из графина. — Ничего личного, — обратился к деду, — ты просто пойми: любишь кататься, люби и саночки возить.       — Чаго? — старик зашевелил серыми, как варёное мясо, губами.       — Говорю: любишь быть коммунистом, люби в жопу ебаться. Андерстуд?       — Андерстуд, — с трудом произнёс старый, будто пытаясь запомнить новое слово, записывая его в уже изрядно потрёпанный словарь. — Но я не люблю, — добавил он с тоской.       — Да не ебёт никого! Не ебёт, понимаешь?       Не без усилий подползя к столу, старик ухватился за его деревянную ножку.       — В наше время нелепо во что-то верить, — Глеб помог ему подняться. — В Бога там, в коммунизм. В любовь. Всё попахивает имбецильностью.       — Врёшь, — отозвался дед, пристально вглядываясь в угольно-чёткие черты его лица. — Бог мёртв, а Ленин — жил, Ленин — жив, Ленин будет жить.       — Может, раньше так и было. Смерть Бога узнаменовала новую эпоху — эпоху метанарративов. Эпоху Ленина. Но она закончилась. Метанарративы погибли, а Бог заново родился. Точнее нет, не бог… — он запнулся. — Богиня.       — Ебло завали! — не выдержав, крикнул мент и снова ударил кулаком по столу — теперь уже яростнее, сильнее.       — А чего богиня? — равнодушно спросила Катя, садясь к нему на колени.       Глеб пожал плечами.       — Какая богиня, нахуй?       — Кали. Индуисткая богиня смерти и разрушений.       — Кали? — мент почесал мясистый затылок. — Это ж такой сорт травки есть!       — Вот именно, — Глеб прижал крохотное, и, казалось, совсем безвольное тело к себе, сомкнул пальцы на её шее, мечтая только об одном — сжимать их всё крепче и крепче, до тех пор, пока глупая головушка не посинеет от недостатка кислорода, глаза не зальются кровью, а на коже не появятся розоватые отметины. Однако, то-ли из моральных соображений, то-ли из-за банальной и беспощадной лени, он так и не осуществил желаемое. — Так к чему это я? Когда я впервые попробовал «Кали», ко мне пришло откровение. А точнее, пришла она… У неё было четыре когтистые руки — и все синие. А ещё она была полностью нагой. Она провела меня по десяти сфиротам, можно сказать, сквозь дебри экзистенции, а потом показала истину…       — И чё за истина? — глаза мужика загорелись неподдельным интересом.       — Не скажу, — Глеб всплеснул руками, — не могу. Тут уж, как говорится, ciao, bambino, sorry.       — Да хуй с ней, с истиной. Что хоть потом было?       — Отрезала голову своими когтищами, — сказал он. — Меня на следующее утро брат в каком-то задрыпанном баре нашёл, в полубессознательном состоянии. Если б не он, мне, может, полный капут был бы.       — Лучше б и не находил, — простонала Катя. — На одного изверга меньше.       — Стерва!       — Победа феминизма, говоришь? — девушка обратилась к Глебу. — А где он, этот феминизм? Где?       — Ну, во-первых, не жди, что пьяное быдло и, — он улыбнулся, — ещё не пьяная звезда будут утруждаться соблюдением норм идеологии феминизма.       «Расстрелять!» — всхлипнул дед.       — А во вторых, — продолжал Глеб, — Феминизм не про смещение мужчин с пьедестала власти. Нет. Он про то, чтобы и их сделать бабами. А в третьих, где-где — в пизде.       — Правда-матка, Рабинович! — уныло протянул мент. — Нихуя непонятно, но правда. А то феминистки совсем охуели, шлюхи тупые.       — Чего сразу шлюхи? Их понять можно. Тут всё по Фрейду: от зависти к фаллосу эти барышни хотят всех вокруг себе уподобить. Кастрировать.       — Ну тёлки такие, да, — мент опечаленно покачал головой. — А чё вообще так вышло? Ну, имею в виду.       — Немцы! — вдруг вскрикнул дед, насупив куститстые брови. В его тоне читался страх от осознания чего-то — тяжкого чего-то. Мерзкого чего-то.       — Уймись, ёпта! — шикнул на него полицейский.       — Фрицы! — старый, однако, не желал униматься. — Гитлер! Кинси! Сексуальная революция! З-за Р-ро!       — Фрицы? — переспросил Глеб Рудольфович. — К слову о них… А где Адольф?       Все четверо оглянулись по сторонам. Адольф испарился, исчез, как ночная фантасмагория; о его существовании напоминало лишь неаккуратно сброшенное на пол платье.       — Я ж говорил, — мент обевёл комнату взглядом исподлобья. — Исчез, сука! Вот скотина! Мразь!       — Я на его месте тоже ушла бы, — заявила Катька.       — Так чего не уходишь? Кишка тонка?       — Мне некуда.       Она опустила глаза.       — Как это? — спросил Глеб.       — А ты не понимаешь? — прошипела девушка. — На хазу не хочу, домой — не могу, — словно отвечая на ожидаемый вопрос, она уточнила: — Мать пиздюлей даст.       — Она знает о твоей… Профессии?       Катька отрицательно покачала головой.       — Мы с ней уже год как не виделись, — она вздрогнула от холодного дыхания Глеба на своей шее. — Нахуй мне с этой нищетой жить? Вот я и сбежала.       — А батя? Из семьи ушёл? — спросил мент.       — Я, кстати, слышал, что девушки от «безотцовщины» становятся проститутками, — вмешался Глеб. Катя штыркнула его локтём.       — Не знаю я своего отца. Точнее, отцов.       — Это как?       — Четверо их!       — Совсем что-ли дура? — Самойлов расплылся в издевательской улыбке. — Вы что, в школе биологию не изучаете? Или ты вместо школы на панели стоишь?       — Молчи! — озлобилась.       — Да ладно, ладно, — Глеб поднял руки в знак мира. — Просто ты такая интересная, что я не удержался. Четверо отцов?       — Вообще-то, это новая разработка в области… Этой… Как её… Ну вы поняли, короче. Зачатие от генетического материала нескольких доноров.       — Ебанулись, пендосы! — возмутился полицейский. — Чё только не придумают, суки.       — Чего сразу американцы? Это изобрели украинские учёные, вообще-то, — продолжила Катя. — Вроде, у них там, на Украине, какие-то биолаборатории есть.       — А кто их спонсорует? Правильно, америкосы, — мент мотнул головой, словно сказанное им было самой что ни на есть очевидной истиной. — Всё зло от них, блядь, — резюмировал он.       — Ты завидуешь просто. В штатах «liberal values», деньги, свобода… — в её глазах промелькнул мечтательный огонёк. — А у нас?       — Хлеб да квас, — отрубил мент. — А чё ещё русскому человеку надо?       — Водки, — откликнулся Глеб.       — Ну водка это да. Водка это святое.       — У меня отчим так же думал, а потом спился, — сладко проворковала она, смакуя каждое слово, — но мне не жалко. Вообще. Он постоянно напивался и ко мне приставал — прям как ты, — взглянула на Глеба. — Ну они в какой-то секте трансгуманов познакомились, там все такие.       — Да похуй! По-ху-ям! — и без того морщинистый, отдающий жирным блеском лоб мента сжался и скукожился, превратившись во что-то наподобие стиральной доски. — Хули ты думаешь, что кому-то не насрать на тебя, а, блядь?       — Человеку высказаться нельзя, — она громко выдохнула носом.       — А кто тя в люди записал?       — Я сама себя записала, — с вызовом ответила Катя. — А тебя кто?       Мент вытаращил на неё глаза.       — Видишь эти погоны? Видишь, какие на них звёзды? — он указал на грубоватую нашивку, красующуюся на его плече. — Это, понимаешь, подпись Начальника. Это говорит о том, что я человек. Че-ло-век!       Девочка съёжилась.       — У тебя такие есть? У тебя есть погоны? Может, «Мерс» у тебя есть, или квартира в Москоу-сити? Нет. Это тебя и отличает от людей. Нормальных, ой блядь, людей. То что пока люди, — он произнёс это слово с излишним пафосом, — продают курсы или идут в бизнес, ты стоишь на трассе. А могла найти элитное эскорт-агентство, ёпта, — ментяра продолжал. — Что человека делает человеком? Умение вертеться. На погоны мои посмотри! Я умею, блядь. Умею вертеться.       Шлюха стыдливо опустила глаза. Худенькие, кривенькие ноги казались совсем тощими на фоне Глебовых. Как две сухие тростинки.       — Посмотри на погоны, сука! — из его груди вырвался утробный рёв. — Я человек или говно подлегочное? Я человек! Вот. Мне всё доступно. А ты, блядь, кто?       — А я…       — Ты говно!       — Кончайте демагогию, граждане, — взмолился Глеб, до этого увлечённый облапыванием Катьки.       Мент собирался возразить, но всё же, не то потому что не смог найти слов, не то из-за присутствия кого-то хтонического, потустороннего, он приостановил поток словесностного поноса. Упёрся локтями о стол, устало прикрыл глаза.       Однако присутствие почувствовал не только он — то было настолько очевидным, банальным и знакомым каждому из гостей, что, кажется, начало принимать материальную форму. Сначала кривоватый, полупрозрачный контур головы. Дребезжащий, словно отражение в водной глади. Дальше — шея, пока только намеченная двумя параллельными прямыми. Ниже прямые расходились в противоположные стороны, формируя плечи, руки, туловище — треугольное, с огромной круглой прогалиной в районе пупка. Рука художника, не останавливаясь, продолжила вырисовывать его образ: бугристые очертания бёдер, а пониже — коряжистые голени и ступни; на этом безжизненном полотне его плоти начали появляться детали, делая видение всё более похожим на человека — и в то же время, менее на него похожим. Богомерзкое, отвратительное творение нечеловеческого разума — вот что представляло из себя это существо. Лишь спустя некоторое время каждый из присутствующих смог распознать в нём усатого немца, Адольфа Шикльгрубера. Его правая рука удерживала серебрянный поднос со стоящим на нём телевизором, а в левую был вложен небольшой каменный молоток.       — Адольф, вы, как всегда, очень вовремя, — Глеб взглянул на него. — Мы тут как раз дискутируем на тему того, кто тварь дрожащая, а кто право имеет.       Немец промолчал. Всё так же молча, он нажал на кнопку, располагающуюся на его пластиковом корпусе.       Монитор вспыхнул, после чего на экране появился светловолосый мужичок с крохотными, как у лисы, глазами, продолговатым носом и напыщенно поджатой складкой губ.       — Пост-граждане! Дорогие пост-друзья! — спокойно произнёс мужик, приподняв бесцветные брови. — Эпоха постмодерна, безусловно, была тяжёлой, но стоит помнить, что мы получили такие результаты только благодаря приложенным нами усилиям по повышению производительности гавваха…       По экрану пошла рябь.       — А правда что его, — музыкант ткнул пальцем в искаженное помехами лицо мужика, — уже давно нет в живых? А этот, которого по ТВ показывают — двойник?       Мент расхохотался.       — Во придурок! Долбоёб! До тебя только щас дошло? Знаешь, что есть специальные заводы по производству Путиных?       Из телевизора доносились короткие и бессвязные обрывки фраз, среди которых удавалось различить лишь одну: «Страшный Суд».       — Как-как? — Катя вытаращилась на экран. — Какой суп?       — «Кемпбелл». Слышала о такой картине — «суп Кемпбелл»?       — Я же не дура, — девочка обиженно пожала плечами. — Знаю. У моей мамы в комнате такая висела. Правда, какая ж это картина? Я такое в фотошопе могу состряпать за минуту!       — Кать, ну ты не понимаешь, — Глеб покрутил пальцем у виска, — здесь задумка важна. Картина символизирует общество, в котором каждый человек — всего лишь банка супа на полке супермаркета. Существование которой не имеет никакой цели, кроме обогащения производителя.       — А чё тогда страшный?       — Потому что страшно. Жить страшно.       — Страшно тем, кто живёт не по совести.       Катя перевела взгляд на мерцающий экранчик.       Сквозь стену белого шума, доносящегося из прибора, пробился обмылок мысли, затем второй, третий, пока обмылки эти не собрались и не сформировались в химеру.       — …В конечном счёте, как это всегда и было в истории, судьба России — в надёжных руках нашего могущественного народа, — дотошно, с укором продолжал мужик в костюме. — А это значит, что принятые решения будут выполнены, поставленные цели — достигнуты, безопасность нашей Отчизны — гарантирована. Поздравляю всех пост-соотечественников с началом Конца…       Монитор погас.