Глава 3. Владимир Владимирович и Пустота

            Не ожидая удара, Адольф остолбенел, пошатнулся и упал на пол. Катька тут же бросилась в дверной проём, потянув Глеба за собой. Её пальцы вцепились в локоть так крепко, будто она уже решила, что спасаться им суждено вместе. Глеб совсем не сопротивлялся.       Они выбежали в просторный зал. После коморки с миквой он казался гигантским. Свист ветра доносился из трещин в стенах и витражных стёклах, сочился сквозь зияющие щели в полу. Не смотря на это, в комнате было затхло и душно.       — Ну ты видел? Видел?!       — Видел.       — Он же… Псих какой-то!       — Да все мы, чего греха таить-то.       — Говори за себя.       — За себя и говорю, маркиза.       Только сейчас Катя отпустила его руку. Она скинула туфли — те с грохотом ударились о стену, — бесцельно побрела куда-то вперёд, в прохладный, сырой коридор, переступая через осколки босыми ногами. На мгновение красный витражный свет окрасил её волосы и веснушки. Глеб ощутил странную скуку и даже скорбь, пускай и не мог понять, почему скучает и о чём скорбит. На коже остались следы от её ногтей.       — Смотри! — из-за спины раздался Катин голос. — Раньше его здесь не было!       Самойлов обернулся и увидел длинный узкий стол, рассекающий зал надвое. Возле стола кто-то возился. Фигура едва доставала макушкой до края столешницы и Глеб решил, что это ребёнок. Но потом незнакомец выпрямился.       Старик. Драная шинель висела на нём мешком, под слоем дорожной грязи и пыли различались золотые ордена. Дед гниловато улыбнулся Глебу и поприветствовал его салютом.       — Да здравствует, да здравствует Красная армия! — затаратрорил он, — Фашисты будут переодеваться гражданскими. Товарищ Сталин предупреждал.       — Дед, какой Сталин? — Катя нервно хихикнула.       — За Сталина! За Родину! — он слабо пригрозил кулаком и указал на стол. — Личный состав к приёму готов. Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу!       Глеб подошёл ближе. Скатерть была украшена вереницей древнеарамейских символов. На ней виднелись царапины, словно оставленные лапами чудища или беса, выползшего из генны огненной для охоты на грешные души. В центре стоял кувшинчик, до краёв наполненный тёмной жидкостью, а возле — четыре фаянсовых селедочницы и столько же бокалов.       — Лучше не подходи, — предостерёг он Катю, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть кувшин. Он вгляделся в толщу чёрной, переливчатой жидкости, и на мгновение показалось, что на её поверхности мелькнули черты юного лица, кривящегося от адской боли. Или от удовольствия. Видение рассеялось так же внезапно, как и появилось. Его сменил размашистый и кривой символ, в котором Глеб узнал букву «ב».       — Чё молчишь? — прошептала Катя, нервно подергивая его плечо.       — А что говорить?       — Хоть что-нибудь! — мученически проныла она. Слёзы так и просились наружу. — Стоишь тут с умным видом, блядь!       Донёсся глухой шум. Обернувшись, он увидел еле стоящего на ногах полицая, который шаткой походкой приближался к ним. На его одутловатом, как полусгнившая репа, лице, ещё виднелись проблески ясного ума. Спотыкаясь и выкрикивая что-то про «чурок» и «замочим в сортире», он добрался до стола и повалился в глубокое кресло.       — Где Адольф? — спросил Самойлов.       — А он исчез, — отдышавшись, ответил ментяра.       — Как — исчез?       — Вот так, — он развёл руками. — Испарился, нахуй.       — Отступать некуда, — из-под стола послышался старческий голос, — Фашизм не пройдёт.       Глеб молча уселся рядом с ментом.       — У тебя белая горячка на лицо. Закодируйся, мужик.       — Он в натуре свинтил, бля, — продолжал мент. — У меня баба такая же была. Ведьма. Тоже пропадала. А потом — хоп! — и появлялась. Так я её… — он провёл большим пальцем по шее, — Только сидел я не за это.       — А за что? — без особого интереса спросила Катя.       — Да так, — отмахнулся, — Свой базар паси, маруха. — он бросил мутный взгляд на вечерю. — Ёхтель… А это что, бля, за шняга? Лучше бы водки принесли, а не это… Это…       — Водкой не причащаются, — глаза Глеба метались по столу, как-бы стараясь отыскать что-то, за что можно ухватиться, удержаться, истрактовать и понять. Глеб долго смотрел на блюда, на пустые селёдочницы, бутафорные куски хлеба, блестящие от лака. В их расположении узнавалось что-то уже виденное. Вдруг его будто кольнуло.       — Господи… Карикатура на Тайную Вечерю, — забормотал он, — Понимаете? А мы — апостолы, получается. Забавно…       — Вот повезло-о, — протянула Катя. — Жила себе жила, а тут вдруг святой стала. Дела-а!       — Ильф и Петров, блядь, — зататуированная ладонь мужика сжалась в кулак. — Я человек Божий, причаститься не против. Наливай, — обратился он к Кате. — Хоть какая-то от тебя польза.       Катя покрутилась вокруг сосуда, приглядываясь с разных сторон, как искусствовед-мошенник, набивающий цену фальшивой картине. Её нос невольно поморщился, губы сжались капризной кривой. Она перегнулась через стол, упёршись коленом Глебу в живот, взяла графин и разлила жидкость по бокалам. Мутная, вязкая влага пролилась на скатерть. Бусинки капель скатились в одну тёмную лужицу — стало ясно, что ветхая ткань на деле была обыкновенной клеёнкой. Всего лишь клеёнкой. И как Глеб не заметил этого раньше?       — За что мы пьем? — спросила Катя.       — За Владимира Владимировича.       — Путина?       — Кого же ещё? — мент, покачнувшись, поднял свой стакан. — За Владимира Владимировича Путина, последнего царя России!       — За Путина! — хором произнесли они, и в одночасье выпили из бокалов.       Мазутная, горькая на вкус жидкость обжигала глотку, оставляя на языке химозный осадок. После неё стало вязко во рту. Глеб с трудом сглотнул слюну и ощутил, как желудок его наполнен горючей смесью, запить которую можно разве что политурой.       Катя отстранилась слишком резко, будто только сейчас вспомнила, что он чужой. Глебу не хотелось встречаться с ней глазами.       — Как тебе? — теребя рукав, спросил он. — Не так уж и плохо, да?       — Не знаю. Похоже на нефть.       — Значит, хорошее вино.       Она фыркнула.       — Ты несмешной.       — Я ещё мало выпил, — нехотя усмехнулся Глеб. — Может, по бокальчику?       — Издеваешься, — Катя взъежилась.       Она бросила беглый взгляд на ладонь. Выражение лица мигом переменилось. «Глянь, — прошептала она, — рана срослась.»       И вправду, на месте стигмата алел шрам, изогнутый буквой «א». Глеб промычал что-то невнятное.       — Не веришь?       Он кивнул.       — Потрогай. Разрешаю.       — Ну раз уж разрешаешь…       Он осторожно провёл пальцем по рубцу. Кожа была сухой, грубой наощупь.       — Верую, Господи, — тихо сказал Глеб и тут же повернулся к менту. — А стигматы Катькины-то…       — Чего?       — Рана зажила.       — Вона чё… Рана, рана… За это надо выпить! — мент, пьяновато посмеиваясь, обхватил стакан двумя руками и поднёс ко рту. Жижа потекла по подбородку, падая на форму мазутными каплями. — Говно… — произнёс он, вытирая толстую шею.       — Говно, — согласился Глеб. — А жрать приходится.       — Да никто вас не заставляет! — Катя рассмеялась. — Хочешь — жри, хочешь — не жри! Хочешь — продавай. Втридорога. Все умные люди так делают.       — Никто говно жрать не хочет. Но жрут же, бля! Значит положено так, — перебил её мужик. — Я тебе скажу вот что: мир — это большая зона. Кто на шконке, кто у параши… Но в основном у параши.       Глеб помрачнел ещё больше. Он мялся минуты две, нудно подбирая слова, и наконец сказал:       — Человек рождается в говне и умирает в говне. И всё что окружает его — говно. Отходы жизнедеятельности постмодернизма… Десятки… Нет… Сотни тысяч раз переваренного в человеческой многоножке.       — Я же говорил. Мы у параши.       Глеб продолжал свою проповедь.       — Живя в такой реальности, человек и сам становится… — он выдержал паузу. — Говном.       В зале стало тихо.       — Музыки б, — громко вздохнул мент.       — Музыки? — из-за спины раздался замогильный голос.       Мужчина медленно обернулся.       — Опять ты! — завопил он. Из темноты вынырнула бледная фигура Адольфа. Катя в испуге отшатнулась. Шикльгрубер медленными шажками приближался к столу.       — Не быть бояться, — их взгляды встретились и Глеб почувствовал, что его поимели.       — Вы уметь играть на балалайка? — наклонившись прямо к уху, спросил Адольф.       — Д-да… а как вы поняли?       — Я чувствовайт! — произнес он с улыбкой фокусника, не желающего раскрывать свои секреты. — Сыграйте для герр и фрау. Это скрасить вам вечер.       Едкий формалиновый запах ударил в мозг.       — А на чём же мне играть?       Не дав ответа, он начал снимать с себя платье. Глеб осознал, что его таки поимеют — во всех смыслах.       На груди Адольфа сиял вшитый в кожу гриф, плавно перетекающий в тругольный корпус. Его пересекали три проволочных струны. Опустив глаза ниже, Глеб заметил, что струны эти были натянуты на три небольших, заскорузших члена, вяло свисающих у Адольфа между ног. Он тут же отвернулся.       Мент захохотал.       — И тут петухи, сука…       — О, герр, речь не о петухах, — Адольф провёл костлявой рукой по струнам. Струны зазвенели, три члена затряслись и задребезжали. — Музыка. Искусство.       — Подождите, я не…       — «Яблочко» давай, — приказал мент. — «Яблочко» играй! Живо!       Глеб неохотно согласился.       Он поднялся с кресла, встал позади немца и наклонил его щуплое тело в позе, напоминающей пируэт бесстрастного пенсионерского вальса. Мент бросил в его сторону:       —Лучше быть клоуном у пидорасов, чем, хе-хе… Пидорасом у клоунов, Рабинович.       — А он, того, — Катя лихорадочно накручивала на палец прядь иссиня-чёрных волос, распускала и накручивала вновь. — Сам себе и клоун, и пидорас.       — Но-но, девочка, — пригрозил ей Самойлов.       Она улыбнулась.       — Балалаечник херов!       Все застыли в предвкушении.       Тогда он дотронулся до грифа. Тот был липким наощупь. Зажмурив глаза, Глеб начал наигрывать простой, но знакомый всем на Руси мотив. Дождавшись одобрительных возгласов от своей небольшой, публики, он затянул песню.       — Эх, яблочко, куда ж ты катишься? — с экзистенциальной тоской в голосе начал он. — Ко мне в рот попадёшь, не воро-тишь-ся! Ко мне в рот попадёшь, не воротишься!       Посиневшая мошонка Адольфа покачивалась в такт.       — Эх, яблочко, да цвета алого! У Володьки Путина нет аналогов! У Володьки Путина нет аналогов!       Катя поморщила угристый нос и вздохнула.       — Эх, яблочко, да ты хрустальное, — тенор Глеба стал ещё более болезненно-страстным. — Я за Путина, ты за Навального! Я за Путина, ты за Наваль-но-го! — он в последний раз ударил по струнам с экспрессией, достойной если не Меркьюри, то хотя бы Генсбура. Звук резонировал от стен, заполняя пустоту синагоги невнятной какафонией эха, и в какафонии этой было намного больше Пустоты, чем в самой Пустоте.