Глава 8. Введение в трансцедентальную шизофрению

      Глеб Рудольфович выглядел побитым и чересчур трезвым. Хотя, после услышанного им, последний тезис звучал уж слишком спорно.       — Что? — он встал с колен.       — Глухой, что-ли? — мент перевёл взгляд на него, а затем продолжил свой рассказ. — А дальше, — говорил он совершенно невозмутимо, — я, конечно, удрал. А потом, нахуй, — он наклонился ближе, как будто собирался открыть им какую-то страшную тайну, — эта малолетка снова мне пишет. И говорит: «Ты где? Приезжай!» Я, ебалан, опять еду.       Глеб вздохнул. Эта история показалось ему настолько обыденной, и в то же время абсурдной, что, возможно, могла бы стать основой для нового шедевра постмодернистской литературы. «Какой же я дурак, что не взял с собой блокнот», — подумал он, и тут же осёкся. Он ведь и не собирался сюда! Он ведь и не хотел сюда попадать! Тогда как же он, Глеб, и как же все остальные оказались сидящими на грязном полу синагоги, в ебенях, куда до этого не ступала нога нью-эйдж хомо долбоёбуса?       — И снова три трупа. Снова, блять, висят, как эти, висюльки хрустальные, на люстре. На своих кишках висят. Свежие совсем, будто только что замоченные, чес слово!       — Ну и?       — Хули подгоняешь, сука, куда нам спешить? — огрызнулся он Глебу. И почему-то ударил шлюху. — Я на чём остановился, а?       — На трупах, — её лицо выражало неподдельное отвращение.       — Так вот, — брови непроизвольно приподнялись. — Трупы. Мамаша, сынок, и дочка. Я прям в ахуй пришёл, вижу же — вот эта цыпа тута, передо мной — и одновременно висит. Потом чё-то как-то завертелось, и вот меня эта деваха привязала к батарее. Сука, вырываюсь, угрожаю там, блядь, — он задумался, и, будто ожидая колких замечаний в свою сторону, прижав руки к синей груди, начал кочевряжиться. — Я не дул перед этим, честно! Я чистый был! Да, разюхался чуток, было дело, а вас, сука, это ебать не должно!       — А если бы не нюхал, то, может, ничего бы и не случилось, — уныло подметил Глеб.       — Молчи, сука, молчи! И ваще, хули лизать перестал?       — Она кончила, — устало вздохнул.       — Кончила? Она ж баба! — мент по-кобыльи заржал.       — А ещё она надувная.       А как Зина здесь оказалась? Надувная, мёртвая Зиночка? Тоже, что-ли, одним (летним, зимним, осенним, весенним — хрен разберёшь) днём проснулась ото сна, с бутылкой водки в руке? Хотя, скорее, не проснулась, а заснула. Каким бы ярким, реалистичным не был сон, ты никогда не вспомнишь его начало. И никогда не вспомнишь момент засыпания.       Мент говорил.       — А дальше самое смешное: она мне с телефона какие-то картинки показывает. Там, блин, мужик в турецком халате, ну вылитый наш Рабинович! — и говорил он таким тоном, будто рассказывал бородатый, излюбленный и стократно обсосанный «камеди клабом» анекдот. — Только молодой и с длинной волоснёй. Похож на этого, как его… Глеба Самойлова.       — А он и есть Глеб Самойлов, — она смочила палец слюной, и провела им черту между ними. Они — философ и шлюха, воевали в разных армиях одного и того же правителя. Насколько романтический образ, и насколько нелепый!       Правда, только потом Глеб Рудольфович заметил, что чёрточка оказалась буквой Т, за которой последовало ещё несколько размашистых, корявых, раскосых букв. «ТРАНЦЫДЕНТАЛЬ» а рядом — маленький, будто напуганный величием прошлого слова, «хуй».       — А я же вижу, что, ну, труп как-то шевелится. Её труп. — продолжал мусор, — И замечаю, что, ёпта, у неё к рукам какие-то ниточки привязаны. Будто она кукла-марионетека. А потом… Потом я понял.       — Что? — Катька подняла свои ланьи глаза на мента.       — Она мёртвая. Та, которая живая. А повешенная, наоборот — живая. И дёргает за ниточки, и управляет, блядь, её гниющим вот этим, — он сжал руками воображаемые сиськи, — Вот этим всем. Молчание.       — А потом меня вырубает.       — Баба?       — Да нет, блядь, самого вырубает. — усмехнулся, — Ну ты, блядь, подумай, как меня баба вырубить может?       Глеб хмыкнул.       — Зная современных баб, пардон, барышень, всё возможно.       — Гадкий мизогин! — вдруг подорвалась с места девушка. — Женоненавистник! Сексист! Ненавижу, чмо, нахуй! — её лицо налилось кровью. Только теперь эта кровь была чёрная, шальная. — А когда ты меня трахал, я… я… Когда ты меня трахал, я для тебя кем была? Бабой? Ты меня Катюшей называл, когда насиловал, хуемразь! Бесплатно, блядь! Я за БДСМ знаешь сколько беру?       — Представить страшно.       — Пятсот рублей за полчаса! А ты сколько зарабатываешь?       — Маркиза, успойтесь. Нечего нам членами меряться. К тому же, у вас он ма-аленький. И рудиментарный.       — У тебя, пидор, тоже, — обиженно поворочала носом. — И некрасивый какой-то.       — Ты так каждому клиенту говоришь?       — Только тем, кто не платит.       Катя фыркнула, но в её голосе уже не было прежнего накала. Она села обратно, обхватив колени, и задумалась.       — Чё приуныла, шалава? — мент дёрнул её за волосы. Катя сохраняла спокойствие, достойное буддийского монаха. — Так вот, я же не дорассказал… Просыпаюсь, значит, обосранный, весь в говне таком жиденьком, понимаешь? В канаве. Вон как этот долбоёб, блядь, помятый, — его большой палец уткнулся в замалафьённую дедову бороду. — Ну, ясен-красен, я свалил из города! Доковылял до своего «мэрса» и свалил. Бензин подорожал, помню. А мне похуй было. Ехал по трассе, шлюшку подцепил — но это так, блядь, от отчаяния. От тоски, русской тоск, — замер, его лицо перекосилось в благоговейной гримасе, стало каким-то неестественно светлым и одухотворённым, будто во пьяную голову вселился такой же, по пьяни, свалившийся с небес Божий посланник. — И тут у неё из кармана падает иконка. Прямо мне на шишку. Я хотел расслабиться, потрахаться, а тут опять, у меня, сука, в башке лампочка загорается, всё ясно — к Боженьке надо. Тогда и бабло будет, и никаких трупов.       — Я так на героин подсел, — понимающим тоном сказал Самойлов. Полицейский отмахнулся от него, как от назойливой мухи.       — Уговорил её за небольшую сумму на яхту к Маслаеву приебениться. Быть там такой дешёвой сосалкой. Девочка тоже, такая… отчая…чнная, короче. Раз согласилась, ёпт… Когда я к Маслаеву призжал, на его «Бинку», просил всех блядей нарядить в платочки. Когда эти убогие хари вижу, эти платочки-юбочки-свечки, сразу спокойно становится. Сразу легко как-то, тепло. Эффект как от кокса — только без отходняков. Помолился и идёшь себе весёлый, ёпт. И мир понятный, и рай будет. Эх, да… заебись.       Глаза дедушки округлились, стали похожи на два ржавых пятака, рот — на затянутую плевой вагину девственницы. Эта мембрана трепетала с каждым его вдохом. Казалось, ещё чуть-чуть и она порвётся. Да, рвалась — и снова сросталась, становясь только толще, опутываясь скользкими сталагмитами наростов. Один из них задрыгался под плёнкой. Дед заскулил.       Все четверо обернулись на него.       — Старый пердун тут помирает, — едко сказала Катька, — а вы смотрите. Нормально вообще, блядь?       — Нихуя он не помирает. — возразил мент.       — Мужланы! — Катя нахмурилась, — Знаете, я из-за таких как вы, феминисткой стану!       — Шлюха-феменистка?       — Не шлюха я! — она с вызовом вздёрнула бугристый подбородок. — Я вообще, это… Я вообще с этого момента никому давать не буду. Не буду брить ноги, и волосы покрашу в синий! Чтобы ты, Глеб, и другие хуемрази, меня боялись. И почитали. Глеб, который всё это время сидел перед ней, был больше заинтересован в том, чтобы не вытрезветь окончательно.       — Что это изменит? Ну, не будешь ты на трассе работать. А на что жить собираешься, маркиза? — он «включился» в разговор, — Кто не блядует, тот не ест в «маке».       — Какой «мак», блин? Алё-ё! «Вкусно и точка».       — Отечественный, — с гордостью добавил мент.       — Не современный я человек, — Глеб покачал головой. — Не иду в ногу со временем.       — Ага. Скоро такой же развалюгой, как этот пердун, станешь. Только вместо коммунизма у тя чё будет? «Я на тебе, как на войне»?       Глеб промолчал.       — Типичный скуф, сразу слился, — подъитожила Катька. — Тебе ваще сколько лет?       — Не так уж и много, — кратко ответил тот.       — Это сколько?       — Мало… Мало.       — Кокетничает, падла, — мент усмехнулся. — А знаешь что, кокетка сраная? Дед же, вроде как, фрицам помогал. А теперь про коммунизм плетёт. Прямо как ты. Ты же никогда ни на ком не был. А на войне тем более, сука.       Глеб посмотрел на него непонятливыми зенками своими.       — По еблу вижу — ты был только ПОД, а не НАД, — мент хихикнул в рукав.       — Да ну, бред какой-то… — несколько озадаченно сказал Глеб.       — Угу. Да, блядь. Бред, говоришь, бля? А глазки-то не врут, — уставился на него, — глаза как у малолетней шалавы, которая только и хочет, чтобы её, бля…       — «Шалавы»? — Катька громко шмыгнула носом. — Что за мизогиничная… что за мизогининичные слова?       — Остынь, деваха.       — «Деваха» это тоже, вообще-то, — она сделала голос по-мужски или скорее, по-мальчишески низким, — мизогиничная лексика. Вообще-то.       — Какая Ив Эрдлер тебя укусила? — спросил Глеб.       — Я просто осознала, как мир несправедлив к женщинам. И какие двойные стандарты у хуемразей. Мужланы. Допустим: даёшь — шлюха, не даёшь — целка.       — Ты думаешь, к тебе это применимо?       — Пошёл нах, хуемразь.       — Не, ну Кать, ну подумай…       — Я думаю! — огрызнулась проститутка. — Я думаю, что ты тупой. И вообще, когда я сказала что хочу уйти… с работы уйти, вы меня осудили все. А знаете почему? — выкрикнула Катя. — Потому что вы не принимаете, что у женщины есть право выбирать, как жить!       — Мне бы такое право.       Дверь задрожала, будто кто-то дёрнул ручку с другой стороны.       Адольф видел, Адольф знал, что нет никакой «этой» и «другой» сторон. И Адольф ждал момента, когда эта правда раскроется. На страшном суде выяснится — кто где срал, кто кого ебал и кто виноват. Ответы на эти вопросы, как показывает практика, обычно оказываются подозрительно похожими.       — Чё, блядь, кто там? — сторожевым псом прорычал мент.       — О, герр!       Он перевёл взгляд на встревоженное лицо Адольфа: четвероглазое, длинное, двуротое от причудливой игры теней. Посмотришь под одним углом, и четыре чёрных глаза превращаются в бездонные, такие же чёрные дыры, рот — в зияющую рану. Посмотришь под другим — лицо как лицо. Старое. Серое. Скучное.       — Чё хер сразу-то?       — А то, — его голос звучал уже намного напористее, — что благодаря секретному проекту «Фудзи», мы поставить один большой хер на дискриминация. Понимайт?       — А, ты всё о своём же… Ну говори-говори, бля, послушаем мы тебя. Говори.       Немец благодарно кивнул.       — Как всем известно, майн даммен ун геррен, корни рюсишь буквы «хер» уходят в Hebräischer Buchstabe «хет», — начал он, — Achte… восьмую букву еврейского алфавита. А восемь есть что? Восемь есть четыре плюс четыре, — он начертил два квадрата в воздухе.       — Сэнкью, некст, — Катя жеманно поморщила нос. — И зачем нам эта инфа?       — Квадрат — идеальный фигура, — немец будто бы и не слышал её слов. — Всё сходится. Никаких противоречий, никакого сопротивления. Perfekt!       — А чё там не сходиться может?       — Множество факторы. Zum Beispiel, добавь Всевышний к этому идеальному квадрату два угол. Как и было случилось на шестом этапе Творения Адама.       — Чи-иво, бля? — её личико раздраженно скривилось.       — Фрау, понимаю ваш недовольство. Я сам изначально не понимал, как это работайт. Но, как только я углубился в изучение, всё стать на свои места! — с энтузиазмом произнес Адольф, расправляя плечи. — Так вот, согласно древним текстам, именно там, где у человека находиться… Как его, Scheißе…       — Чё?       — Herzchakra… — он нахмурился, выискивая забытое русское слово в закоулках памяти. — Сердцо, — указал пальцем на дрыщавую грудь, выглядывающую из-под передника. — И именно в этом месте Он оставил свой знак присутствие, Он был оставить этот символ, который вы можете видеть в здесь, в синагога.       Дед безразлично сопел.       — О, герр, Штефан! — воскликнул фриц, — Вы, как всегда, правы. Но не стоит заходить наперёд.       — Блядь, да ты заебал, — буркнул мент. — Какие, нахуй, символы? Свастон, бля?       — Найн, найн, — Адольф покачал головой. — С Его стороны это было бы неполиткорректно. Символ о котором я говорить — шестиконечный звёзд, тоесть, два цикла «гимель ришонот», объединённых в один фигура, один вверх, другой вниз — как мужской и женский начало, как свет и тьма, — он сделал драматическую паузу, а затем многозначительно молча, посмотрел на Глеба. — Но любая звезда есть иметь свои несовершенства. Даже Давидова.       — А… Что вы хотите этим сказать? — сказал жид, еле шевеля приоткрытым ртом — сухим и таким трезвым. Телом чувствуя эту неприятную ясноту, болезненный бодуняк, он вспомнил слова Гребенщикова о худшем похмельи, да мысленно согласился с ними. Боря, Боря, мы всё проебали!       — Что в полярности и неоднозначности кроется главный минус магендавид. Понимайт, так как из-за неравный распределение веса оно постоянно колебаться прямо в сердце Адама Кадмона, сдучают разного рода неприятные эксцессы. Например, появление человечества.       — Чего-чего? — переспросил Глеб, пытаясь осознать, как разговор о символах и звёздах вдруг свёлся к человечеству.       — Мы с вами, герр Фома! — воодушевлённо прощебетал Адольф. — Это и есть тот самый эксцесс, который был произойти из-за неравномерного распределения мнимой материи по всему тело фигуры магендавид. Поскольку материя мнимая, её расположение было постоянно меняться, и таким образом, создавать перекосы то в левый сторона, то в правый сторона. Каждый раз, когда один угол, находящийся в плоскость горизонтальный, касался хесед, то есть четвёртый сефиры, мужской, как вы говорить, сефиры, появлялся пророк, отождествляемый самой звездой с псевдо-мужским началом, разум ун милосердием.       — Это всё замечательно, а…       — А угол, быть соприкасающийся с гвурой, пятой, «женской» сфиротой, порождал пророков, принадлежащих к Колонне Строгости. Собственно, майн либен гест, как говорят у вас, на Рюсланд Вэб, «праваков».