Под звёздным небом Ишгара

      Магнолия осталась далеко позади.       Там, в ней же, осталось и снесённое до основания здание родной гильдии, истлевшие в пожарах знакомые улицы города и семья, пытающаяся оправиться после очередной адской битвы за возможность жить на этой земле.       А ещё там, в Магнолии, осталась его боль.       Он потерял счёт времени, которое пепельным одеялом укрывало кратер в магнольском лесу, оставшийся от упавшего наземь тела Игнила. Не знал сколько прошло дней с тех пор, и когда впервые он на самом деле осознал происходящее. И когда наконец понял, что то, к чему он стремился, то, чего желал всем своим необъятным сердцем, так больно и несправедливо испарилось, развеялось алым эфиром прямо перед его застланными слезами глазами.       Он так стремился вновь встретиться с отцом. Так мечтал вновь увидеть его искрящиеся озорством и мудростью глаза. Сразиться. Поговорить. Обнять. И эта цель, эта мечта была так сильна и так пылала в отчаянном юношеском сердце огненного убийцы драконов, что стала той невидимой силой, благодаря которой он из раза в раз, упав, вновь поднимался, боролся и побеждал.       Побеждал всех подлецов и наглецов, которые имели неосторожность ступить на тропу войны с Хвостом феи.       Побеждал потому, что ещё не отыскал Игнила.       Потому что, прежде чем откинуть бренность этого бытия и предаться земле, он должен был его найти.       И в тот день, когда ему казалось, что приблизилось окончание его поисков и, что более вероятно, жизни, ведь очередные безумцы, почитающие тёмного волшебника Зерефа, демоны его книг, решили покуситься на ни в чём не повинный Фиор и его жителей, развеяв магию всего континента, Игнил и другие драконы явили себя и свою силу, вырвавшись из тел собственных детей.

Для того, чтобы показаться в первый и последний раз.

      Несколько бессонных ночей, проведенных в потрескавшемся и покосившемся доме, в темноте и холоде, он постоянно прокручивал в голове одни и те же вопросы, на которые уже никто не мог дать ответы.       Что, если бы он заглянул внутрь себя, в своё естество, в глубину того неиссякаемого пламени, что пылало в груди….       Что, если бы он ощутил его присутствие там, в сердце…       Что, если бы он прислушался к себе…       Что, если бы понял…       Что, если бы…       Если бы…       Если…       Этот калейдоскоп сводил с ума и выворачивал наизнанку внутренности. Не смыкая глаз, он неотрывно смотрел на фиолетово-сизое ишгарское небо, осознавая, что внутри, — там, где сердце, — стало пусто и темно, а истлевшее внутреннее пламя больше не согревало и не вело вперёд. И более не было ни целей, ни мечт, ни стремлений. Он не появлялся в гильдии, не навещал раненных товарищей, не рвался в новые приключения. Отныне более ничего не имело смысла.

Ни-че-го

      Ничего, кроме обещания.       То, которое дал Игнилу в последние секунды его жизни.

Жить дальше.

Стать сильнее.

Убить Акнологию.

И это обещание становится новой отправной точкой в его жизни.

***

      Со сражения с Тартаросом, кажется, проходит несколько недель, прежде чем Нацу Драгнил, лежа на чердаке какой-то таверны в глухой деревеньке к северу от некогда цветущего города, впервые позволяет себе задуматься, как много остаётся позади. Сколько и скольких он оставляет там. Родной город, в который всегда хочется вернуться, гильдию, узы которой сильнее кровных и что всегда будет сражаться за тебя, друзей, которым не страшно открыть сердце и подставить спину, дедулю, заменившего и отца, и мать, и наставника каждому из членов их большой хвостатой семьи.       А ещё там остаётся Люси.       Единственная, кому Нацу решается попытаться объяснить свой поступок с надеждой, что и в этот раз она всё поймет и не станет дуться.       Та, с кем он так и не может заставить себя поговорить лично, ведь знает, что стоило Люси Хартфилии в тот вечер взглянуть на него своими большими глазами цвета горького шоколада, надуть губы, как маленький ребёнок, и в протестном жесте скрестить руки на груди, он в одночасье согласился бы взять её на тренировки.       Тогда, когда он чёркает каракули накануне ночью, ему так много хочется ей сказать, однако парень никогда не отличался способностями к письму и науке, поэтому получается, как всегда, — сухо и по существу. Он оставляет письмо на видном месте, так, чтобы, когда она вернулась, то сразу бы его нашла, вдыхает полной грудью её пропитавший квартиру аромат и выпрыгивает в окно, через которое так часто пробирался по ночам, оставив позади и её.       При мысли о Заклинательнице у Драгнила почему-то горько сжимается сердце и он, в попытке унять скребущихся в горячей груди кошек, шумно вертится с бока на бок, вздыхает, зарывшись носом в колючую солому, отдающую пресной землей и солнцем. Где-то сбоку, в ногах, свернувшись клубочком сопит Хэппи, подложив под голову свой зелёный узелок и, кажется, пускает слюни, наверняка поедая во сне излюбленную рыбку.       Нацу так и не может сомкнуть глаз, в голове, не переставая, прокручиваются события недавно минувших дней. Они цепляются за разгорячённую кожу, крутятся на периферии сознания, всплывая перед глазами яркими вспышками, заставляющие сердце огненного убийцы гулко биться о рёберную клеть. Они больно кусают и шипят, словно затухающие костровые угли. Они тянут потроха и выкручивают ноющие кости, напоминая о каждой полученной им травме.       Парень вздыхает и садится, тихо ругнувшись под нос. Сквозь балки крыши и прохудившуюся черепицу серебристые лучи света кружевом укрывают половицы чердака. Луна стыдливо выглядывает из-за лениво проплывающих тёмных облаков, подсвечивая небесные искры звёзд, усыпавшие разноцветной крошкой сине-чёрное небо. Смотря на мерцающие ночные огоньки, мысли Нацу невольно возвращаются к Люси, и скребущий внутри зверь активнее дерёт когтями его нутро. Конечно, он и раньше часто думал о девушке, особенно когда приходил в гильдию с самого утра с целью выбрать задание с высокой оплатой, чтобы хватило на аренду квартиры Люси. Или, когда, сидя за одним из столов в родном здании он постоянно принюхивался к игривым порывам ветра, доносившимся с улицы, чтобы уловить шлейф её духов и первым поприветствовать Заклинательницу. Или, когда в очередной раз пробирался в её квартиру, бесстыже рыскал по шкафам с личными вещами и холодильнику в поисках приготовленной для него еды. Или… Этот список можно продолжать бесконечно долго, однако сейчас мысли о Люси Хартфилии вызывают у парня лишь тоску. И это странно.

Ведь раньше подобного никогда не было.

      Из-под пола слышатся приглушенные голоса и тихие мелодии, плавно льющиеся по таверне, подобно плещущемуся алкоголю в кружках задержавшихся местных зевак. Пахнет ароматным мясом и овощами, и Нацу, по старой привычке в любой непонятной ситуации либо драться, либо есть, выбирает второе, намереваясь после сытого ужина заставить себя заснуть.       Встаёт, хрустнув затекшей в неудобной позе шеей и отряхнув с жилетки несколько прилипших соломинок, убийца драконов тихо спускается вниз, где присаживается за барную стойку, заказав у хозяина таверны мясную похлёбку и чашку чая. Пить что-то покрепче сегодня не хотелось. Где-то сбоку слышатся приглушённые разговоры и хохот таких же, как и он, путешественников, приятно потрескивают в камине таверны вишнёвые поленья, сладостный аромат жженной древесины смешивается с запахом лавандового воска свеч, горевших под потолком в причудливых канделябрах. В отдалённом углу здания местная певица тихо исполняет лирическую песню, перебирая струны слегка расстроенной гитары. Нацу не прислушивается, но замечает, что нечто похожее пела Лира, — звёздный дух Люси. Хмыкает, и в попытке отогнать назойливые мысли, которые против его воли вновь возвращаются к Заклинательнице, потирает крупными, мозолистыми ладонями лицо, словно пытается стереть с него вертевшееся перед глазами прошлое. — Чего так невесел, а, дружище? — спрашивает хозяин таверны, ставя перед Драгнилом миску с похлёбкой и чашку дымящегося чая.       Его вопрос застаёт убийцу драконов врасплох, и парень на мгновение задумывается над ответом, однако внутри собственного сознания так и не находит правильных слов. Нацу неопределённо пожимает плечами, принимаясь за угощения, и мельком глядит на хозяина таверны — седовласый, тучный мужчина с носом-картошкой, тёмными и выразительными глазами, густыми бровями над ними. Старик внимательно сканирует его взглядом, пряча в нём улыбку, и продолжает: — Вижу, что опечалена твоя душа. Также сильна и горяча. А ещё темна. Но, кажется, есть кто-то, кто освещает твой путь, друг мой, — хозяин заговорщицки подмигивает недоумённо воззрившемуся на него Нацу и отходит подальше, оставляя гостя один на один с ужином, который уже не кажется Драгнилу таким вкусным.       Он ещё несколько минут ковыряет ложкой похлёбку, задумавшись над словами старика, которые почему-то только сильнее раздражают зверя внутри, и не доев, шумно встаёт. Кинув на дощатую поверхность бара пару монет, выходит из душной таверны во двор, где вдыхает полной грудью свежий лесной воздух, окроплённый выпавшей ночной росой и полуночной прохладой. Полная луна ярко освещает деревушку, полупрозрачной мережкой накрывает изумрудный браслет леса, раскинувшийся на восточной части поселения. Вдалеке, среди полумрака вишнёвых садов, мельтешат светлячки, — они задорно мигают брюшками, будто танцуя с лунным светом в дивном вальсе серебра и золота. — Нацу, ты чего? — спрашивает Хэппи, высовывая макушку из чердачного окошка и найдя сонным взглядом напарника внизу, опускается тому на плечо, обеспокоенно взглянув на друга. Последнее время он сам не свой. — Чего не спишь? — Хэппи, — голос Нацу тих и твёрд, он поднимает голову наверх, смотря на полную луну немигающим взглядом, нахмурившись. Тень ночи мягко ложится на юношеское лицо. — Как думаешь, что там дома?       Иксид заметно поникает, сильнее вцепившись синими лапками в жилетку парня. Там, в Магнолии, остаётся слишком много боли и страданий, и они с Нацу эгоистично оставляют товарищей наедине с ними. От этого у Хэппи щемит сердце и наворачиваются слёзы на больших, тёмных глазах. — Я думаю, что всё хорошо, Нацу, — говорит в конечном счёте котик, сморгнув непрошенную влагу и тихо шмыгнув носом. — С ними мастер и Эрза, вместе они быстро всё наладят, а работа поможет ребятам отвлечься. Можешь даже не сомневаться! — Хэппи взмывает в воздух, восклицает и активно жестикулирует лапами перед носом убийцы драконов. — А Люси? — спрашивает Нацу и смотрит прямо на друга, который тут же замирает в комичной позе. — Думаешь, сильно злится? — при мысли о злой Люси Хартфилии у напарников проходит неприятный холодок вдоль позвоночника, оставаясь покалыванием на затылке, куда, по обыкновению, прилетают её тумаки. — Ну, я думаю, что пинок в её стиле нам обеспечен, — разводит лапы в стороны Хэппи. — Но, Нацу, она поймёт. К тому же, с ней ребята, а они точно не дадут ей скучать, — уже серьезнее отвечает иксид, вновь усевшись на плечо убийцы драконов. — Идём лучше спать. Завтра нам предстоит неблизкий путь через горы.       Нацу кивает, треплет Хэппи по голове, натягивая на лицо привычную улыбку, и возвращается с ним на чердак. В безуспешной попытке уснуть мысли Драгнила медленно сменяют друг друга, переходя от болезненных про Игнила и Люси до безрадостных о друзьях и гильдии. И каждого из них он оставляет позади.

***

      Расплавленные горы Альтане вызывают на языке горечь, а запах сожженной растительности и горячих камней надолго въедается в кожу и одежду, когда Нацу и Хэппи останавливаются в густом лесу неподалёку от восточной границы Фиора, выбрав для ночлега пологую полянку, окруженную столетними дубами. Проходит около полугода с того дня, как они покидают родной город, гильдию и друзей, всё это время оставаясь в неведении об их судьбах.       Об их жизнях.       О жизни Люси.       Нацу уже привыкает к постоянно гнушающимся над ним воспоминаниям о Хартфилии, которые возникают перед глазами огненного убийцы драконов, стоит тому их закрыть, а беспокойно шуршащие внутри черепушки мысли о Заклинательнице, лихо возвращаются к нему всякий раз, только Нацу кажется, что ему наконец удается избавится от тревоги. Внутри его сердца поселяется тоска, изрядно дерущая его нутро, и это более не кажется таким странным.

Ведь он просто тоскует по товарищам и гильдии, верно?

      За шесть месяцев напарники успевают побывать в десятках городов Королевства, и в ещё большем количестве деревень, в которых частенько они подрабатывают, ведь накопленные и взятые с собой сбережения заметно редеют, оставшись лишь небольшим мешочком драгоценных, которые Драгнил бережно хранит в кармане рюкзака на случай, если понадобится купить целебных настоек или обратиться за помощью к лекарям.       Он как раз натягивает тент палатки, вбивая колышки с завязанной бечёвкой в мшистую землю, как из гущи дубового леса вылетает истошно вопивший Хэппи с охапкой тонкого хвороста в синих лапах. — А-а-а-а-а-а!!! — кричит иксид, разбрасывая сухие веточки перед носом Нацу и цепляясь когтями за его жилетку. — Нацу! Полундра! Там какая-то жуткая тварь пыталась меня съесть! — Хэппи хнычет, сильнее прижимаясь к другу, и тычет лапой в тьму густого пролеска. — Сейчас разберёмся, Хэппи, — разминая кулаки, проговаривает воспылавший убийца драконов. — Оставайся здесь, разведи пока костёр. Интересно, вкусный ли будет гуляш? — тихо спрашивает Нацу, уже предвкушая сытный обед из мяса местной дичи. Правый кулак парня покрывается алым пылающим пламенем, когда он входит в лесную чащу.       Гуляш оказывается хуже некуда, и друзья долго отплевываются от несъедобной жилистой туши животного, обитающего в этих краях. Желудки напарников требовательно урчат, и путём недолгих раздумий оба решают отправиться за провиантом вглубь леса, с надеждой найти более привычных для пищи животных. Деревья расползаются столетними корнями по земле, неудачно подставленными под ноги, цепляются ветвями разросшихся кустарников за кожу и одежду, пока Нацу и Хэппи пробираются сквозь чащу, поскальзываясь на влажном мхе и путаясь в лианах, густо оплетающих стволы. Тут, внизу, пахнет мокрой дубовой корой и сочной зеленью разнотравья, нежно ласкающейся под едва заметными, блеклыми лучами солнца. Кроны, зелёные и большие, прячут за собой кристально-голубое небо, игриво подмигивающее среди гигантских ветвей, и словно удерживают на себе упавший наземь небосвод. Где-то вдалеке, что улавливает чуткий слух Драгнила, сильно шумит водяной поток, тоннами льющийся с пригорка вниз, к озеру, откуда едва слышно тянется аромат камышей и ненюфар. Пока в свой опустевший узелок Хэппи собирает те лесные ягоды, которые не кажутся ему слишком ядовитыми, Нацу выслеживает добычу, прочёсывая внимательным взглядом тёмно-зелёных глаз лесные заросли. Запахи древнего леса наполняют лёгкие парня, драконий слух напряжённо прислушивается к приятной тишине, мирно расположившейся в округе, — она нарушается лишь ветром-шалопаем, играющим с дубовой листвой. Когда же накалившиеся до предела органы чувств улавливают движение в северо-восточной части леса и до чувствительного обоняния юноши доносится знакомый аромат ходраса*, желудок Нацу Драгнила сводится в болезненном спазме голода, и он немедленно срывается с места, чтобы как следует поужинать.       И понадеется, что после этого ему всё же удастся поспать.       Хэппи же, едва ли не рассыпав собранные ягоды и на ходу завязывая узелок, спешит за напарником.       И то, что происходит с ними далее, надолго лишает сна сына огненного дракона.

***

      Они не видятся, кажется, по меньшей мере несколько лет, однако его кулаки всё так же твёрды, а ухмылка всё так же раздувает в душе Нацу пламя, которое тот не в силах удержать, когда нападает на Гилдартса. На скалистом дне лесного подножья лежит туша поверженного ходраса, пока согильдийцы осыпают друг друга тумаками и улыбаются широкими улыбками. Он всё также резв и игрив, отводит удары Драгнила легко, без напряжения, шуточно, и улыбается юноше, словно сыну, которого у него никогда не было и вряд ли будет. Нацу всё также смел и весел, лезет на рожон, подставляя под тяжёлые кулаки мужчины свою непутёвую голову и смеется во весь голос, когда они с Гилдартсом, наконец, крепко, по-мужски, обнимаются. Хэппи, наблюдавший за всем этим буйством ребячества со стороны, лишь усмехается и засыпает Клайва сотней вопросов, не в силах сдержать собственную радость от встречи.

А Нацу, впервые за последние сто восемьдесят два дня, не чувствует чёрной руки опустошения, сжимающей пальцы на его глотке.

      Они вместе тянут тушу ходраса в лагерь, постоянно обмениваясь шутками и рассказывая друг другу о своих приключениях. Нацу намеренно избегает темы войны с демонами книг Зерефа, пока поджаривает сочное мясо до хрустящей корочки, а Гилдартс намеренно не спрашивает сына огненного дракона о том, что уже и сам знает из слухов от проезжих торговцев, не желая бередить и без того израненную душу мальчишки.       Втроем они уплетают вкусный и сытный ужин за обе щеки (всё-таки Нацу мастер по жарке мяса), смолкая лишь, когда жуют, а после Старший Маг гильдии отводит напарников на горячие источники, которые Гилдартс замечает ещё тогда, когда пересекает границу между Королевством Фиор и Боско.       Горячая и солоноватая вода приятно касается огрубевшей от долгих путешествий кожи, прогревая кости и мышцы, даря изнеженное чувство спокойствия и умиротворения, которое, впрочем, быстро вянет под натиском очередной перепалки согильдийцев, на что Хэппи лишь пожимает плечами и снисходительно улыбается, продолжая плескаться в воде сине-белым пузом кверху.       Сумрак приближающейся ночи тенью ложиться на землю, отражаясь в каплях выпавшей на траву росы, а прозрачные розовато-огненные лучи закатного солнца напоследок нежно касаются потемневшего неба. Оно сверкает первыми звёздами, загоревшимися под сиянием выплывающей из-за горизонта полной луны. Сморенные горячей водой и приятной встречей, товарищи вместе ложатся на подстилку из дубовых листьев и травы, кажущейся самой мягкой периной, задёргивают полы палатки и мирно засыпают.       В тот момент, когда усталость смеживает его веки, Нацу Драгнилу кажется, что вот оно, — тот день, который наконец излечит его бессонные ночи. Он крепко засыпает, пока в подсознании глубокого сна не вспыхивает имя Люси Хартфилии, сверкающее перед глазами ярче кристального неба Стеллы. Он видит её обиженно сощуренные глаза всего на мгновение, прежде чем открывает свои, уткнувшись взглядом в темноту. Этого мига хватает с лихвой, и Нацу уже знает, что больше заснуть ему не суждено. По внутренним ощущениям огненного убийцы драконов проходит несколько часов, и Хэппи, и Гилдартс тихо сопят рядом, а он, уже ощущая ухватившиеся за сердце когти зверя внутри, которого ненадолго удается усмирить, бесшумно выскальзывает из палатки, и ступая по мокрой траве, вяло бредёт в лес.

Он знает, что это перестаёт быть похожим на простую тоску.

***

      Гилдартс находит его на берегу озера, над поверхностью которого клубится молочная влага от впадающего в него водяного потока. Блестящее под серебром луны блюдце едва заметно беспокоится водопадом, колыша закрытые бутоны ненюфар, а в зарослях камышей отчётливо слышно кваканье лягушек и стрекот цикад. Нацу сидит к нему спиной, сгорбившись и скрестив на груди руки, и буравит тяжёлым, уставшим взглядом точку перед собой. — Бессонная ночь, а, Нацу? — Клайв бесшумно подходит ближе, отчего Драгнил, наверняка задумавшись и не услышав шаги, едва заметно вздрагивает, повернув к нему голову. — Да, — он отворачивается обратно, устремив потемневший взгляд на опадающие воды потока. — Иди спать, Гилдартс. На рассвете будем выдвигаться. — Не хочешь поделиться со стариком тем, что тебя так гложет? — Гилдартс присаживается рядом, опуская одну из ног в прохладную воду озера. — С чего ты это взял? Ничего меня не гложет, просто переел мяса, вот и не спится, — хмыкает Нацу, заерзав на месте. — Отвянь и иди спать, дубина. — У тебя на лбу всё написано, малец. Давай, колись, что с тобой? — подбивает локтем Гилдартс огненного убийцу драконов. Тот лишь хмурится, пряча взгляд в зарослях травы, и отворачивается. — Знаешь, Нацу, каждому из нас рано или поздно необходимо дружеское плечо, на которое можно опереться, когда становится слишком тяжело. Нет ничего зазорного в том, чтобы разделить душевное бремя с другом, — Нацу шумно вздыхает, повернувшись обратно. — Поэтому, я слушаю, — продолжает мужчина, смотря на потухший взгляд сына дракона, которого прежде ему не доводилось видеть на лице этого безрассудного юноши. — Понимаешь, — начинает Нацу, отрывая растущий неподалёку стебелёк воздушных одуванчиков, который тут же начинает крутить между пальцев. — Просто с тех пор, как я отправился на тренировки, у меня появилось странное чувство. — Что за чувство? — Сложно объяснить, — Нацу пожимает плечами. — Наверное, его можно описать, как смесь беспокойства и…хм…вины? Чёрт его знает. Фигня какая-то, — Драгнил хмурится, когда стебелёк в руках, не выдержав его терзаний, ломается пополам. На самом деле, эмоций внутри Нацу было куда больше, чем он мог описать. И все слишком болезненные, чтобы можно было подобрать им правильное название. — Это было тяжелое время, Нацу, — Гилдартс заметно сникает, выдыхая. — Война меняет людей. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, как ты сможешь пережить это. — Дело не только в войне, — взгляд сына Игнила устремляется вверх, где вереница небесных светил ярко сверкает на фоне чёрного, безоблачного неба. — Я ушёл и оставил всех. Никому ничего не сказал и не объяснил. Ни Грею, ни Эрзе, ни дедуле. Никому, кроме неё. — Неё? — губы Гилдартса трогает едва заметная улыбка. — Люси, — вздыхает Нацу, сильнее заерзав на мокром берегу озера. — Я написал ей письмо, оставил его на столе и ушёл. Получается, что я просто бросил её, и даже не спросил у неё, как она тогда нас всех спасла.       Он отчётливо помнит аромат настоящей боли, который исходил от Заклинательницы, лежащей посреди боя. Она была бледной, уставшей, и, хотя видимых повреждений на её теле он не нашёл, Нацу чувствовал, что Люси было слишком тяжело.

Он так и не узнал, чем ей пришлось пожертвовать, чтобы вернуть всех.

Чтобы вернуть его.

— Ты любишь её, Нацу? — спрашивает рыжеволосый мужчина, скрестив руки на груди, хмыкая и кидая на паренька хитрый взгляд тёмных глаз. — Конечно, — не задумываясь, отвечает тот. — Мы из одной гильдии. Она же мой друг, — Нацу недоумённо смотрит на Гилдартса, не понимая, почему для Клайва это не само разумеющееся явление. — Нет, Нацу, — волшебник усмехается и снисходительно продолжает: — Кажется, ты любишь её иначе. — В каком это смысле? — он чувствует, как предательски вспыхивают щёки, и сердце, глухо бившись о рёбра, пропускает несколько ударов, камнем упав куда-то вниз. Странная реакция, не свойственная Драгнилу, путает его терзающуюся душу ещё сильнее. — Так, как мужчина любит свою женщину, — Нацу вопросительно вскидывает брови, уставившись на Клайва. Он лишь задорно хихикает. — Так, как я любил Корнелию, маму Каны. Так, как Альзак любит Биску, и благодаря этому у них есть малютка Аска. Ну же, балбес, не тупи, — Гилдартс треплет паренька по макушке, видя, как лицо того розовеет, становясь в тон его волос.       Подобное замечание со стороны мужчины вышибает из Нацу все последующие мысли, оставляя в подкорке лишь несколько слов, которые с трудом укладываются в единое предложение.

Он любит Люси.

Он

Любит

Люси

      Игнил когда-то объяснял ему, какого это — любить, но в силу своего слишком юного возраста и неугомонного характера, для Нацу эти наставления долгое время оставались лишь словами, не имеющими с ним, огненным убийцей драконов, ничего общего. Ровно до одного дня в портовом городе Харгеон, где он, семнадцатилетний Нацу Драгнил, уже несколько лет искавший отца, оказывается по наводке одного из согильдийцев. И по случайности там оказывается и она, Люси Хартфилия.       Именно с того дня всё меняется.       Нацу задумывается, прокручивая в голове прошлое. Чем ближе он узнаёт Люси, чем крепче становится их дружба, и чем чаще он едва не теряет её, тем сильнее в нём укореняются эти странные чувства так похожие на те, которые описывал Игнил.       Святая Фейри, какой он идиот! — Вижу, до тебя дошло, — самодовольно хмыкает Гилдартс, хлопая мальчишку по спине с такой силой, что тот едва ли не окунается в озеро. — А теперь послушай меня, Нацу, — серьёзно продолжает маг, — Люси поймёт твой поступок, она добрая и милосердная девушка. И сильная волшебница. Поэтому твоё беспокойство беспочвенно. К тому же она осталась не одна, с ней наша семья. Но, если ты ей всё не расскажешь, то рискуешь потерять её навсегда, — Нацу чувствует, как внутренний зверь с особой жестокостью вонзает в сердце когти тревоги. — Я не уберёг Корнелию и не был рядом, когда должен был. Не повторяй моих ошибок, малец.       Нацу кивает, не в силах подобрать слов. Огорошившее его осознание, которое всё это время маячило на поверхности, вышибает из убийцы драконов весь воздух.       То, что он многие годы называет лишь близкой дружбой и крепкой привязанностью, оправдывая этими понятиями всё, что между ними происходит.       То, что он по-собственнически оберегает, не подпуская к Люси никого из представителей мужского пола ближе, чем на несколько метров.       То, что он пробирается по ночам в её квартиру, где девушка предусмотрительно оставляет одно открытое окно.       То, что он спит с ней в одной кровати.       То, что его уже давно манит её аромат.       То, что именно Люси становится его безопасным якорем, когда он в беспамятстве «морской болезни» лежит на её коленях, а она сочувствующе поглаживает его по спине.       То, что рядом с ней ему легко, весело и спокойно.       То, что он рядом и всегда готов её защитить.

Вернее был.

      Нацу едва ли не взвывает, наконец осознавая, что он творит. И едва ли успевает остановить себя, чтобы тотчас не сорваться с места, вернуться в Магнолию и высказать Люси всё то, что должен был сказать уже очень давно. Он вовремя вспоминает, зачем вообще отправляется в такую даль и что обещает Игнилу.       Жить дальше. Ради себя, Люси и хвостатой семьи.       Стать сильнее. Чтобы защитить её и гильдию.       Убить Акнологию. Чтобы у них было будущее.       Это осознание становится новой целью, к которой Нацу теперь стремится.       Он вернётся к ней.       Вернётся и всё скажет.       И больше не оставит.