Часть 11 или Как поступить?

— Ты почему утром убежала, словно ужаленная? Дядя о тебе даже говорить отказывается, — Фили застал меня в саду, когда солнце уже клонилось к вершинам Мглистых гор. Я не сразу обернулась, сжимая в кулаке сорванный листок с ярко–желтого дерева. Аромат вечера, цветов и далеких водопадов, обычно умиротворяющий, сегодня казался колючим и чужым. — Потому что твой дядя самовлюбленный эгоист, который не видит ничего дальше своей проклятой горы и своего долга. Ему плевать на чувства окружающих, — голос прозвучал хрипло, будто я проглотила песок. Фили тяжело вздохнул и деревянная скамья тихо заскрипела под его весом, когда он опустился рядом. — Только Махалу известно, что пережил Торин. Сперва дракон, следом потеря дома. Потом скитания с остатком нашего народа по чужим, негостеприимным землям. Смерть деда, пропажа отца, который возможно тоже находится в чертогах Мандоса, — он говорил тихо, глядя куда-то вглубь сада, словно увидел там что-то, — На его плечах лежит огромный груз, Милена и я ему не завидую, ибо нести ответственность за столько гномьих душ — непосильная ноша. Я не защищаю его резкость. Но прошу, не суди Торина столь строго и прости ему упрямство. — Я никогда не умаляла его дух, Фили! Никогда! — я наконец посмотрела на него, и в глазах у гнома отразилось мое взволнованное лицо, — Напротив, он всегда был для меня воплощением стойкости. Но мы все — живые существа. И слова ранят нас не меньше мечей. Стоит ли так срываться на остальных, когда лишь твоё сердце разрывается от боли? Разве его боль дает ему право ранить других? Нет. Определенно нет. Фили ничего не ответил. Он лишь молча кивнул и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Он и сам не раз становился мишенью для гнева Торина. Что он мог поделать? Повлиять на него мало кому удаётся и если Торин был раздражён, то разговаривать с ним было самой глупой вещью на белом свете. Укротить бурю было не под силу никому. — Гэндальф заходил, после того как ты ушла, — переменил он тему и его голос снова стал живым, — велел собираться в дорогу, да поскорей. Из-за твоей пропажи мы уже задержались в Ривенделле. Сердце упало куда-то в ботинки. — И когда? — выдохнула я. — Завтра на рассвете, — Он протянул свою сильную, покрытую шрамами и мозолями руку. Моя ладонь утонула в его, и его большой палец медленно, почти задумчиво, провёл по моим костяшкам. Тепло от прикосновения парня разлилось по руке. — Увидимся ли мы еще, дорогая Мила? Судьба столь сурова ко мне. Она послала тебя так невовремя. Горькая усмешка сорвалась с моих губ. Если я останусь в Ривенделле, в этой райской долине, где меня будут стеречь от опасностей внешнего мира – это станет лучшим исходом моего прибытия в Средиземье. Местный владыка благоволит мне и он уже сказал, что рад принять меня на вечный приют. Это был разумный, единственно верный путь. Но не пожалею ли я сразу после того, как гномы переступят границу Имладриса? А вдруг я больше не увижу радостное лицо Фили, когда он замечает меня в толпе гномов. Или ниогда более не почувствую тепло, исходящего от хоббита и Ори, что жмутся ко мне с обеих сторон, дабы согреть. Потухнут ли в памяти пронзительно синие глаза Торина, полные неприязни и чего-то еще, чего я понять не могла? Да, я думала и о нём. Глупо, безнадежно, но ничего не могла с собой поделать. — Мила? Ты слышишь меня? — голос Фили вырвал меня из водоворота мыслей. — Да? А, да, конечно, — я встрепенулась. Он печально улыбнулся — улыбкой, которая не достигла глаз, — и внезапно обнял меня. Его грубый кафтан холодно впился в щеку, но от его широкой груди исходило такое теплое, прочное чувство защищенности, что я на миг закрыла глаза.

***

— Нориэль, ты помнишь тот наряд, о котором говорила? То, что не мнется и хорошо подойдет для дороги? Эльфийка замерла с шелковой накидкой в руках, её прекрасное лицо выразило крайнее изумление. — Как? Вы разве не остаетесь? Лорд Элронд будет опечален. — Я не могу их бросить. В её глазах мелькнула укоризна, а на идеальных скулах выступил легкий румянец. — Или того блондинистого принца? — она снова принялась складывать одежду, избегая моего взгляда. — Откуда у тебя такие мысли, Нориэль? Всё не так, как ты думаешь! — я почувствовала, как жар заливает и мои щеки. — Вчера я видела, как он провожал вас до покоев. И вышел не сразу. А сегодня вы вдвоем сидели в закатных лучах на скамье в розовой беседке. Вы выглядели очень счастливо и одновременно несчастно. — Фили — мой друг. Хороший друг. И только. — У гномов не водятся друзья среди женщин, — отрезала Нориэль, и в её голосе прозвучала непривычная твердость. — Они не расточительны на привязанности. Если гном оказывает знаки внимания и даже позволяет у всех на глазах обнимать себя, то для него это куда значительнее простой дружбы. Вам стоит либо поговорить с ним и все объяснить, либо признать свои чувства. Если они есть. — Что ты несёшь, Нориэль! — фыркнула я, отворачиваясь к окну. — Я уже почти со всеми ними обнималась! Кроме их короля, разумеется. Он один смотрит на меня так, будто я самое огромное недоразумение в его жизни. — Быть может, ему не нравится, как легко вы обходитесь с его наследником? И он считает, что ваши намерения нечисты? — Чтобы додуматься до такого, нужно иметь сердце. А я уверена, у него вместо сердца — обломок Аркенстоуна. — Почему вы так суровы к нему? — настойчиво спросила эльфийка. — Стоит вам услышать имя Торина Дубощита, ваше лицо меняется. Каждый раз. — Да. Меняется. И не в лучшую сторону. Так что, прошу, принеси мне то платье. Нориэль молча кивнула и вышла, оставив меня наедине с гулом водопадов и назойливыми мыслями. — Ненавижу, — прошептала я в пустоту комнаты, но кого именно — себя, Торина, Фили или всю эту невыносимую, ситуацию — я и сама не знала.