Глава 6

I must be cruel, only to be kind Из жалости я должен быть суровым ANONYMOUS Запись #2. Желание. Я хочу желать ее больше, чем кого-либо другого. «Ты можешь считать себя сумасшедшим, когда думаешь о себе, как о третьем лице. Но если ты стоишь и смотришь в мутное отражение и видишь свои глаза, то абсолютно никаких признаков одержимости не находишь. Как принять себя за безумца, когда ты не считаешь свое внутреннее «Я» хуже, чем у других? Я ощущаю волнение внутри. Все будто бурлит. Я не должен этого хотеть, но я вновь вижу те картинки. Кто сказал, что человек спятил, когда у него всего лишь не такие, как у всех, желания и предпочтения? Мой недуг не относится к психиатрии. Я убежден в этом. Я не чувствую расщепления сознания, нет потери в пространстве. Есть лишь сильнейшее желание погрузить пальцы в кровь, пусть это будет ее кровь. Я не знаю, по какой причине она будет в крови, кто ее ранит, что с ней сделают до этого, но я должен узнать запах ее кожи, когда она пахнет страстью. Не страхом. Я не пугаю людей. Я хочу, чтобы они желали быть со мной. Я и есть желание. Я заключен внутри этого слова. Сплошное «Я». Это мое состояние. Боль и кровь. Я вижу, как она бьется пульсом на моем запястье. Я вновь должен причинить себе боль, чтобы не думать о том, чего хочу. Мне не нравится, когда мои нервные окончания напряжены от того, как я делаю себе больно, но это то, что сдерживает меня от ошибки. В этом нет ничего притягательного. В моей голове нет картинок физического секса в нормальном его представлении, во мне есть нестерпимое психологическое желание со страшными фантазиями болезненного удовлетворения жертвы. И чтобы заткнуть свое Альтер эго, я причиняю боль себе. Снова».

***

— …поэтому большинство образов, что показаны нам в кинематографе, приукрашены, — говорю я, расхаживая перед столом Гарри, за которым он сидит, откинувшись на спинку стула, и внимательно следит за мной взглядом. — На самом деле, в психопатии нет ничего привлекательного. Как правило, это люди, которые пребывали в неправильном обществе, своим отношением надломившим нормальное представление человека о важных аспектах жизни. Иными словами, это насилие в семье, или там, где содержался человек. Однако помимо этого, имеет место быть нейробиологическая дисфункция, именно по этой причине психопат не может сопереживать. В общем-то, психопат просто не способен на глубокие переживания. Это полное отсутствие эмпатии. Но человек с подобными отклонениями превосходно умеет имитировать чужие эмоции, что, между прочим, часто причиняет вред окружающим, потому что ошибочно принимается — скажем, коллегами — за лидерские качества. Поэтому вычислить серийного убийцу, который вполне может быть лучшим работником среди других, не так-то просто. Как правило, уходит много времени, прежде чем психопат проявит себя каким-либо противозаконным образом. Если вообще проявит, ведь бывают и те, кто не приносят людям никакого вреда. Я замолкаю, поворачиваясь к притихшему Стайлсу, который, кажется, даже не слушает меня. Но он слушает и тут же задает вопрос: — Садистическое расстройство личности. Что знаете по этой теме? Повернувшись к Стайлсу полностью, я быстро проговариваю, как на лекции: — Для людей с этим расстройством характерно отсутствие жалости к жертвам. Более того, присутствует что-то вроде «эмпатии наоборот», то есть это намеренное действие, направленное на провоцирование сильных переживаний, таких, как ужас и боль. Этим людям нужно причинять боль кому-либо, но сами они являются мучителями и никогда не позволят причинить боль себе. Не исключено, что они и вовсе ее боятся. Карандаш стучит по столешнице, подчиняясь пальцам Гарри, когда он закусывает щеку с внутренней стороны, внимательно глядя на меня. Этот звук ассоциируется у меня с тиканьем часов, которое немного раздражает. Минуты тугого молчания висят достаточно долго, пока я стою перед Стайлсом, а он над чем-то размышляет. — Я бы посоветовала людям, страдающим садизмом, обратить внимание на БДСМ-практики, — зачем-то проговариваю я, понизив голос. Гарри немного удивленно вскидывает брови и, наконец, оставляет в покое карандаш, бросая его на стол. Мужчина поднимается со своего места. Халат расстегнут. Он сует руки в карманы узких брюк и, обойдя стол, встает перед ним. Поза Гарри немного враждебная. Меня удивляет, что он принимает все эти темы так близко к сердцу, по его лицу заметно, что это так. — Советов для людей с отклонениями я не спрашивал. И вы сами, как будущий специалист, должны понимать — подобные сексуальные практики не всегда являются тем, что удовлетворяет потребности этих людей. Если это клинический случай… В общем, вы должны знать об этом, мисс Тейлор. Я киваю, смущаясь того, что ляпнула парой минут ранее, но взгляда от лица Гарри не отвожу, дожидаясь, когда же он меня отпустит. Уже время ланча, я жутко хочу есть, мой желудок вот-вот завоет на всю округу. — Что ж, — говорит Стайлс, поднимая руку и глядя на свои часы, — я удовлетворен вашими знаниями теории. После ланча будет время практики. Пока вы свободны, Джослин. Но не задерживайтесь, я буду ждать внизу. Миссис Томлинсон проведет вас к камерам. — Хорошо, сэр. Я подхожу к скамье, забираю свою тетрадь, в которую ничего так и не записала, и уже иду к двери, как Стайлс вдруг возникает в опасной близости. Меня это немного пугает. Не само его действие, а именно эффект неожиданности. Я так теряюсь, что изумленно замираю, глядя ему в глаза, а мужчина четко проговаривает: — Запомните, вы подвергните себя опасности, если будете фальшивить перед Спенсером. Он раскусит вас вмиг. Будьте честны, даже если он задаст вам слишком личные вопросы. Это ясно? — Более… более чем, — прерывисто отвечаю я, все еще таращась на Стайлса. — Сэр, это у него садистическое расстройство? — Я сегодня, вероятно, получу премию за самые неправильные вопросы в своей жизни. Гарри несколько секунд рассматривает меня, и выглядит он удивленным, после моргает и отрицательно качает головой, говоря: — Нет. Есть еще кое-кто. Как-нибудь я расскажу вам об этом. Я буквально выдыхаю с облегчением, потому что ожидала, что Стайлс будет агрессивно настроен, но, похоже, он сам хочет поговорить о том человеке.

***

      Миссис Томлинсон стоит в коридоре первого этажа и беседует с русоволосым молодым человеком. Я, только что вернувшись из кафе, скидываю пальто, отдаю его гардеробщику и направляюсь к этой парочке со словами: — Дайте мне пару минут, я должна переодеться. — Конечно-конечно, Джослин, я жду вас, — отвечает Элиза и переводит взгляд на голубоглазого и улыбчивого мужчину. Я притормаживаю, глядя на него. Он кивает с почтением, представляясь: — Луи Томлинсон, психотерапевт в этом бедламе*. — Джослин Тейлор, не пойми, кто в этом бедламе. Очень приятно, доктор Томлинсон. — Взаимно, — говорит приятный мужчина, отпуская мою руку, и добавляет: — Что ж, не смею задерживать. Вас, вероятно, дожидается Гарри… эм… доктор Стайлс. Увидимся, мисс Тейлор. Я киваю в ответ и быстро поднимаюсь в кабинет Гарольда, который он оставил для меня открытым. На столе, как только я вхожу, вижу ту самую папку, которую Стайлс мне не показал. Отворачиваясь, я скрываюсь за ширмой, быстро стягиваю свою юбку, кофточку и надеваю рабочую форму, мысленно благодаря Гарри за то, что он не приказал носить чепчик, в нем я, как идиотка. Стоит только выйти из-за ширмы, на ходу застегивая верхние пуговки халата, как я тут же вновь утыкаюсь взглядом в черную обложку папки. Нет, я не должна лезть не в свое место. Именно поэтому я немедленно выскакиваю из кабинета Стайлса, по его просьбе запираю дверь на ключ, который торчит в замочной скважине и, держа его в руках, возвращаюсь вниз к миссис Томлинсон. — Джослин, тебя же мистер Стайлс предупредил насчет твоего будущего дежурства? — спрашивает меня Элиза, когда мы подходим к решетчатой двери, и я принимаю из рук женщины кашемировую накидку, потому что здесь все так же холодно. — Нет, он ничего такого не говорил, — удивляюсь я. Женщина вздыхает, кивая охраннику, который отпирает для меня дверь, и говорит: — Завтра утром ты заступишь на смену. Как понимаю, Гарри хочет, чтобы ты прошла все круги ада, работая в медицинском учреждении. Конечно я буду с тобой, милая. И еще мой сын остается на дежурство. Не беспокойся по этому поводу. Я ничего не отвечаю, просто прохожу по коридору, когда за спиной со скрипом закрывается дверь, отрезая меня от более или менее адекватного мира людей и впуская в мир настоящего ужаса. Вероятно, никто не боялся бы так, как боюсь я, потому что все эти взгляды слева и справа от меня, все эти постукивания по стеклу, скрежещущие звуки вгоняют меня в оцепенение. Я вижу перед собой Стайлса, который преспокойно стоит у стеклянной стены, боком к заключенному в камере пациенту, и я иду прямо к Гарри. Останавливаюсь напротив него и молча протягиваю ему ключ. Он забирает его так, чтобы не дотрагиваться до меня. Стайлс всматривается в мое лицо, как я понимаю, выискивая признаки страха, но я очень рассчитываю на свое самообладание. — Познакомьтесь, Джослин, — говорит Гарри, когда отворачивается от меня и смотрит на пациента. Я перевожу взгляд на стекло, за которым тут же в свете яркой лампы вижу того парня с черными глазами. — Александр, — кивает пациент, и я вмиг успокаиваюсь, краем сознания отмечая, что от серийных убийц, чаще всего, поначалу исходит вот такая успокаивающая энергетика, пока он не проявит себя с иной стороны. Я вежливо и сдержанно киваю, немного улыбаясь, и периферическим зрением вижу, что Гарри наблюдает за мной. — Очень приятно, Александр. Зовите меня Джо. — Конечно, — говорит парень и выглядит он при этом совершенно нормальным. На нем больничная форма приглушенного зеленого оттенка и мягкие черные тапочки. — Присядьте. Я жду, когда молчаливый Стайлс подвинет ко мне стул, и сажусь напротив стеклянной стены, лицом к Спенсеру. — Какие ассоциации? — задает вопрос Гарри, стоя по-прежнему сбоку. Александр не переводит своего взгляда на него, он все так же рассматривает меня. — Хотите о чем-то спросить? — Как на «приеме» у Ганнибала Лектора из «Молчания ягнят», — честно и немного нервно признаюсь я, не отводя глаз от бледного лица пациента. Алекс находится в сидячем положении — на койке — но я могу предположить, что он достаточно высокий, думаю, даже выше Гарри. Мы смотрим друг на друга, и я ощущаю нечто похожее на оцепенение. Мне не по себе, но я стараюсь тщательно это скрывать. Алекс продолжает сканировать меня взглядом. Молчание становится неловким и каким-то словно густым, будто воздух электризуется. — Мисс Тейлор, — тихо напоминает о своем присутствии Гарри, — поговорите с мистером Спенсером. Он ждет. — Да, — киваю я и прочищаю горло, ерзаю на стуле, закидываю ногу на ногу, туфелька немного соскальзывает с пятки. Все это происходит в молчании. Я некоторое время думаю, но в голове полная каша, и я, подняв на парня глаза, честно говорю: — Мне не о чем вас спросить, простите, мне жаль. Не думала, что так растеряюсь. Вы ведь не животное в клетке, чтобы приходить глазеть на вас. Я хочу уйти. Не дожидаясь реакции Стайлса, я встаю и направляюсь по коридору к выходу, и мои каблуки громко цокают по плитке, но я тут же резко встаю на месте, потому что слышу мягкий проникновенный голос Спенсера: — Какой ваш любимый цвет, Джо? Когда я поворачиваюсь к этим двоим, меня охватывает непередаваемое странное ощущение. Мне кажется, что и Стайлс, и Алекс немного не в себе. Оба. Они смотрят на меня, будто две половины одного целого, это жутко неприятно. Разум и безумие, столкнувшееся в этом холодном помещении. Гарри — у стены со скрещенными руками; Спенсер — в камере, положив обе ладони на стекло. Жуть. — Почему вы спросили, Александр? — подхожу я к Гарольду, чтобы не ощущать себя обнаженной под взглядом парня. — Потому что мне это интересно. — Хм… — я смущена, мне страшно, я подозреваю, что все же Спенсер прислал мне тот «подарок». — Цвет… Почти тот же, что и роза из бумаги, — пристально глядя на Алекса, произношу я, на что он никак не реагирует; он вообще ни на йоту не взволнован, и я ничего не могу понять. — Не вступайте в игру, когда не знаете правил, Джо. Эти слова Александра звучат в моей голове весь остаток дня. Даже Стайлс отмалчивается и почти все время занимается своими делами, наверняка давая мне шанс прийти в себя и обдумать услышанное. К вечеру он все же заявляется в кабинет, где оставил меня за чтением огромного количества историй болезней, и, едва закрыв за собой дверь, выдает: — Ваша смена завтра. Мистер Томлинсон, с которым вы, как я понимаю, уже познакомились, тоже будет в лечебнице. Так что переживать вам не о чем. Я не буду ставить вас на дежурство постоянно, это лишь одно из пробных практических занятий. Так что… — Гарри замолкает под моим взглядом, и я понимаю, что снова что-то не так. Мне откровенно страшно. Я не могу лишиться этого ощущения. Глаза Гарольда горящие и пристальные, и он явно нервничает. Немного осунувшийся вид мужчины приводит меня в замешательство, потому что это кажется странным, ведь обычно Стайлс бодр и даже немного насмешлив. Сейчас он касается воротничка своей рубашки и немного передергивает плечами, словно ему что-то мешает. Я киваю, поднимаясь, и, продолжая смотреть на Стайлса, спрашиваю: — Вы не могли бы выйти? Я должна переодеться. — Поезжайте домой в форме, — медленно проговаривает Гарри, и атмосфера мрачнеет и сгущается. — Вы сможете добраться сами? Я, косясь на часы над столом Гарри, понимаю, что автобусы уже не ходят, но не говорить же ему об этом. Хотя он как раз должен знать сам. Однако я отвечаю: — Никаких проблем, мистер Стайлс. — Гарри, — зачем-то поправляет мужчина, не мигая и пугая меня своим состоянием. — Мы на рабо… Да, хорошо, Гарри. Я… кхм… меня подвезет Лиам. При звуке имени Пейна Стайлс будто собирается с мыслями, моргает, откашливается в кулак, подходит к своему столу, что-то там перекладывает и говорит: — Да, разумеется. Лиам. Простите, Джо, я немного не в духе, — он замирает, опираясь обеими руками о край столешницы. — Всегда так после беседы с Александром. Он сложный пациент. — Я понимаю. Больше ничего не говорю, забираю свои вещи, скидывая их в пакет, надеваю верхнюю одежду, которую ранее забрала из гардеробной, и направляюсь к двери, на ходу прощаясь с Гарольдом: — Доброй ночи… Гарри. — Да, и вам, Джо, доброй ночи. Увидимся завтра? — вопросительная интонация, прозвучавшая в голосе Стайлса, удивляет меня и вынуждает оглянуться. Он смотрит в окно, сидя в кресле в пол-оборота ко мне. — Конечно, до завтра. Только оказавшись за дверью, с жаром, хлынувшим к лицу, я осознаю — Стайлс смотрел на меня в отражении. Жуть.