Глава 13

Но я убежден до глубины души, что дух противоречия принадлежит к извечным побуждающим началам в сердце человеческом — к неотторжимым, первозданным способностям, или чувствам, которые определяют самую природу Человека. Кому не случалось сотню раз совершить дурной или бессмысленный поступок безо всякой на то причины, лишь потому, что этого нельзя делать? И разве не испытываем мы, вопреки здравому смыслу, постоянного искушения нарушить Закон лишь потому, что это запрещено?

***

      Боль. Чертова боль. Я так ее ненавижу, но за неимением жертвы, я вынужден усмирять своего внутреннего… кого? Себя. Нет никаких монстров внутри нас. Мы сами эти монстры, не надо отрицать. Все так и есть… В комнате пахнет цветами. Я люблю цветы. Горят свечи. Мне страшно, каждый раз так перед этим, но я должен делать это, чтобы мое «я» не вырывалось наружу. Это смертельно. Беру свечу, подношу к свежей ране на плече, капаю на нее воском, шиплю и реву одновременно. Глаза закатываются. Я ощущаю сексуальное возбуждение. Нет, боль я все же ненавижу. Но как она будоражит, если вот так слегка. Это умопомрачительно. Я полностью обнажен. Иду в ванную комнату, вода уже плещется в ванне. Она горячая. Я готов. Беру жесткую плеть-девятихвостку, с силой стискиваю зубы, сразу опускаюсь на колени. Не думать об этом, сразу бить. Свист и жгучая нестерпимая боль. Я кричу, падаю на один локоть, ударяясь о плитку, но правая рука, словно живет своей жизнью. Она раз за разом наносит удары по моей спине, и я ору так, что оглушаю самого себя. Мне так больно, что из глаз льются слезы, а с губ стекает слюна. Бью себя долго, почти до потери сознания. На плитку капает кровь, я размазываю ее коленями и левой рукой, на которую продолжаю опираться. Я кричу еще громче от последнего удара. Бедро обдает теплым. Поверить не могу, я испытал оргазм от этого. Обычно не так. Только чужая боль… А сейчас что? Разозлившись на себя еще больше, встаю на ноги, пошатываясь и хрипя, отбрасываю плеть, опускаю одну ногу в горячую воду, затем вторая нога. Секунда. Вижу свое отражение. Мужчина. Я силен. Я справлюсь. Столько лет справлялся и сейчас смогу. Меня не отыщут, меня никто не услышит и не поймает. — Ненавижу! — ору я и падаю в воду. От боли кажется, что из глаз сыплются искры, я тут же вскакиваю и вываливаюсь на пол, продолжая орать, как ненормальный. Выкручиваясь, словно уж на сковородке, я постепенно охлаждаю израненную спину о кафель, затихаю и, подтянув ноги к груди, всхлипываю, потому что ощущаю свою слабость. Ненавижу это в себе. Я силен. Но сейчас рыдаю, как чертов молокосос, чертова слабость. Катись оно все. Слезы жгут щеки, я облизываю эту соленую жидкость. Вскакиваю на ноги и, почти выдрав дверцу шкафчика, хватаю бутылку антисептика. Откручиваю крышку, поворачиваюсь спиной к зеркалу и, глядя на отражение через плечо, заливаю пять кровавых бугрящихся полос жгучей жидкостью. Бутылка летит в стену, и я почти выдираю волосы на голове от того, как ненавижу в этот момент себя, отражение, лечебницу, разговоры о себе. Ненавижу все. Пойти и сдаться. Вот что правильнее всего. Но та жажда сильнее голоса совести. Я убиваю совесть, так же, как она убивает меня. Я получил сексуальное удовлетворение, но это все временное и такое быстро проходящее, что я понимаю — мне нужна только боль окружающих людей. Но кто меня окружает? Никого нет. Я один.

***

      Во-первых, я одна дома. Гарри привез меня в молчании, я вышла из машины, даже не попрощавшись. Уже дома со злостью сразу же швырнула футболку и штаны Стайлса в стиральную машину и включила ее чуть ли не на кипячение. Казалось, это поможет отстирать его въедливый парфюм.       Во-вторых, я позвонила отцу. Я ведь не идиотка молчать о том, что меня чуть не убили. Единственное, в чем я не призналась, так это в том, что все произошло в доме Гарри.       В-третьих, я нахваталась таблеток от простуды, и мне сейчас настолько хреново, что приходится идти в ванную комнату и там принудить себя стошнить, что, собственно, я и делаю. После этого, заварив черного чаю, возвращаюсь в гостиную, где с полчаса назад тупо пялилась на огонь, сажусь на диван, вновь укутываюсь в плед и пью чай. Одиночество ощущается в этом месте каждой клеточкой. В какой-то момент мысли снова переносят меня к персоне «нон-грата», ведь Гарольд таковым и является, поскольку я знаю уже как минимум троих человек, не принимающих Стайлса за нормального и адекватного мужчину. Полагаю, его из-за этого вскоре перестанут куда-либо приглашать. Как он на меня смотрел, поджилки трясутся. Но самое отвратительное, что колотилась я от жутко смешанных чувств. Почему мне кажется, что Гарри нуждается в помощи специалистов? Он ужасен моментами… Вспомнив, что Гарольд ночевал в моем доме, а я так и не заглянула в спальню, где он оставался, я ставлю чашку на столик и, не скидывая пледа, направляюсь к лестнице. Попутно гашу свет в гостиной, после решаю, что нужно выключить и камин, возвращаюсь и, сделав все необходимое, поворачиваюсь обратно, как тут же машинально зажимаю рот рукой. За окном вырисовывается черный силуэт мужчины. Я понимаю, что по росту это вполне вероятно Алекс Спенсер. Пятясь назад, я сползаю за спинку дивана. В помещении темно, а он все равно стоит и смотрит. Паника накатывает волнами, не давая мне возможности вдохнуть, и я прижимаю руку к груди. Тут же достаю сотовый из заднего кармана джинсов, сажусь на пол и вскрикиваю от неожиданности, роняя девайс на ковер. Пальцы словно парализует, я едва отрываю сотовый от пола, переворачиваю и таращу глаза на высветившийся номер. Я не знаю, кто это. В этом городе у меня были сохранены лишь четыре номера: Элиза Томлинсон, Луи, Нэтали и Лиам. — Слушаю, — шепчу я, потирая горло, — кто это? — Джослин, — произносит Стайлс, — я хотел бы извиниться перед вами. Могу я заехать к вам? Понимаю, что со мной вы не поедете… Простуда… Я все понимаю. Но позвольте… — Конечно, — лихорадочно киваю я, осторожно выглядывая из-за дивана; за окном уже никого нет. — Разумеется, заезжайте, мистер Стайлс, — добавляю крайне возбужденно, затем тут же скидываю вызов и на всякий случай набираю три заветные цифры службы спасения, приготовившись нажать на «зеленую трубку» в любой момент. Именно в таком состоянии меня и застает Гарольд. Он звонит в дверь довольно долго, затем начинает колотить кулаком, и я становлюсь дееспособной лишь после того, как слышу его голос. В темноте, бросившись в холл, я по неуклюжести сметаю со столика телефон, с грохотом падаю, поднимаюсь, хватаю трубку и, положив ее на место, наконец, отпираю дверь. Гарольд замирает при виде меня, и на его лице отражается полное недоумение. Темные в полумраке глаза скользят по мне придирчивым взглядом, затем Гарри заглядывает мне через плечо и спрашивает, сунув одну руку в карман черного пальто, в то время как вторую прячет за спиной: — Ты в порядке? Почему в темноте? — Я… — приходится тоже оглянуться, и я быстро щелкаю по выключателю. — Ерунда. Входи. Стайлс крайне внимателен и проницателен, поэтому, ведя его в гостиную, я уже понимаю — он отметил все детали. Мы проходим в темное помещение, где я тоже зажигаю свет, затем подхожу к небольшому окну и нервно задергиваю тяжелые шторы. Поворачиваюсь, чтобы вернуться к гостю, но встаю на месте под его взглядом — чуть исподлобья, изучающий. Гарольд резко моргает и выражение сменяется на менее угрюмое. — Тебя кто-то напугал? — задает он вопрос и, встав с дивана, снимает пальто, но не садится, все так же придерживая одну руку чуть сзади. Меня это начинает напрягать. — Ты сейчас как потерянный ребенок. Это звучит так мягко, что я покрываюсь мурашками. Мне приятно. Таким спокойным, располагающим и милым Гарри со мной не был никогда. Это очень удивляет сейчас. Я рассматриваю Гарольда, пока он этого не видит. На нем плотная рубашка с коротким рукавом, обнажающая татуировки на предплечьях, и черные джинсы. — Спасибо, что приехал, — устало выдыхаю я и кашляю от болезненного першения в горле. Опустившись на диван, я поглядываю на отчего-то смущенного Гарри, который резко вынимает из-за спины… — А… Это… медведь? Мои глаза вот-вот выкатятся на пол от изумления, восторга, тепла и страха одновременно. Последний аспект ощутимо подрывает мое доверие к самой себе, потому как тут производится настоящая атака, не иначе. Если Стайлс и дальше будет таким непредсказуемым и внезапно милым, я точно вляпаюсь. Так, ладно, плюшевый потрясающий белоснежный мишка еще не повод таять и растекаться лужей у ног Гарри. Хотя мое состояние сейчас весьма зыбкое, но, разумеется, это все из-за болезни. Мне просто нужно тепло. — Гарри, за моим окном стоял… кто-то. Это ведь Спенсер, да? — выпаливаю я слишком жалобно и опускаю со стыда голову. Я ведь не привыкла жаловаться кому-либо, но ему хочется нажаловаться на окружающий меня мир, несмотря на то, что в большей степени он — причина моих кошмаров. — Это мне? — спрашиваю я, вставая и протягивая руку за подарком. Гарольд смущен, но не особо выдает себя, разве что пальцы немного подрагивают, когда он отдает мне игрушку, кивая на мой вопрос. А еще его ресницы словно трепещут от того, как он пытается не моргать слишком часто. Это так непохоже на того Гарри Стайлса — доктора-психиатра. — Прости, что тебе приходится проживать все это, — говорит он, остекленело глядя мимо меня. — Я разберусь со Спенсером, обещаю. — У меня от слов и тона, которым он это произносит, пересыхает во рту. Но, признаться, не столько от страха, сколько от волнения. Обо мне еще никто и никогда не заботился. Я говорю о парнях, само собой. Родители не в счет. — Что ж, ладно, — вдруг начинает собираться Гарольд, — я должен ехать. — Гарри, — зову я его, перехватывая рукав пальто. Мужчина замирает, глядя на меня в непонимании. — Ты так и не извинился, — хохотнув, говорю я. Глаза Стайлса тут же вспыхивают озорным огоньком, он улыбается, а я изумленно смотрю на ямочки, что появляются на его щеках. Он никогда не привлекал моего внимания этим, хотя много смеялся, но я всегда пялилась ему в глаза, а сейчас, стоя так близко, вдруг понимаю, что у него потрясающая внешность. Он может этим пользоваться, как ему угодно. Собственно, пример с Нэтали самый лучший. Так охмурить девчонку… — Хочешь чаю? — спрашиваю я и мну в руках мягкого мишку. — Там шоколад, — выгибает бровь мужчина, заметив движения моих пальцев. — Полегче, иначе придется Гарольду принять ванну. — Гарольду? — хихикаю я и смотрю на маленький конверт на цепочке, что висит на шее плюшевого чуда, а внутри конверта действительно поблескивает золотистый квадратик фольги. — О бог мой, в самом деле Гарольд. Надо же! — я поднимаю глаза на мужчину, когда замечаю подпись на конверте, напечатанную тоже золотистым шрифтом. Гарри продолжает улыбаться и кладет пальто обратно на диван. — Так что там насчет чая? — прищуривает он зеленые глаза. Я иду заваривать душистый напиток, и только на кухне встаю, как вкопанная. Меня ошеломляет собственное поведение. Что такое? Что происходит? Он же неприятен мне. Он напугал меня. Почему сейчас я радуюсь плюшевой игрушке с именем Гарольд, восхищаюсь улыбке Стайлса и порхаю, как бабочка по кухне? Что это такое? Настроение ухудшается, поэтому в гостиную я возвращаюсь уже немного угрюмая. Но Гарри занят: он у камина, на полке которого стоят некоторые мои фотографии в ярких рамках. — Это ведь ты? — спрашивает Стайлс, и я бросаю короткий взгляд ему в спину. — Да, там повсюду я с родителями. И с подругой. Ставлю поднос на столик. — А этот парень кто? Сама не знаю почему, но я как-то сразу напрягаюсь, слыша это, ведь очевидно, что мне придется ответить. Гарольд оглядывается, заинтересованно сверкая глазами, а я молчу и с глупой растерянностью смотрю на фотоснимок. Вздыхаю. — Мой друг… бывший друг. — Почему? — Что почему? — Ты знаешь, о чем я, не переспрашивай, — голос Гарри все еще мягок. Вновь вздыхаю. — Ладно, — сажусь на диван, Гарольд остается за спиной. — Я любила его еще с младшей школы, и мы были соседями. Я думала, что он тоже в меня влюблен, но это оказалось заблуждением. Ничего серьезного, Гарри.       Стайлс молча обходит диван, садится напротив меня, принимает свою чашку, рассматривает комнату, а я поглядываю на серебряные кольца на его красивых пальцах. Я объективна в плане оценки противоположного пола. Никогда не падаю в омут с головой. Мужчина, сидящий напротив, красив по общим канонам. У него правильные черты лица, мужественные. Глаза чаще всего искрятся весельем, но я замечаю порой и грусть в глубине его взгляда. Я понимаю, что он много думает, он умен и начитан. Гарри хорошо знает свою профессию. Однако это все конечно прекрасно, но вот насчет открытости в общении нечего сказать, кроме того, что Гарольд самый загадочный и скрытный человек из всех, кого я знаю. — Гарри, — зову я, привлекая внимание мужчины, и он отрывается от созерцания картины на стене. — Давай поговорим. Я обещаю ответить честно на все твои вопросы, взамен же прошу рассказать немного о Грегори. Внутренне сжавшись в ожидании возможного гнева, я вдруг понимаю, что Гарри и сам не прочь объясниться. — Хорошо, давай поговорим, — отвечает он и ставит чашку на поднос, опирается локтями о свои колени и, свесив руки, переплетает пальцы, принимаясь при это вертеть одно из колец. — Тогда позволь спросить первым. — Киваю. — Отлично. Скажи мне насчет этого парня. Кто он? Почему не увидел в тебе свою половинку? И что у тебя с ним было? Собравшись с духом, я еще раз оглядываюсь на фотоснимок, после чего честно и открыто говорю: — Эндрю был просто другом, Гарри. Между нами ничего не было. Разве что один поцелуй, тот самый, что и развел нас по разным дорогам. Вот и вся история. Никакой драмы. — И почему мне кажется, что для тебя это как раз драма? Вот зачем ему такой склад ума? Это нечестно: и красота, и разум, и способность выслушать. — Это уже неважно, поверь. Я не волнуюсь по этому поводу. — Но тебе двадцать два года. — Да. И что? Это предел? Не думаю, что ты чувствуешь себя старым в своем возрасте. Стайлс как-то вдруг теряется, отводит глаза, думает над чем-то, но вновь смотрит на меня, говоря: — Верно. Мне тридцать два, но я полон сил. Главное, то, как ты чувствуешь себя внутри. И все же порой мне кажется, эту цифру умножили, как минимум, на три. Бывает очень сложно, верно, Джо? Я хлопаю ресницами, пребывая в легком шоке от возраста Гарри, хотя что такого, разумеется, ему за тридцать, ведь он не первый год работает, к тому же отучился столько лет. Но меня изумляет, что он выглядит очень молодо. Словно его лица никогда не касались эмоции. Он слишком хорошо выглядит. — Говоря о твоем возрасте, — продолжает Гарольд, — я подразумевал одиночество. Ты ведь одна? Никого не было? — Почему тебе так важно узнать, девственница ли я? — вырывается у меня, и я пыхчу от недовольства, на что Гарри усмехается, кивая головой. — Раз уж ты говоришь так прямо, то да, мне интересно, почему до сих пор ты не перепихнулась с кем-нибудь где-то в ночном клубе? Прости за выражение. Мне правда интересно. Я невольно улыбаюсь, потому что разговор отдает юмором, пусть и таким грубым. — Я похожа на ту, кто мечтает перепихнуться в туалете клуба? — Нет, не похожа, — задумчиво отвечает Стайлс, — но то, с какой легкостью ты приняла от меня коктейль… — Может, потому что он от тебя? — перебиваю я Гарри. Мы молча смотрим друг другу в глаза. Он пытается разобраться во мне, а я в нем. Немая сцена. — То есть… — начинает медленно мужчина и потирает пальцами легкую щетину над верхней губой, — если бы это был кто-то другой… Я правильно понял? — Абсолютно. Ничего личного, просто ты единственный, кого я знаю в этом месте немного лучше других. Даже Лиам — «темная лошадка». — Лиам Пейн? — хмыкает Гарри, откидываясь на спинку дивана. — Да он проще, чем ты можешь себе представить. Я лишь пожимаю плечами. Мы вновь молчим, затем Гарри тихо интересуется: — Ты мне настолько доверяешь, что готова принять яд? — хотя в голосе мужчины звучит насмешка, я все равно чувствую некоторую его взволнованность и искренний интерес. Я смотрю ему прямо в глаза, не смущаясь. — Ты же понимаешь, что такое интуиция? Я просто чувствую, что яду ты мне точно не плеснешь. Возможно, другой способ, — шучу я, но Гарри больше не улыбается. Он смотрит на меня серьезно, буквально сверлит взглядом. — Что происходит, Джо? — шепчет он, я замечаю, как белеют костяшки его пальцев, которые он сжимает слишком сильно. — Я не хочу, чтобы это происходило. Мне нравится на тебя смотреть. Это больно. Что он несет? Больно от того, что смотрит на меня?! — Все так плохо, да? — снова тупая шутка срывается с моих уст, и опять же Гарольд не реагирует. Продолжает буравить меня тяжелым взглядом. — Джо, — что-то в его голосе, каким он произносит мое имя, вынуждает меня покрыться испариной и мурашками. Неповторимое и очень странное ощущение надвигающейся беды. Сама не знаю, почему не могу отвести глаз от его лица. Но мне тоже, видимо, нравится на него смотреть. От напряжения и слишком знакомого сексуального возбуждения я невольно сглатываю и облизываю губы. Сама мысль подпустить к себе вот этого мужчину вгоняет меня в экстаз, так как если бы я хотела этого и боялась. Но я молчу и не двигаюсь под его взглядом. Едва нахожу в себе силы моргнуть и спросить неузнаваемым голосом: — Ты не расскажешь о себе? — Я не могу коснуться тебя? — невпопад интересуется Стайлс, а я растерянно гляжу на него в ответ. — Я просто хочу дотронуться. Я ничего тебе не сделаю. Можно?       Крайне непонятная ситуация. Необъяснимое поведение Гарри. Но я согласно киваю, конечно из любопытства. Гарри встает, зачем-то идет к стене, гасит свет. Я ошеломленно замираю на диване, но в следующий миг поднимаюсь и откладываю мишку, которого так и сжимала в руках. Темный силуэт подходит ко мне. Очень близко. Ощущаю его жар. Гарри такой теплый. Это приятное чувство, но в то же время странное. Чуть подрагивающие пальцы поддевают мою ладонь, переплетаясь с моими пальцами, после медленно скользят вверх по предплечью и останавливаются, чтобы по тонкой ткани футболки перебраться к ключицам. Кожа горит огнем. Это новые переживания и впечатления для меня, поэтому я заметно дрожу. Губы раскрываются сами, и я дышу отрывисто, слышу дыхание Гарри. Осторожно подняв на него глаза, я вижу его лицо в приглушенном свете фонарей, что прорывается сквозь щель не плотно задернутых штор. Почему мы в темноте? Что это значит для него? Гарольд, едва касаясь, проводит кончиками пальцев по моей шее. Я невольно покачиваюсь, поддаваясь мягкости и нежности его руки, которая перебирается к затылку, и пальцы погружаются в мои волосы, мягко массируя кожу головы. Но Гарри замирает в этой позе, положив вторую руку на мою поясницу. Он осторожно притягивает меня настолько, что я оказываюсь плотно прижата к его телу. Мужчина начинает немного раскачиваться, словно мы танцуем. Он меня изумляет этим. Я вижу, как близко его губы. Он дышит, обдавая мою щеку, а затем и подбородок теплом. После чего я изумленно расширяю глаза, потому что Гарри, наклонившись и немного выгнув меня, впивается зубами в нижнюю губу. Я не хочу этого, но стон все равно срывается, и я покрываюсь жаром с головы до ног. Ладони потеют, я цепляюсь обеими руками за плечи Гарри, и он откровенно заводится. Я ощущаю его эрекцию. Мужчина трется об меня своими бедрами, дыша все тяжелее, а мои руки лихорадочно блуждают по его спине, на что я ловлю хриплый стон. Что-то странное я задеваю пальцами на его плече, и Гарри, подогнув ноги, падает на одно колено, сипя и почти рыча. Он мелко подрагивает, упираясь одной рукой в диван, после чего вдруг вскидывает на меня взгляд, полный боли и желания. Я прибита к месту и не знаю, что делать. Соски болезненно пульсируют от того, как об меня терлась грудь Гарри. Он будто пожирал меня, и моя нижняя губа все еще ноет. Это странно и отвратительно, я имею в виду то, что я чувствую в этот момент. Это ужасное ощущение пустоты внутри. Желание заполнить себя. — Ты сделала это, — хрипит Гарри, и я совершенно не понимаю, о чем он. Мужчина переваливается на бок, после садится на пол, не смущаясь, расстегивает ширинку джинсов, облегченно выдыхая. Я понимаю, что ему физически больно, но не раздеваться же теперь прямо передо мной. — Ты сделала, малышка. Боже, какой я идиот. — Да о чем он, черт возьми? — Как я тебя хочу… Оу, а вот это лишнее. Я вмиг прихожу в себя, словно эти слова — пощечина для меня. Но когда Гарольд поворачивается ко мне, я опять цепенею перед ним, а он хлопает себя ладонями по бедрам и говорит: — Пожалуйста, сядь на меня. Какого черта я его слушаюсь? Но я перешагиваю одной ногой через Гарри и сажусь на его бедра. Внутри все вопит от ощущения власти над ним в этот момент, но и от беспомощности, потому что его сильные руки ложатся на мою талию. Пальцы Гарри пробираются под мою футболку, не давая мне опомниться, и обхватывают груди. Я зажмуриваюсь, прикусывая язык, потому что почти стону. Гарольд ловит мои губы, накрывает своими — мягкими и горячими. Затем резко отодвигается и, задрав мою майку, припадает ртом к соску. Я хочу сбежать от него подальше, но мужчина держит меня крепко и не дает шанса на спасение. Вторая рука Гарри плавно пробирается к ширинке его штанов, он немного приспускает свое нижнее белье, но я уже остываю, и все дело в страхе. Мне нужно встать. Гарри, будто чувствуя смену моего настроения, сильнее придавливает меня к себе. Я ерзаю, чем способствую еще более заметному возбуждению, причем для нас обоих. Гарри поглаживает себя, откинув голову немного назад и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. — Давай же, Джо, помоги мне, — умоляет Стайлс, но я отрицательно качаю головой, и как только пытаюсь снова встать, Гарольд резко выпрямляется. Что-то меняется. Я чувствую это кожей. — Нельзя быть такой непослушной, — звучат до жути странные слова Гарольда. Я замираю. — Ты должна быть здесь со мной. Я хочу этого. — Ты? — наконец, выдаю я нечто вроде писка. — Гарри, отпусти, это уже не смешно. — Согласен, смешного мало. Теперь его голос низкий и с заметной хрипотцой, а глаза горят решимостью и даже злобой. — Гарри… — Умолкни. — Что? — Я сказал, умолкни, малышка. — Гарри, перестань. — Нет. Не перестану. Резкий рывок, захват, и он оказывается позади меня. Я стою на коленях, головой вжатая в диван. Я хочу заорать от ужаса, но ведь он не делает мне больно. Он просто… Что просто? Ты его еще и оправдываешь? Браво, идиотка, ты попала, и твой первый раз будет просто «замечательным»! — Гарри, я прошу тебя, остановись. Слышишь? Молчание за спиной и мое спертое дыхание. Я несколько раз пытаюсь поднять голову, но Стайлс возвращает меня на место. Я не сразу понимаю, что мои руки чем-то жестко связывают, кажется это его рубашка. Я начинаю реветь в голос и вырываться. Но Гарри замирает и шепчет, целуя мою обнаженную спину, задрав майку до самых плеч: — Малышка, не бойся, тебе понравится, доверься мне, — он говорит это так мягко, что я не знаю, как реагировать, вроде бы это просто игра, вроде бы я сама впустила его. Но откуда этот страх? — Ты согласна? Вот он шанс. Но что-то мне подсказывает, что отрицательный ответ произведет ужасающий эффект, и я, чуя неладное, согласно киваю, обливаясь холодным потом и спиной ощущая горящий взгляд Гарольда. — Хорошо… Джо… прости… Что? За что простить? За твою больную фантазию? За то, что ты вроде как ублюдок? Главное во всем этом не акцентировать внимания на слове «изнасилование». Это ведь не оно? Или оно самое? Господи, что происходит? Я хочу этого человека и не хочу одновременно. Мне отвратительно страшно, но и хорошо от того, как его руки, задевая кожу, медленно стягиваюсь с меня штаны, обнажая ягодицы. Мне жутко хорошо от его пальцев, которыми он принимается массировать меня, что-то бормоча, как стремительно проникает одним пальцем в мое тело. Я уже сама зарываюсь лицом в диван, покусывая ткань и громко постанывая. В голове сумятица. Ехать завтра в полицию? Или позвонить отцу? И что сказать? «Папа, меня оттрахал Гарри Стайлс, но я была вроде как не против, только пару раз попросила его прекратить, а, в целом, мне было просто отлично» — так что ли? Я вскрикиваю от неожиданности, когда средний палец Гарри входит слишком глубоко. Мне больно, но он не останавливается, наращивая темп. Я кричу, поднимая голову и снова падая на диван. — Стоп! Гарри! Стоп! Хватит! Мне больно! Гарри, мне больно! Он не слышит меня? Насаживает и насаживает на свой палец, будто я последняя шлюха, именно таковой я себя и чувствую в этот момент, потому что ощущаю накатывающее волнами возбуждение, а боль становится почти незаметной, потому как чтобы лишить девственности нужно кое-что посущественнее. Я кричу так, что Гарри не выдерживает, матерясь, и оставляет меня без внимания, судя по звукам, занявшись своими джинсами. Но тут же его пальцы возвращаются ко мне. Я чувствую влагу на своих бедрах с внутренней стороны. Гарри на этот раз растягивает меня двумя пальцами. Перед моими глазами плывут белые круги, я дышу ненормально — слишком часто. Делается дурно от перенасыщения кислородом. Но я понимаю, что уже сама подаюсь навстречу пальцам Гарольда, а тот, касаясь моего бедра своей горящей немного влажной плотью, все грубее вонзается внутрь. Прикусываю его палец, потому что он так неудачно опускает руку на мой подбородок, и содрогаюсь от оргазма, чувствуя настоящий взрыв внутри, но в следующий миг я реву белугой от пронзающей насквозь боли, и на фоне оргазма это неописуемо странное и неприемлемое в этот момент ощущение. Гарри помогает себе руками, раздвигая меня пальцами, чтобы войти глубже, и одним чертовым рывком лишает меня невинности. Это больно и отвратительно настолько, что я просто готова блевать от обиды и отрицания происходящего. Тело все еще содрогается, но это уже больше от боли. Руки рвутся из пут, и у меня это получается, но сильные пальцы тут же смыкаются на моих запястьях у меня над головой, и я оказываюсь зафиксирована в этой позе. Гарольд входит резко и жестко, не заботясь о моих чувствах и ощущениях. Вот здесь все становится похожим на изнасилование. И это меня страшно пугает. Я рыдаю, но беззвучно, чтобы ни в коем случае не выдать своего страха тяжело дышащему позади меня Гарри. Вдруг он немного замедляется, после останавливается на некоторое время, но только для того, чтобы еще ниже спустить свои джинсы, а затем начинает интенсивно двигаться, вынуждая меня дергаться, лежа под ним с непроницаемым лицом. От слез наверняка опухло лицо, но мне плевать. Я просто жду, когда он покончит с этим. Гарри, словно услышав мои мысленные мольбы, делает несколько особенно болезненных толчков, при этом, с силой потянув мой сосок, на что я тут же реагирую криком, и замирает, мелко подрагивая и опускаясь мне на спину. Он тут же изумляет меня нежными поцелуями вдоль позвоночника и шепотом: — Прости… прости меня… прости… Я в полном ошеломлении и ужасе прикрываю глаза, начиная горько плакать, и чувствую, что вот-вот провалюсь в бессознательное состояние. Гарри находится во мне еще долго. Мы успеваем полностью восстановить дыхание. После этого встает и, немного подтянув свои джинсы, поднимает рубашку. Я остаюсь в позе на коленях и спиной к Стайлсу. — Джо, — зовет он ласково и касается моего плеча, от чего я вздрагиваю и поворачиваюсь к нему. — Пойдем в душ, ты вся в крови, малышка. Я молча смотрю на Гарри. Он тоже замолкает, присаживается на корточки, его брови сведены на переносице. — Что с твоей спиной? — Самый «подходящий» вопрос в такой момент. — Грегори ранил меня… Мы сильно подрались. Я киваю, равнодушно отводя глаза. — Эй, — мужчина ловит мой подбородок и возвращает внимание себе. — Джо, мне жаль, что тебе было больно. Но это нормально, ты знаешь? Я рад… что стал твоим первым… Продолжаю безразлично смотреть в глаза Стайлса, который словно леденеет. Мне нечего ему сказать. Я просто хочу расцарапать его лицо, но вместо этого, подчиняясь какому-то ненормальному инстинкту, наклоняюсь и с горечью и нескрываемым отвращением припадаю губами к его распухшим от поцелуев губам. Все тут же встает на свои места, будто и не было никакой боли. Я начинаю остывать и размышлять разумно: я сама дала ему свое согласие, о каком изнасиловании я думала? Хотя все же тот нюанс, что я попросила его остановиться… Знаю, в Соединенном Королевстве к уголовной ответственности привлекаются граждане, нарушившие прописанный пунктик: если женщина сказала «нет», то все последующие действия, произведенные после отказа, считаются изнасилованием. Тут с этим строго и сурово. Я отодвигаюсь от мужчины. — Малышка, ты не сделаешь этого, правда? — надежда в голосе все прочитавшего по моим глазам Гарольда, вынуждает меня смутиться. Если бы он принялся угрожать, я пошла бы против него, но он просит. Просит с таким видом, словно от этого зависит вся его жизнь. Собственно, так и есть — зависит. — Джо, — Гарри проводит кончиками пальцев по моим губам и возвращает поцелуй. Только я вновь ощущаю нечто странное, будто Гарри смертельно сильно хочет чего-то другого. Это какое-то непонятное напряжение, которого не должно быть после секса. — Прошу, — говорит он, утыкаясь своим лбом в мой, — хорошенько подумай обо всем, ладно? Киваю, соглашаясь. Подумать — это правильное решение. Гарри встает и через голову надевает рубашку, после чего подает мне руку, помогая встать. — В душ и спать, идет? — спрашивает он, ведя меня все так же за руку через темный холл. — Я хочу быть с тобой. Эти слова явно относятся к сегодняшней ночи, но никак не в целом к нашим внезапно зародившимся отношениям. Я чувствую к себе отвращение, когда стою одна под теплыми струями воды, не пустив Гарри. Не успели похоронить Нэтали, как меня тут же охмурил ее ухажер. К тому же рана, нанесенная его братом, все еще болит, а я вытворяю тут непонятные вещи. Благо, порез неглубокий, так что и повязка не понадобилась. Просто обрабатываю рану антисептиком и вновь забываю о ней. Могу честно признаться, когда я уже укладываюсь в постель и в спальню входит Гарри, принявший душ во второй ванной, я ловлю себя на том, что у меня сводит дыхание, потому что моим первым мужчиной стал самый странный человек среди всех моих знакомых. Это невероятно и жутковато, я ведь до сих пор ничего о нем не знаю. Но его рана, которую я задела во время наших «игр» меня напрягает. Неизвестно, какие ушибы и гематомы скрывает Гарольд под своей футболкой, успевшей просохнуть после вечерней стирки. — Ты знала, что Спенсер избивает себя, чтобы удовлетворить потребности? — вдруг спрашивает Стайлс дружеским тоном и падает на кровать рядом со мной, тут же повернувшись набок и подперев голову рукой. — Нет. Серьезно? — загорается внутри меня любопытство, но влажные кудри Гарольда, поблескивающие в свете ночника, отвлекают, хотя я стараюсь не любоваться человеком, который совсем недавно вызывал во мне отвращение. Что заставило меня так резко изменить свое мнение о нем? Впрочем, оно все еще не изменилось. — Расскажешь? — Конечно, малышка, — произносит Гарри с мягкой зазывной улыбкой, и мы оба устраиваемся поудобней…