Глава 32

Чем человек отличается от животных? Он — полуангел и полузверь

***

Если ты даже наедине с собой, не говори и не делай ничего дурного. Учись гораздо более стыдиться самого себя, чем других

***

— Взгляни на него, он с ума сходит от неизвестности, — слышу я голос Лиама, этого чертова урода, который не следит за моей девочкой. Где она сейчас? Я знаю где. Я знаю все места Спенсера. Я всегда видел его насквозь, и он ненавидел меня за это больше, чем кого-либо другого. Я позволял ему ненавидеть, потому что эти чувства никогда не цепляли меня, не задевали самолюбия. Я смеялся над этим. — Необходимо привести к нему Джо. — Она у него, сукин ты сын, — шиплю я, привлекая внимание мужчин. Они стоят на пороге моей палаты. Как это забавно. Без суда и следствия, прямиком сюда. Хотя тут и расследовать нечего, Аддерли давно обо мне знает. Глупышка Джослин, поверила им всем. Какая же глупая. Может, она права и у меня есть шанс не спятить окончательно? То есть, что если я имею возможность вернуть все назад, стать нормальным? Это отличный выход. Джослин видела фотографии убитых, Аддерли говорил мне. Через месяц состоится первое заседание в суде, на котором будет присутствовать Том Тейлор. Он наверняка попытается уничтожить меня. Идиот, куда больше? Я давно себя уничтожил. Я могу прямо сейчас покончить с этим. Знаю массу способов. Но эти олухи уверены, что я настолько эгоистичен, что даже мысли о самоубийстве не допущу. Я вижу смазливую физиономию Лиама, его карие глаза, которые то и дело натыкаются на меня рассеянным взглядом, пока я изучаю ненавистное мне лицо. Тупой ублюдок. Предатель. Иуда. Ненавижу. Ненавижу его. — Ненавижу тебя! — выкрикиваю резко, от чего оба мужчины подаются ко мне, но я принимаюсь вырываться. Меня раздражает поганая больничная сорочка, доходящая до колен. Я требовал у них обычную одежду, но нет. Элиза рыдала, стоя в коридоре, а я хохотал, как одержимый, потому что меня веселил факт моего заточения в «Северолсе». Как парадоксально, надо же. — Очнись, урод, — хватаю Пейна за грудки, мощно встряхивая, посмеиваюсь над попытками инспектора оттянуть меня от него. — Джо у Спенсера. Он обещал мне, что утащит ее. Он мне это обещал! Очнитесь вы оба! Вы не знаете, где и как его искать, а я знаю о Спенсере все! — Что ты несешь, Гарри? — сипит Лиам и, ухватив меня за запястья, отрывает руки от своей рубашки. — Джо в отеле. — Позвони ей, — кривлю я губы, заходясь в лихорадке, и запускаю пальцы в свои взлохмаченные волосы, потому что меня накрывает спонтанная волна ужаса при мыслях о беременной Джослин в лапах кровожадного убийцы. От горечи этих картинок я вою, сползая по стене, боль разрывает сердце. Она должна жить. Она должна. Черт возьми, где справедливость? Избавилась от одного монстра и попала к другому? Но кто из нас страшнее и опаснее? Не могу быть уверенным, что это Спенсер. — Дьявол, — ругается Аддерли, до этого ответивший на чей-то звонок. Я вскидываю на него взгляд, наполненный ненавистью. Мужчина смотрит на меня. — Джослин похищена прямо из номера. Обнаружены следы крови. — Я не могу встать. У меня словно отнимаются ноги. Я хочу заорать, но из горла вырывается лишь рычание, и тут же все покрывается красным. Я сиплю и плюхаюсь на бок, дергаясь. Мышцы сводит сильнейшей судорогой. Слюна брызжет изо рта. Слышу крик: — У него приступ! Миссис Томлинсон, поторопитесь! — успеваю отметить испуганный взгляд вбежавшего в палату Луи, прежде чем в голове что-то ярко взрывается, и я отключаюсь, куда-то стремительно падая.

***

      Я призываю вас, никогда, слышите меня, никогда не идите на поводу у одного лишь разума. Думаете, нам просто так дана интуиция? Думаете, это нужно лишь для того, чтобы все вокруг разводили споры и отрицали наличие чего-то более утонченного, чем логика? Глупости. Ничего человеку не дается просто так. Любые способности, любой талант и умение — это оружие. Странно не пользоваться этим. Я не воспользовалась. Осознанно шла в руки Стайлсу, осознанно принимала его сторону с самого начала. Ничего с этим уже не поделать. Но сейчас меня радует и немного успокаивает мысль, что Гарри в безопасности. Как бы там ни было, но он действительно в надежных руках. Вероятно, его запрут в «Северолсе», а это значит, что я могу работать там, наблюдать за ним. Мне важно быть рядом. Теперь я не одна. Но как же страшно, что сейчас это все не имеет смысла. Я попалась. Сомневаюсь, что мне дадут выжить. Я хочу жить… Холодное подвальное помещение в каком-то доме — это место, где я очнулась около пары часов назад. Я не имею понятия, сколько прошло времени, но после пробуждения насчитала именно два часа. Я не связана, не избита. Только на губах засохшая кровь, поскольку Спенсер разбил мне нос еще там, в отеле. Чего мне жаль в этот момент, так это того, что вместе со мной умрет еще не созревшая, но уже зародившая жизнь внутри меня. Я безумно сожалею об этом. Мне страшно. Что если Спенсер узнает о моей беременности и сделает что-то ужасное, оставив меня при этом в живых?

***

      Пейн смотрит мне в глаза. Я поражен, он не презирает меня. Но это не имеет значения. Я просто не хочу видеть его в своей палате. Мне выдали нормальную форму. И еще: теперь я за стеной, что отделяет меня от брата. Грегори впустили ко мне во время ланча. Он плакал. Мы вместе ели. Потом Грегори снова плакал. Я молчал, а затем попросил его уйти. Я остался один. Теперь передо мной на стуле сидит Лиам. В его руках ручка и блокнот. Я долго тереблю пальцами нижнюю губу, чувствуя от прописанных мне антидепрессантов притупленность, и меня это жутко злит. Я успел накинуться на санитаров, пытался прорваться в коридор. Задержали, но мне удалось попросить застывшего напротив двери Луи сменить препараты. Это дерьмо я принимать больше не стану. Я тупой от этих пилюль. — Хочу написать письмо Джо, — хриплю Пейну. На черта он здесь сидит? Почему они не ищут Джослин? Чувствую, Лиам хочет что-то сказать. Что-то крайне важное. — Дашь мне лист и свою ручку? Кивает и протягивает полностью чистый блокнот, затем авторучку. Я жду, выразительно глядя на него, но Лиам мнется, после чего говорит тихо и быстро: — В семь вечера Луи выпустит тебя отсюда. Найди Джо, Гарри. Он встает и уходит. Я сверлю дверь тяжелым взглядом, беру ручку и, ощутив прилив сил, начинаю писать, выводя буквы ровным почерком, но тут же сбиваясь на незнакомый корявый: «Джослин, я не прощу тебя. Не могу. Я для тебя подопытный кролик, ты же умудрилась оказать мне помощь. Но, черт тебя подери, ты заперла меня в моей же лечебнице. Зейна осудят и посадят за решетку. Мне сказали, я убил много людей, а, Зейн помогал прятать тела. Знаешь, плевать. Я не помню этого, раз не помню, значит это вовсе не я. Глупо, да? Согласен. Это мой способ самозащиты. А еще забавно пытаться в безумии отыскать рассудок. Где он? Разве мой рассудок все еще жив, разве он не сгнил? Я, кажется, немного наивен и слишком эгоистичен. Но, скажи мне, Джо, как я могу понимать, что болен, когда больной человек — а ты сама об этом знаешь — не способен осознавать себя таковым? У меня не укладывается это в голове. Луи пытался поковыряться во всем, но ничего хорошего не вышло. Я замкнулся. Не хочу рассказывать о крови на стенах, не хочу говорить, каким вижу мир. Это не твое чертово дело! Это не я пишу, Джо! Господи. То есть… Джослин, я должен был записывать. И ты сделала правильно. Я не помню себя другого, но записи важны. Я хранил их, чтобы понять, совершаю я нечто противозаконное или же нет. Меня ослепляла ярость и обида, ведь ты тоже записала то, как я выгляжу со стороны в моменты бреда. Я приду за тобой и размозжу твою блондинистую голову о стену, мразь… Нет! Нет! Джо! Я не один! Он пишет со мной! Только не визжи, как свинья, когда Спенсер вспорет тебя и выпустит твои кишки. Господи, я не могу это контролировать! Прости, Джо. Я вытащу тебя… и разнесу твою поганую рожу об асфальт, сука.Прости, прости меня. Мне страшно, Джо. Мне очень страшно». Спустя два часа «Ладно. Моя вторая попытка. Ладно… Я не могу чувствовать в полной мере твои страдания, понимаешь, малышка? Это странно, это очень странно для меня, но я хочу отыскать тебя. Я не совсем понимаю, что сделаю, когда найду, но наверняка у меня получится, потому как я знаю, где ты. Я приду. Я иду за тобой. Только, молю тебя, Джо, спрячься, когда я буду там. Спрячься, закрой глаза и не смотри. Ни за что и ни при каких обстоятельствах не смотри на то, что я буду делать со Спенсером. Я разорву его голыми руками. Обещаю. Если он причинит вред тебе или… Я сдеру с него кожу… Освежую ублюдка. Пусть знает, с кем имеет дело. Пусть осознаёт в тот момент, как было глупо смеяться из-за стекла камеры, глядя мне прямо в глаза. Он смотрел в глаза настоящего чудовища. Пусть насладится в полной мере моей сущностью. Скоро я приду. Я уже рядом, Джослин».

***

      Во рту отчетливо ощущается привкус отвратительной горечи, от чего я морщусь и сплевываю. Жжение и сухость в глотке оповещают о явном отравлении. Когда он успел накачать меня чем-то? Я не помню, как отключилась. Просто провал в памяти. От колотящегося в области горла сердца делается не по себе. Общее состояние довольно возбужденное, словно даже взбешенное. Я лихорадочно цепляюсь руками за железный столик, который с грохотом откатывается и, врезавшись в стену, снова подъезжает ко мне. На этот раз я встаю, но колени сильно колотятся. Одежда перемазана грязью и местами порвана. Чувствую холод и зябко поеживаюсь. Тахикардия не дает нормально дышать, сводя легкие. Налицо отравление наркотическим веществом. Такое впечатление, что меня накормили белладонной. Внимательно осматриваю предплечья, надеясь опровергнуть догадки, но, увы… Специфические осложнения атропином — отеки. Я четко ощущаю, как подрагивают мышцы икр, возможно, будут судороги. Мозги соображать не хотят, несмотря на то, что я справилась с теорией и вспомнила даже химическое соединение атропина. Мне нужно отыскать выход из этого места и обратиться за помощью, иначе дело завершится параличом. Как результат летальный исход. С болью сглатывая слюну, я чувствую, как распух во рту язык, как жутко хочется пить, но вокруг только мрак и влажные стены. Я полном оцепенении осматриваюсь, понимая, что стою посреди заброшенного морга. Распахнутые камеры поскрипывают дверцами, но… «Не верь ничему, Джо, ты под наркотиком. Это нереально». Я не знаю, не уверена в том, что вижу нечто вполне объяснимое, но, кажется, кто-то пытается выбраться из верхней камеры. В голове начинается пульсация, словно кто-то тукает молоточком, только с внутренней стороны черепной коробки. Я почти по стене продвигаюсь к двери, отрицательно качая головой. Все время хочется сорваться на крик и сбежать подальше. Однако ноги слишком сильно дрожат. Это удерживает меня на месте. Вернее, я еле продвигаюсь вперед. Когда моя рука ложится на легко поддающуюся дверь, камера захлопывается, от чего я истерично взвизгиваю и выскакиваю в коридор. Место смахивает на мертвую зону. Хотя о чем это я? Слово «asylum» над двустворчатыми дверьми, ведущими в другое крыло здания, ясно дает понять, где я нахожусь. Лечебница. Убежище и приют для потерянных душ. Вот только почему я здесь, и зачем Спенсер оставил меня в заброшенном, пришедшем в абсолютное запустение здании, я не имею понятия. Да и сложно что-то решить, когда все вокруг раскачивается и расплывается, а я способна лишь на то, чтобы дышать и не упасть. Я стою у стены и смотрю то направо, то налево. Так происходит, наверное, довольно долго, не знаю, потому что теряюсь во времени. Отделяюсь от стены и иду налево, в обратную от той двери сторону. Не хочу знать, что за ней. Мне нужен выход. Из окна видно серое небо, отдающее синим оттенком, поскольку приближается ночь. Сколько времени я в этом месте? Не знаю… я ничего не знаю… Слышу странные звуки. Притормаживаю, отрывисто дыша и боясь вдохнуть полной грудью, поскольку это вызывает боль в гортани, вновь продолжаю путь. Под ногами хрустит разбитое стекло. Сквозь дыры плохо заколоченных окон прорывается ветер, немного остужая мой наркотический пыл, но не спасает в целом. Иду и иду, бесконечно сворачивая направо-налево, налево-направо. Этому нет конца. Внезапно на пути возникает дверь. Я так умираю от жажды, что готова выброситься из окна под начавшийся дождь. Он барабанит по страшно торчащим осколкам окон, вызывая в моей голове отвратительные бредовые картинки. Я лихорадочно отмахиваюсь от видений руками и толкаю дверь. Тут же застываю на месте. Прямо передо мной на коленях сидит парень в черной одежде. Он чавкает. Такой громкий и отвратительный звук, что меня сгибает пополам. Тошнит. Когда спазмы прекращаются, я осторожно кошусь незнакомцу в спину, но отчего-то уже знаю, кто это. Гадкое предчувствие приближающегося конца сводит меня с ума, вгоняет в состояние крайней степени ужаса. Парень, будто ощутив мое присутствие, хотя грохот двери до этого мог бы давно привлечь его внимание, резко замирает. После выпрямляется, вставая во весь свой рост, и я кричу сама не своя от страха, отскакивая к стене. Обычно красивое лицо Гарри сейчас перекошено безумием. Крича и махая руками, я вдруг понимаю, что это вовсе не Гарри, и вот это окровавленное лицо принадлежит Спенсеру. Это он. Смотрю на пол и вижу позади него труп обнаженной девушки. Спенсер срывается на визгливый смех психопата и кидается на меня. Прежде чем почти кубарем выкатиться в коридор, в тусклом свете лампы замечаю темную тень, но мне это лишь кажется. От дурноты и животного ужаса диафрагма вновь сокращается, но я все равно бегу. Ощущение того кошмарного сна, когда ты бежишь словно на месте, давит на возбужденную наркотиком психику. — Спасите… — отекшим языком сиплю я, не имея сил выговорить слово правильно, и меня ловят руки Спенсера. Мощный удар о стену. Искры из глаз. Все окончательно взрывается. Я сползаю вниз.

***

      Меня многое в жизни раздражает. Совершенно точно. Однако довести меня до верхней точки гнева крайне сложно. Я могу вспылить из-за мелочи, какой-то глупости, но в момент настоящей опасности в моей голове что-то щелкает и во всеобщем хаосе панических действий я поступаю хладнокровно. Учитывая то, что эффект наркотика немного развеялся, я именно сейчас отчетливо принимаю всю суть происходящего. Я сижу на полу, только-только придя в себя после удара. Моя голова трещит изнутри, а левый глаз слеплен кровью. Я, скуля, осторожно раздираю ресницы, помогая себе пальцами, и озираюсь по сторонам. Ординаторская все той же лечебницы, провонявшей нечистотами. Сглатываю. Жажда разрывает глотку. Думать о чем-то другом сложно. В первую очередь, прежде чем встать, ощупываю себя, в частности, живот. Понимаю, что срок совсем маленький, но инстинкт уже включен. Я в порядке. Ничего не случилось. Однако мысли о жестокости и бесчеловечности Спенсера буквально въедаются под корку мозга. Мне холодно, но тут же выброшенный в кровь адреналин вынуждает позабыть о неудобствах, потому что я, дернувшись вперед, понимаю, насколько несносная боль пронзает мое левое бедро. Я кричу, нет сил вынести все это. По мере того, как я начинаю выкручиваться по полу, перемазывая все вокруг себя кровью, понимаю сквозь агонию, что Спенсер усадил меня на множество острых осколков стекла. Они впиваются в мою кожу: ягодицы, бедра, икры. Все мое тело, задняя часть, проткнута стеклом. Кровь сочится и капает на пол. Я встаю и на дрожащих ногах иду к двери. Меня страшно колотит и бросает то в жар, то в холод. Я тихо вою от жжения, и каждый мой шаг отдается жуткой щиплющей болью. Замечаю мелкую россыпь вонзившегося стекла и на ладонях, когда толкаю дверь, выходя в просторный захламленный холл. Первое, на что, вернее, на кого я натыкаюсь взглядом, это на застывшего у стены напротив Александра. Он так безмятежен, так спокоен, что я могла бы поверить в его невинность, однако бледный оттенок не до конца стертой с подбородка крови откровенно намекает на род увлечений этого… зверя. Когда я смотрю в его страшные пустые глаза, словно там лишь черные глазницы, словно передо мной оживший ужас, я думаю, почему этот парень все еще Человек Разумный? Разве это правильно? Таких чудовищ, истребляющих человечество, необходимо наказывать их методами, но тут же, как антидот для моей пробудившейся жестокости, в голове вспыхивает мысль, что, наказывая убийц таких образом, мы примем их сторону. Мы уподобимся им. И к чему приводят эти доводы именно меня, когда я, прикованная к месту одним лишь взглядом каннибала, решаю, что делать? Я принимаю его сторону, готовясь стать убийцей. Мне больно, однако, склонившись, я поднимаю железный кол, с силой стискиваю его обеими руками. Вскидываю глаза на убийцу, вздрагиваю от ужаса, потому что он смотрит на меня с ледяной искусственной улыбкой, словно сам Пеннивайз покинул киноленту и пришел разодрать меня своими жуткими клыками. И я наполняюсь таким всепоглощающим страхом, что кричу и срываюсь с места, несясь прямо в лапы смерти. Он встречает меня ударом ноги по коленной чашечке, и я, задохнувшись от боли, неловко падаю на пол, вся скрючившись и почти потеряв сознание. С отчетливым скрежетом возле моего лица проскальзывает железный кол, когда Спенсер наклоняется, поднимая его. — Как думаешь, он придет? — слышу я мягкий успокаивающий голос. — Впрочем, мне уже плевать. Я зажмуриваюсь, в состоянии невероятной эйфории осознавая, что это моя смерть. Момент моей гибели. Наверное, всегда вначале ужас, а потом облегчение. Однако ничего не происходит. Я тяжело хриплю, лежа на грязном пыльном полу, когда позади раздается истеричный дьявольский смешок, и я запоздало понимаю, что перед этим громко хлопнула дверь. Едва контролируя сознание, я привстаю на одном локте, чтобы, дотянувшись до валяющейся поперек кучи хлама тяжелой балки, из последних сил подняться и оглянуться. Гарри не сводит глаз с моего лица. Я покрываюсь мурашками ужаса, такой страх охватывает все мое сердце, что я только сейчас понимаю, на что способен Гарри в этот момент. Спенсер стоит напротив него, вероятно, ничуть не боясь. — Хочешь забрать ее? — продолжает смеяться безумец. — Забери, — оглядывается на меня, — только у нее все тело искалечено. Ты уверен, что она подойдет тебе? Гарольд все еще внимательно изучает меня. Видит, как я захожусь в плаче от страха, но ни издаю ни звука, поскольку зажимаю рот окровавленной ладонью. Второй рукой держусь за балку, перенеся весь на здоровую ногу. Меня вот-вот стошнит от запахов, стресса и от того, как жутко, словно победитель, смотрит на меня Спенсер. Машинально прижимаю руку к животу, на что лица мужчин резко сменяют выражения. Стайлс словно наливается тьмой, на моих глазам мрачнея и стискивая кулаки, а Спенсер встает к нему спиной, делая ко мне несколько шагов. — Грязная сука… — шипит он, вынимая из-за пояса большой нож, с подсохшей, но явно свежей кровью на рукоятке, — ты беременна? Грязное дерьмо… надо было сразу вспороть твое брюхо! — и снова этот дикий визгливый смех с брызжущей во все стороны слюной. Мой крик разрывает мертвую тишину, повисшую после оборвавшегося смеха Спенсера, потому что я вижу, как Гарри в два шага настигает его. Я прокусываю кожу на ладони, которую затем резко отнимаю от лица, и снова громко кричу. Гарри дважды мощно ударяет Александра кулаком в голову, от чего тот неуклюже оседает на пол, заметно теряя ориентир в пространстве. Он непонимающе моргает и подергивает головой, руками цепляясь за все, что попадается. Нож падает рядом с его коленом. — Закрой глаза! — в припадке орет Гарри, указывая на меня пальцем. Я столбенею. Хочу отвернуться, но смотрю в жуткие черные глаза Гарри, словно загипнотизированная. Он запускает пальцы в волосы, а я, будто спятив, разглядываю его привычную одежду: черная рубашка и брюки. Кто дал ему это надеть? Мысли прерываются хаотичными действиями Стайлса, который, скривившись, прикусывает свою руку, поглядывая на меня с неконтролируемым ужасом. Гарри рыдает. Отходит назад и со всего маху сносит Спенсера ударом ноги. Тот плашмя падает на живот и громко хрипит. Гарри снова поворачивается ко мне и орет так, что я уверена — сосуды в его голове полопаются: — Закрой свои чертовы глаза! Джослин! Отвернись! Не смотри! Не смотри на меня, мать твою! И я резко отворачиваюсь, опускаясь на балку, почти ложась на нее животом. Обхватив голову руками, я кричу и вздрагиваю от каждого звука, что раздается за спиной. Слышу хруст костей, сдавленное рычание и рыдания Гарольда, выпустившего наружу того, кого он так тщательно скрывал. Стайлс убивает, совершает жуткое убийство, вероятнее всего, самое жуткое из всех, что были совершены им до этого. — Мразь… — слышу я. — Мра-а-азь… — захлебываясь собственной болью и беспомощностью рычит Гарри. Я обессиленно лежу, уткнувшись лбом в свои руки. Плакать больше не могу. Просто хочу, чтобы это все закончилось. Не могу быть уверена, что мой рассудок в порядке. Однако напавшее безразличие лопается, будто мыльный пузырь, когда я вдруг понимаю, что слышу голос Аддерли, который кричит: — Стайлс! Стайлс! Тише! Тише, все! Приятель, все! Успокойся… тише… Приподнимаюсь и оглядываюсь. Вижу Гарольда, заходящегося в жутких рыданиях, повисшего в руках Остина. Тот едва удерживает его, поскольку Гарри не может устоять на ногах и все еще порывается продолжить то, что уже не имеет смысла. Его лицо орошено каплями крови, кулаки счесаны и разбиты, с губ свисает слюна от того, как он, напрягая голосовые связки, воет и рычит, зажмуривая глаза. — Я помогу вам, мисс. — Я дергаюсь, как спятившая, от рук, коснувшихся меня. Непонимающе смотрю в незнакомое лицо, моргаю, а перед глазами все еще кровавое месиво, оставшееся от Спенсера. К чему все это было? — Мисс Тейлор, осторожно. Вот так… вам нужно лечь на живот… Да… вот так… — слушаю я обрывистую речь женщины-сержанта, которая укладывает меня на каталку. — Все будет хорошо, мисс, мы поможем вам… Я не могу выдавить из себя ни слова, потому как понимаю, что Спенсер, добивавшийся наказания для Гарри, желавший сломать тому жизнь окончательно, просто спровоцировал Гарольда на это убийство. Не имеет значения, по какой причине он до смерти забил серийного убийцу, неважно, что тот напал на меня. Главным является все, что совершил Гарольд до этого, а случившееся сейчас — заключительный эпизод. Нелепость. Сплошная безумная нелепость. Я не хочу оставлять его одного здесь среди этих людей. Но Гарри невменяем. Он просто рыдает и рыдает, словно хочет задохнуться, а я не могу оторвать глаз от лица, перекошенного страданиями. — Внимательнее с ней, — внедряется в мои затуманенные мысли реплика Аддерли, уже передавшего Гарольда в руки специалистов и приблизившегося ко мне. — Она беременна. Я стискиваю пальцами матрац каталки, которую заталкивают в автомобиль. Не хочу видеть лицо Аддерли. Но тот говорит мне: — Джослин, ты всегда можешь прийти к нему. Только скажи. Никто тебя не выгонит. Пройдешь курс реабилитации и вернешься. Он кричал, что ждет тебя. Я понимаю, это не лучшее признание Гарольда, однако, полагаю, парень неизлечим. Спенсер едва дышит после нанесенных увечий… — Что? — холодею я, подскакивая так, словно в меня ткнули раскаленным железом. — Как… дышит… Значит Гарри его не… — Не успел, — с готовностью отвечает инспектор. — Боюсь, если бы Пейн на пару с Томлинсоном вовремя не признались, куда именно отпустили Стайлса… В общем, ты понимаешь. Ты должна быть благодарна этим двоим. Сжимаю челюсти, опускаясь обратно на каталку, и прикрываю глаза. Сглатываю. Все хорошо. Все живы. Это ведь хорошо? Верно? Нет, одна жизнь должна была точно оборваться. Пусть не мне это решать, но я не хочу, чтобы серийные убийцы выживали. — Убейте его. — Что? — подается ко мне Остин, который сидит в машине рядом, пока не позволяя нам уехать. Поворачиваюсь к мужчине, встречая его взгляд. — Вы же понимаете, он придет снова. Убейте его. Инспектор молчит некоторое время. После сглатывает, отводя глаза и вставая. — Спишу эти слова на тяжелое физическое состояние и пережитый стресс. Он уходит, захлопнув за собой двери машины. Стучит два раза по кабине, бросив громкое: «Поезжайте!», и его голос, следом отдающий распоряжения полисменам, отдаляется.

***

      В госпитале уже давно все стихло. Моя третья ночь в реанимационном отделении и сегодня здесь сравнительно спокойно. Видимо, никаких происшествий. Однако приезд матери взбудоражил меня, потому что та рассказала о намерениях отца. Я так ненавижу его сейчас, что готова сказать ему об этом прямо в лицо. Предатель. Он отвернулся от меня. Мама, осунувшаяся, но безмерно счастливая, что я жива, выдала: «Твой отец намерен признать Гарольда Стайлса вменяемым, чтобы тот оказался за решеткой. Полагаю, ничего не выйдет, потому как адвокат, тот молодой парень, взялся за это дело, насколько я знаю, с целью добиться для Стайлса иного наказания. А Том просто… Джо, его не допустят к делу. Слишком предвзятое отношение, ты же понимаешь. Не переживай, мы справимся, детка. Ты переедешь обратно в Кембридж, мы будем растить ребенка. Все наладится». Я промолчала тогда, решив не затевать спор, но, уверена, мама поняла — я остаюсь. — Мисс Тейлор, ваше лекарство, — провозглашает молодая медсестра, показывая мне шприц, наполненный жидкостью. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает женщина с улыбкой и, присев рядом со мной, осторожно проводит процедуру с инъекцией. Левая рука занята капельницей. Множество трубочек, аппаратов, пикающий сигнал. Все это удручает. Мне тоскливо и страшно. — Сегодня уже есть румянец. Это хорошо. Доктор Джером говорит, что вы большая молодец. Она просто делает свою работу. Подбадривает меня. Выходит это вполне искренне. Я неловко улыбаюсь, прикидывая в уме, сколько времени проведу в этом месте. Вероятно, пока кости после перелома не срастутся, меня никто не отпустит домой. Хотя, полагаю, пронырливая соседка была бы рада, если бы я предложила ей вакансию сиделки для меня. Она выглядит все еще бодрой и полной сил. Поговорив с медсестрой, я устало зеваю под монотонный звук у изголовья. Почти засыпаю, когда за стеклом палаты начинает что-то происходить. Вмиг пробудившись, резко вытягиваю шею, приподнимаясь на локтях. Несмотря на боль в теле, я внимательно вслушиваюсь в голоса персонала. Кого-то шумно и поспешно выкатывают в коридор из соседней палаты. — В операционную! Живо! — кричит мужчина кому-то. Но второй отрицает: — Не успеем! Дефибриллятор! — Давай в операционное! — спорит первый. — Черт тебя подери, Кайл, мы проведем реанимацию прямо здесь и сейчас! Я ложусь обратно на подушки, не имея ни малейшего желания быть свидетелем чьей-то смерти. Почему-то нет сомнений, что этот несчастный умрет. Вероятно, тон голоса доктора не слишком наполнен уверенностью. Молча негодую на медсестру, которая не до конца закрыла дверь в мою палату, потому что я все еще слышу, как тому несчастному пытаются сделать непрямой массаж сердца и далее уже следует слово: «Разряд!». Прикрываю глаза, жду. Сама не пойму, отчего мое сердце колотится в глотке. Страшно. Не выдерживаю, когда вдруг слышу знакомый голос, и резко поворачиваюсь к прямоугольному окну. Вижу спину инспектора. — Почему вы прекратили? — спокойно спрашивает Аддерли, уперев руки в боки. — Констатируем смерть, — вижу, как доктор устало кивает медсестре, глядит на часы, добавляет время и бросает уже Остину: — Инспектор, вы делаете свою работы, мы свою. Вот вы мне скажите, кто мог пройти мимо вашей охраны и отключить пациента от аппаратов? Я, кажется, с головы до ног покрываюсь потом. Жду ответа Аддерли. Колеса каталки гремят, отдаляясь. — Не имею понятия, доктор Джером, я отпустил сержанта перекусить и сам лично остался у двери палаты Спенсера. — Это ваше дело. Разбирайтесь. Доктор уходит. Я неотрывно смотрю на профиль темноволосого мужчины, потирающего пальцами подбородок, после чего вздрагиваю, потому что Аддерли поворачивается ко мне. Его взгляд… Я не знаю, как это описать… Через минуту Остин входит в мою палату. — Как ты, Джослин? — спрашивает он. У него потрепанный вид, усталый взгляд и до сих пор та же рубашка, что и в день задержания, потому я улавливаю легкий запах мужского тела. — Все еще не был дома, — ловя мой удивленный взгляд, поясняет мужчина, прохаживается по палате, возвращается к двери и сообщает, будто бы невзначай: — Спенсер мертв. Я киваю, глядя на Аддерли. Темно-карие глаза поблескивают, когда встречаются со мной взглядом. Я еще раз понимающе киваю, тем самым говоря, что мне все более чем ясно, и Остин открывает дверь. — Скорейшего выздоровления, Джослин, — бросает мужчина торопливо и скрывается с глаз. Я выдыхаю. Теперь я могу дышать.