Лампочка

Мой друг, в грязь ладоши

И ты тоже, как не мой рук

Но не станет моложе

Не станется чище

      Шиничиро умер. Ушёл окончательно.       Не то чтобы живой он был сильно лучше - как он исчез из его жизни (забрал с собой то, что никогда не должен был давать), так вне неё и оставался. Но уже в совсем другом характере, забрав с собой безнадёжно тлеющие угольки, даже эти маленькие огоньки. Безжалостный человек. Жестокий. Оставил только пепел, не удосужившись спросить хозяина пепелища, а хотел ли он обрести то, чему суждено гореть? Так и властвовал бы над своей Пустошью. Безраздельно, безоговорочно и холодно, в кромешной тьме, в его тьме. Грубый человек, как невежливо было с его стороны к нему прийти. Конечно, он стучал. Но и это было наглостью. Как мог он, Хозяин Пустоши, места, где и не во что было стучать, не обратить внимания на чужеродный звук? Не обо что в пустоте стучать. Некуда. И нечем. Безусловно, хозяин, полюбопытствовав, ответил. Человек принёс что-то новое, тёплое, пахнущее мягко древесиной и листьями. Невежливо приходить в гости без подарка. Единственное, он точно так же не удосужился спросить, а нужно ли ему это дерево? Куда он его посадит, чем польёт? Будет ли ему достаточно света? Нет, спрашивать явно было не его. В Пустоши и не видно-то было того дерева. Неоткуда, да и нечему, светить, и до тех пор было незачем. Но человек был Солнцем. И только он, Солнце, пришёл, так обнаружила себя и Луна. Точнее, Хозяин понял, что здесь была Луна, способная отражать свет. И небо в Пустоши, оказывается, было, и ветра привольно плясали, не скованные рельефами гор и лесов, не обречённые вести за собой волны и тайфуны. От Пустоши тут, оказывается, было только лишь название. Просто нечему было подсветить его хозяину, дабы позволить разглядеть собственные владения, позволить увидеть в них самого себя.       Дерево немного выросло. Солнце был на удивление безответственным человеком. Его дело – светить. Остальное не его проблемы. И деревце, еле как тянущееся к единственному теплу, не получая и пятой части нужного от земли, в которую его принесли, капля за каплей вытягивая живительную влагу, отчаянно пыталось вырасти. Но Солнце, – этот наглец, - не был частью Пустоши. У Солнца была семья из других звёзд, таких же, как он сам, и человек, разумеется, не планировал отдавать себя Пустоши. И никогда не делал этого. Так, отсвечивал у входа, обнаруживая Луну, давая возможность отражать его свет, убеждая его, хозяина, в том, что пришёл к нему. Что он его семья, такая же звезда, как Солнце, только чуть поменьше. И Солнце, стоя на входе в Пустошь, гордясь принесённым в такую не благодатную почву деревом, совершенно не обращал внимания на то, что его уже давно пригласили войти. Его ждали. И решись он это приглашение принять, его бы приняли точно так же, с распростёртыми объятьями, навсегда захлопнув дверь на выход.       А Хозяин-то был не дурак. Понял, что не звезда. Не его, Солнца, семья. Ничья не семья. Обозлившись на Солнце, попытался вернуть дерево. Не нужно оно ему. Холодно тут для него. А Солнце, почуяв разрастающуюся стужу слишком поздно, засветил ярче. Вот уж, кто точно дурак, так это Солнце. Дерево ведь горючее. А что может гореть, то обязательно будет. И вот, подпаленное взашей прогнанным Солнцем и раздутое стужей, оно горело, медленно унося за собой остатки тепла.       Слишком наглый человек это Солнце. Сгорел, оставив за собой лишь пепелища во многих душах. И с громким щелчком заперев врата Пустоши на семь замков.       Изана не стал и пытаться узнать, как это случилось и почему. Истина сама шла к нему, обладая столь же наглым характером, что был у Шиничиро. Безжалостно врываясь в Пустошь сквозь дыры в погорелой двери порывами ветра, завершая своим приходом горение дерева.              Кисаки, этот тщедушный очкарик, что-то говорил о том, как низко пал Изана. И он может поспорить, не будь Тетта сам на том же дне отчаяния, он бы к нему ни за что не обратился. Взывая к его тьме, пытаясь обратить на себя взор его чудовищ, он добился своего. По крайней мере, он так думал, когда Курокава, удостоив его кивком, ретировался со скамейки. О том, что на самом деле он просто хотел избавиться от его общества сию же секунду, очкарик не додумался. Ему и не надо было додумывать его мотивы, лишь бы дал своё согласие. А на что, они поговорят позже.       Писк. Тихий, неслышный даже в темноте безлюдной подворотни. Изана не слышит его – чувствует – и смотрит. Сквозь стены мусорных баков, сквозь бесчисленные пакеты и картонные стены коробок. Смотрит сквозь мокрую шерсть, жидко свешивающуюся к низу, сквозь узлы мышц и дрожащие кости. Смотрит своей Пустошью в чужую, маленькую, но совершенно такую же, как его собственную. Дёргает за ус. Ком шерсти отводит морду. Дёргает за уши. Недовольно забивается в угол коробки, не убегая – некуда особо, да и сил на побег нет. Смотрит. Пустота в пустоту. Сиреневая в чёрную. Белое к белому.       В квартире пусто. Он давно сюда не заходил. В холодильнике тоже, он давно не чувствовал аппетита. А ещё холодно. В частности, из-за мокрого комка у груди и пропитавшихся влагой рукавов кофты. Зато вода в ванной тёплая. Чем Изана до этого точно не занимался, так это купанием вместе с котом. Ни с кем, в общем-то, но вот этого и представить не мог. Кошка, как выяснилось, не брыкается и вообще пытается слиться с потоками тёплой воды. Наивная, думает, что так больше никогда не замёрзнет. Изана тоже таким был, а потом предпочёл ванне личный котёл из Преисподней. Горячая до покраснений на смугловатой коже вода позволяет хоть на время ощутить тепло так, чтоб достало до души. Или так, чтобы прожечь себе всё к чёртовой бабушке, он особо разницы не видел. Кошка, завёрнутая в полотенце на кровати, следит полу прикрытыми глазами за Курокавой, еле передвигающимся по квартире, пока он снова не исчезает в ванной.       Смотрит. Пустотой в собственное отражение, впервые за долгое время, осознавая себя тем, у кого есть оболочка. И состояние этой оболочки приказало долго жить. В овале зеркала он видит разлёт выраженных ключиц под тонкой шеей, плечи, сухие, поджарые, совсем без родинок, медленно вздымающуюся грудную клетку в тени от лампы. Выделяющиеся на фоне измождённого заросшего щетиной лица неестественные сиреневые глаза, чей цвет вечно списывали на линзы. Лицо у него было из тех, какие не отличишь от самих себя из-за глаз. Никто, в общем-то, и не пытался его запомнить, слишком сложно его перепутать с чьим бы то ни было ещё. Стоило этим глазам загореться гневом, как прочие черты под них подстраивались, очерчивая обычно не столь выделяющиеся линии желваков и скул, сжимая в тонкую полосу губы, ноздри вслед за втянутым судорожно воздухом. Довольство приносило за собой прищуренные глаза, а за ними растягивались губы, уже кажущиеся полными, смягчалась линия подбородка и расслабленно вытягивались широкие прямые брови. Азарт в этом переменчивом облике лучше не видеть – зрелище страшное, и в своём ужасе завораживающее, тянущее за собой уже не его черты, а что-то глубинное в смотрящем, отдающее тряской и жаром. Пустующее же его выражение с лёгкой улыбкой, завсегдатай у Изаны в зеркале, неизменно притягивало внимание к глазам. Глядя на него, не замечаешь ничего, кроме этих сиреневых пропастей, врат Пустоши. И, отвернувшись от него на мгновение, не вспомнишь более ничего, кроме орхидей на смуглом лице, уже скорее додумывая, чем помня, легко растянутые губы. Эти глаза никогда не улыбаются счастливо. Они щерятся из-под обруча белёсых ресниц, затягивают, предвещая то ли всепрощение, то ли нескончаемые невзгоды. Можете не пытаться запомнить его лицо. Глаза всё скажут за него. Пожалуй, вы бы просто не захотели всматриваться в него подолгу, отводя глаза от пристального взгляда сиреневых пропастей и лёгкой улыбки.       Курокава сам с трудом мог себя описать, воспроизвести образ в голове, не часто он вглядывался в своё отражение. Но он знал. Каждую впадинку, каждый изгиб и чёрточку на губах. И это знание освобождало его от описаний.       Щёки под лезвием становятся гладкими, оставаясь беззащитно тонкими. Отросшие стерильно белые волосы деть некуда, так что они мимолётно и бездумно завязываются зубной щёткой за ушами. Потом где-нибудь отроет палочки. Любая одежда кажется лишней, непонятно, что за сила заставила его надеть хотя бы бельё. Писк. Снова не слышит – чувствует.       - Эй, кот, - ложится рядом, поднимает легко пальцем за подбородок, мысленно отмечая, что с момента новостей о смерти Шиничиро, это первый раз, когда он слышит свой голос не в голове. – Кошка. Сиди тут и не отсвечивай. Молча.       Кошка сидит. А Изана, натянув на себя серые брюки и безразмерную кофту под белую ветровку, тихо завидуя лежащему в тепле неподвижному существу, вываливается из квартиры. Возвращается обратно. Осматривает полку, вытаскивает ящики.       - Ты где?       Заходит в раздевалку, перебирает одежду с карманами.       - Где?       Обшаривает диван, да даже под ним, тяжело сгибая спину, искал.       - Мудила, - прозвучало обвинительно. Как будто бы кошелёк виноват в том, что потерялся.       Приходится лезть за нычкой. Как хорошо, что в утерянном кошельке была даже не десятая часть сбережений. Детдомовские дети зачастую и не умеют здраво распоряжаться деньгами, экономят или наоборот, не в состоянии распределить на нужды и тратят больше. Изана умел тратить деньги, а ко всему прочему ещё и предусмотрителен – хранит свои богатства в пяти разных точках, одна из которых вне квартиры. Страшно, что отнимут. Короли беззакония, ограбить которых себе дороже, не боятся, но Изана прячет получаемое и почти не носит денег с собой.       В зоомагазинах Курокава раньше не был и теперь терялся от вида неизвестных приспособлений и пакетов корма, на цвета которых не обращал внимания.       - Добрый вечер, могу я чем-то вам помочь? – Молоденькая девушка-консультант подходит незаметно и Изана подавляет в себе порыв дёрнуться на звук. – Ищете что-то конкретное?       - Я подобрал мелкую кошку на улице. Что с ней делать?