В колыбель

-Тени тянут ручища

И воруют детей из снов

В колыбели подбросив им

Вместо детей – стариков

Они плачут от страха, опять

Они мочат пелёнки и давят прыщи

И, кажется, муха способна застрять в паутине морщин

(Их не отличить от ребёнка)

      В зоомагазине Изана вспомнил, что последние почти три года не выбирался в люди и жил в колонии. Вспомнил, потому что на вопрос консультанта, будет он платить телефоном, картой или наличными, он спросил в ответ, каким ещё телефоном. Консультант – девушка примерно его возраста, с тёмными, почти чёрными волосами в хвосте с выпущенными прядями, - приподняла бровь и сказала, что имела ввиду безналичный способ оплаты электронными деньгами. Изана вытаращился на неё как на восьмое чудо света. И понял, что Япония, в которой он сел, и Япония, куда он пришёл только что, это две разные страны. Он увидел в кармане консультанта телефон незнакомой модели, с большим экраном и камерой, торчащий провод наушников, телевизоры с яркой рекламой через стёкла магазина за спиной девушки, какое-то заведение, кричащее о кофе разных видов, хотя никогда таких не видел. Глаза его сделались абсолютно потерянными. Мир показался таким большим, а он такой маленький, как кошка на его диване, смотрит Пустошью в окна и хочет под одеяло. Как же он сейчас завидует этой кошке. Изана быстро взял себя в руки и расплатился наличными. Девушка замялась, хотела предложить научить платить телефоном, но Изана уже ушёл.       Кошка, как считал Изана, вообще должна лучиться благодарностью, ибо милосердие никогда не входило в список его сильных сторон. Как думала сама кошка – обойдётся. Изана пока о её мыслях не знал. Он о кошках ничего не знал, в том числе, каким образом они выражают ту самую благодарность. Тем лучше для него – чтобы она ни сделала, он примет это за «спасибо» и на том с ней сойдётся. Так считал Изана. В счёте он оказался плоховат. Кошка его мнение не разделяла. но разделяла любовь к рыбкам, которых во время заключения Изаны Шион держал у себя. Цветастые петушки за стеклом забавно шугались её лап и кидались в разнобой от особо резкого взмаха передней. Стекло её совсем не радовало, конкретнее, то стекло, что накрывало аквариум прозрачной преградой на пути к рыбалке. Ох, как она хотела столкнуть эту крышку вон, да только размер лапок не позволяет. За крышку она Изане нисколько не благодарна. В свободное от созерцания петушков и приёмов пищи время кошка преимущественно спала. Курокава не был уверен в том, что такое количество сна нормально, но интернет утверждал, что ему не о чем беспокоиться. Он и так не беспокоился, если кошка загнётся от переизбытка сна или от обострения лениволапости, это будут её проблемы. На контакт она шла медленно. Изана тоже. Тут они были похожи. Человек не понимал тех, кто заводит котов по своей воле, потому что мороки от них было много. Кошка не понимала Изану, который её подобрал, но спросить не имела возможности. Человек по её меркам был странным существом. Окинуть взглядом полностью удалось не сразу, первое, что она узнала о новом знакомом, это руки. Смугловатые руки с худыми пальцами, выделяющимися суставами и широкой ногтевой пластиной, на больших пальцах симметрично с белыми полосами. В этих широких ладонях со стороны маленькая кошка смотрелась комично – её голова легко в них помещалась и контрастировала своей белизной с темноватым оттенком кожи. Руки эти теперь покрыты царапинами, проходящими ну очень близко, ещё чуть-чуть, и вдоль выступающих вен. Это потому, что кошка увлеклась диваном. Хорошим таким, добротным диваном, на котором и поспать, и на рыбок со спинки посмотреть, и за облаками понаблюдать можно. Хороший диван. Изана тоже так думал. Может, потому что на нём спал. Может, спал на нём, потому что так думал, и так и не обзавёлся кроватью или футоном. Соль в том, что этот диван оказался ещё одной точкой пересечения интересов этих двоих, помимо рыб и одежды Изаны. Кошка, наглая по своей сути, пыталась выдворить лёгшего рядом Изану, побрыкалась, покусала ладони за расстояние между указательным и большим пальцами, будучи в захвате, прижав уши, смешно выпячивая чёрные глаза и сжимая клыкастые челюсти. Изана тоже не собирался так просто сдавать позиции, переселяться на коврик не хотелось. Оттаскивал от себя и своих ног, которые она тоже покусала. И под конец уподобился ей и укусил за ухо. Выражение лица у кошки стало сложным, каким у котов не бывает, она даже замерла, выпучив глаза и приоткрыв рот, вжав голову в шею, а у Изаны на нём субтитрами отобразилось крайнее недовольство вперемешку с гордостью за самого себя. Сошлись они на том, что диван общий. Обоих собственников это не сказать, чтобы радовало. Особенно Изану, который купил найдёнышу специальную лежанку. Лежанка осталась проигнорированной. Но он понимал кошку в этом – между роскошным диваном и куском плюша он выбрал бы диван. В большинстве случаев кошка всё же была ласковой. Не шкодила, не будила его посреди ночи, а тихо лежала то в ногах, то под боком, то рядом с головой Изаны, или устраивалась у него на животе, если он засыпал на спине, что было редкостью. Курокава не сразу понял, что её можно гладить. Поначалу кошка недоверчиво щерилась, стоило ему приблизиться, рыскала по квартире, обследуя, и иногда забиралась на полки с одеждой. Изана такое поведение в некотором смысле разделял и не приближался лишний раз, не придавая значения рекомендации консультанта играть с котёнком (а она была котёнком месяцев четырёх от роду). Кошка начала тереться об его ноги сама, привыкнув к нему и его запаху. Курокава в ответ начал гладить её по голове. Руки от такого покалывало теплом, они начинали дрожать, позже инстинктивно сжимаясь в кулаки, стоило убрать их от мягкой длинной шерсти. Обнял он её впервые после драки. И чем, спрашивается, это отличалось от обычной пацанской дружбы? Изана думал, что ничем, но об обычной пацанской дружбе он знал мало, преимущественно со слов Шиничиро. Хотя его персональная схема получения союзников была очень похожей – сначала выбить всю дурь, потом предложить «дружить». Да, иногда Шиничиро давал хорошие советы, с кошкой, вот, тоже сработало. О Шиничиро думать не хотелось, но практически всё вокруг возвращало к нему, заставляло рыться в пепле, царапая пальцы о твёрдую землю и стирать в кровь колени. Изана понимает. Изана задаёт вопросы, на которые боится получить ответы, и пытается их отогнать. Ответов не будет. Нет Солнца больше. Он никогда с ним не заговорит, не спросит ничего из того, что хотел. Ему не обязательно было умирать, чтобы уйти от ответов. Ему не обязательно было умирать, чтобы навечно захлопнуть двери Пустоши. Это всё Майки виноват. Это его люди убили его Солнце. Это он был тем, ради кого жил его брат. Это он был тем, кто оставил его сердце чудовищам. По крайней мере, этим он пытался забить свою голову вместо других ответов. Горько было каждую ночь, но Изана терпел, сжимаясь в непроизвольных самообъятиях. Горько было всегда, но при свете дня легче было отвлечься. Например на такую мелочь, как создание новой преступной группировки. На мелочь вроде похода к ветеринару с кошкой, что потратило немало нервов из-за брыкающегося наглого белого кома шерсти. (Он так и не придумал ей имя, да и не хотел, поэтому даже у врача она просто записана как «кошка». Он считал, что то, на что она откликается, и есть её имя. Откликается она на шорох пакетов, звук насыпаемого в миску мяса, «кис-кис, твою мать», «бестия пухнатая» и вообще на всё, сказанное с нужной возмущённой интонацией.) И на такую мелочь, как приход в старшую школу, в которой он должен был учиться и о которой благополучно не вспоминал с момента поступления, сев за решётку прямо в день вступительной церемонии. Это была тяжёлая история. Приход, в общем-то, ради того, чтобы забрать документы и перейти в новую.

***

      Множество глаз встретили бы Изану подозрительно, не будь он здесь, в школе, в начале зимних каникул. - Для какой цели ты забираешь документы? – Спрашивает директор, женщина преклонных лет с устрашающим сводом бровей и плоским лицом, сцепив руки под подбородком. – Ты числился здесь только благодаря льготному гранту. Тем более, что ты тут и дня после поступления не провёл, кто тебя-то, уголовника беспутного, к себе возьмёт? Или бросаешь, решил продолжить в том же духе? Директриса не сверлила взглядом, она равнодушно пыталась воткнуть иголки под кожу, щупала почву, где больнее, где граница дозволенного. В своё время он добавил ей мороки, этот сирота, только став её подопечным, тут же оказался на скамье подсудимых и отправлен созерцать небо в клеточку. Репутацию школы это не то чтобы портило, – куда уж ниже, - но приятного было мало, а объяснений много. С тех пор, как директриса, будучи приглашённой на разбирательство, в последний раз проводила безразличного к такому исходу Изану взглядом, она лелеяла надежду больше его не увидеть. Лишь бы он в той дыре задержался и вышел, уже пройдя школьную программу вне её заведения. Но не тут-то было. Вот, он здесь, с пустыми печальными глазами и свободной белёсой косицей на левом плече, с отсутствующим выражением рассматривает колыхающиеся за окном деревья. На неё даже не смотрит. И, кажется, не слушает. - Изана Курокава! – Тот чуть морщится от громкого оклика и медленно поворачивает голову. - Вы отдадите мне документы, или нет? – Не похоже, что его это на самом деле волнует, но при надобности он будет приходить каждый день с одинаковым требованием, пока не получит желаемого или не выпустится со справкой о прогулянном триместре. - А ты отвечаешь на мой вопрос, или нет? – Выгибает бровь директриса. - Я имею право забрать документы в любое время, потому что здесь не учусь, но представителей у меня нет. А у вас нет интереса. Видите, у нас обоих недостаёт чего-то важного для диалога, так что закончим его побыстрее. - Наглец. Мне не отвечаешь, так себя спроси. Что ты будешь делать дальше? – Чеканит слова, пуще прежнего хмурясь, сжимаясь вся, как перед прыжком, но всё же швыряет документы из ящика на стол. Она знала, что он придёт. Изана наклоняет голову вбок, заставляя косицу повиснуть. Он не отвечает и уходит под её бормотание. О, Изана знает, что он своё право на это «дальше» не заслужил. Вот его и нет. Никакого дальше у него нет. Из школы он выходит в задумчивости. А ведь, правда, что дальше? Сердце у него по ощущениям будет биться не дольше пары часов. Он просто залезет в ванну и уснёт там навсегда, уже мёртвым упадёт на мокрое дно и прольёт кровь на белое покрытие. Она смешается с водой и станет питьём канализационных крыс. Но… ощущение это длиться уже несколько месяцев, пара часов тянется и тянется, а кровь всё не льётся, циркулирует внутри, разнося кислород по тканям, и крысы её не пьют. Как долго ему это терпеть? Как долго заставлять крыс ждать? Он уверен, что не дольше пары месяцев. Но ещё месяц назад он по-прежнему думал только о паре часов. Это попахивает надувательством. Сердце у него тот ещё предатель. Продолжает стучать, ишь какое. И так иногда стучит, что он видит трепыхание шерсти кошки на груди, даже, когда задерживает дыхание. А её он зачем взял с собой? Зачем позволяет забираться ему на грудь и плечи, позволяет играться с его серёжками, такими яркими и звенящими, красными, зачем сам жмётся к ней, пытаясь не утонуть в горечи? У неё ведь тоже не должно быть никакого «дальше». Кошка – дитя улицы и дождя, с Пустошью в чёрных глазах и следами смерти в белой шерсти. У него в глазах Пустошь и белоликая Луна в волосах, а в ушах алый рассвет. Полная Луна в красном небе, уходящая от чернеющей земли. Он считает это рассветом. Солнце ещё не взошло, только маячит киноварью у горизонта, а Луна всё ещё здесь, готовится уйти, ведь с приходом Солнца недолго ему останется красоваться на небосводе. Рассвет это начало. И он же смерть. Разницы нет, для Изаны нет, потому что Солнце не взойдёт и Луна будет продолжать отсвечивать над перерезанной глоткой неба. Потому что никакого дальше у него нет. А кошка? У неё оно есть? Он ведь забрал её. Нашёл, помыл, накормил и разделил с ней диван. Кошка ещё мелкая, ей жить и жить свой кошачий век. И о чём он думал тогда, в тёмном проулке? Ни о чём. И от своего бездумного порыва подарил кошке то, что когда-то так же бездумно подарили ему. Подарил «дальше». Не имея на это права. Он, не думавший, что проживёт дольше пары месяцев, решил опекать того, кому ещё лет десять-пятнадцать по земле ходить. Идиот. Безответственный порывистый дурак. Для кошки он ещё не жил. Что ж, всё рано или поздно бывает впервые. Жизнь ради кота? Сердце, теперь ты просто обязано протянуть дольше. Иначе сделаешь подобным Солнцу. Горящим слишком поздно и слишком мало.

***

Остриженный Изана чувствует себя ещё более пустым и лёгким, чем обычно. Он слышал, что жёны викингов, утратив своего мужа на поле боя, уходили в горы и, крича, обрубали свои косы. Потому что не сберегли, не удержали в этом мире и должны понести наказание. Ещё Курокава старается не сравнивать себя со всякими валькириями, даже не помня, откуда он о них знает и правда ли это. Вопреки происхождению, он был любознательным, что и подталкивало его к изучению всего, до чего руки могли дотянуться. Ещё в детстве он бороздил просторы библиотеки в поисках мифов, книжек о механике (потому что Шиничиро сказал, что мотоциклы это круто, а значит, о них надо знать всё) и просто чего-то интересного. Для ребёнка он был начитанным. Для подростка злобным и умным. Для его настоящего, юноши, не так давно вышедшего в свет, он всё ещё был образован достаточно для старшеклассника. И слишком осведомлённым для порядочного человека. В колонии его всё же учили нормально. Точнее, Изана умел учиться в любых условиях, от того и считал их нормальными. Потому что хотелось выйти не совсем неучем. Потому что его «неуч» был, на деле, обычным хорошистом, временами получающим пятьдесят баллов. Потому что планка Изаны всегда была и остаётся высокой, он же король, а королям положено быть выше всех даже на дне. В последние месяцы это его, конечно, не волновало, но того уровня, что у него был, хватило бы на сносную учёбу в оставшийся триместр, куда он пришёл пеплом в кардигане под карамельным пальто. Несколько дней с момента знакомства с кошкой были очень насыщенными. Прошло всего недели две, а он успел сводить её к ветеринару, подать документы в школу, подкупив начальство, забрать свой мотоцикл, оставленный перед заключением на передержку, как и рыбки у Шиона, крайне виноватого перед ним. Успел забрать свои деньги из тайников, начать собирать группировку и присматривал университет, сроки подачи документов в который ещё не закончились, а это только частные организации. Изана ведь теперь живёт ради кошки. Кошке нужен кто-то, кто сможет стабильно давать корм, водить к ветеринару и не быть слишком занятым, чтобы не было одиноко. И он работает над тем, чтобы сделать себя именно таким. Недавно помог Какучё съехать из приюта в небольшую квартирку неподалёку. Пусть малой не гниёт в месте, где не нужен. К тому же, Курокава с самого начала, когда уходил и оставил ему деньги на хранение, сказал, что поможет ему с учёбой и жильём, как только выйдет. Хитто брыкался, но в конечном итоге согласился, потому что кроме Изаны у него никого не было. Он был единственным, кто знал, где заключён Изана и тем, кто стабильно приходил к нему с рассказами о жизни и просто поговорить, даже если беловолосый смотрел как сквозь него порой, но всё равно отвечал. Правда, рассказы Какучё не спасли Изану от столкновения с неизведанностью новых технологий, с которыми теперь пришлось экстренно разбираться. Он купил телефон, тот, что из более-менее новых, и принялся разбираться с ним с нуля. Обнаружился мобильный интернет, который раньше был очень медленным и дорогим, камера, выход в Интернет и общение через соцсети. Изану это не очень интересовало, только как оперативный источник информации. Куда больше его заинтересовал gps. Телефон знает, где он. Курокава решил предусмотрительно не носить его с собой на важные дела. Ещё он обнаружил множество кофеен. Теперь кофе был не чем-то медленным и ритуальным, а быстрым потребляемым благом. Наверное, удобно, но ему это не нужно. Хотя по пути в школу можно было бы когда-нибудь выпить чего покрепче и приободриться перед встречей с толпой школяров.       Курокава всегда бдел о своём внешнем виде. Модником не был (а мода теперь стала очень быстрой для него), особо выделяться не горел желанием, но не боялся. Он всеми силами пытался не выглядеть тем, кем является. Проходимцем, из тех, что пырнут в качестве предупреждения. Сиротой, о котором некому позаботиться, которому никто не погладит рубашку с утра, не оправит задравшийся ворот пиджака и не скажет о заспанках в уголках глаз. Выглядеть он всегда старался безупречно, как ему нравилось. Чувствовать свой внешний вид той частью своего пространства, на которую он может влиять и делать приятной самому себе. И так, чтобы никто не понял, каких усилий и внимательности ему это стоит. Такие привычки легко не проходят. Стоило в его жизни вновь зародиться социуму, как он срочно привёл себя в порядок, попытался взять в руки (ха), и вернуться к его бытию неотразимым со всех сторон лидером. Но в этот раз мотивация пропала сразу после стрижки. Социум. Опять. Ему вполне хватает должности лидера группировки. Если быть честными, он за неё не хватается и вообще особо не принимает участия в жизни Поднебесья. Ему тривиально лень этим заниматься, хотя, казалось бы, он стал немного активнее из-за кошки, но это только внешне. Всю жизнь он считал лень непозволительной в его положении. Но сейчас Изана оставляет всё на Кисаки с Какучё и бродит по спальным районам вместо собраний. Прошлый он себя бы отругал. Обозлился бы, оклеймил ничтожеством бесхребетным и с вертушкой уронил на землю. Но пепел некому ругать, как хорошо, что прошлый он на то и прошлый, что здесь его нет.       Кардиган, в котором он пришёл, кстати, весь в шерсти. Её не видно на кремовой пряже, но даже будь он во всём чёрном, не смог бы отказать себе в удовольствии обнять кошку перед выходом. Уходить, правда, не хотелось. Было очень горько и болезненно холодно, но кошка всего лишь лампочка, а от того не греет достаточно, чтобы Изана мог выйти из квартиры, проскрипев запасным ключом под ковриком, не содрогнувшись. Он чувствовал себя немного капустой. Шёл январским утром укутанный в длинный шарф, пряча руки в карманах пальто, разметая пыль полами. Мёрзло. Изана обнаружил себя очень мерзлявым, или это утро такое холодное, но это единственная причина, заставляющая его передвигать ногами быстрее.       В школе тепло. Обогреватели не отключали на каникулы. Хорошо. Это место не такое проблемное, как предыдущее, изначально он сюда и хотел поступать, а стоило немного доплатить, как его взяли без особо тщательных разбирательств на тему причин перехода и прочих мелочей. В классе тоже тепло. Окна закрыты, а двадцать с лишним школьников уже достаточно шумят, чтобы Изана, стоящий за дверью в ожидании учителя, понял, что за ней толпа людей. Учительница, молодая японка в юбке-карандаше, приглашает его зайти в класс со звонком. И сиюсекундно трусцой ретируется, получив срочный звонок из учительской.       Пантомима: Изана и двадцать две пары глаз. Он стоит у доски в тишине и понимает, что не знает, что должен сейчас сделать. И принимает решение прикинуться шлангом. Тут же замечает, что прошло уже две минуты, а учительницы всё нет. Печально вздыхает, облокачиваясь (почти садясь) на стол. Как же ему хочется домой. - И часто она так уходит? – Спрашивает бесцветным голосом. Одноклассники шепчутся ещё громче. Ничего нового. - … - М-да, - запрокидывает голову к потолку, находя его более интересным, чем перешёптывающиеся старшеклассники. – Кто у вас староста? - Я, Аянами Соске, - паренёк подрывается с места, как будто получил приказ, сам удивляясь такому своему поведению. Курокава на мгновение перевёл взгляд, не вынимая рук из карманов кардигана. - Что я сейчас должен делать? Не просто же постоять она меня сюда выводила. - Ну... Для начала напиши своё имя на доске и представься. Потом расскажи что-нибудь о себе и, наверное, садись на свободное место. Госпожа Юкимура вернётся не скоро, ты прав, так происходит довольно часто, - капля пота отчего-то скатилась по виску старосты, он икнул. Неловко, что новенький даже таких правил не знает, но что тут поделаешь. - Ну ладно. А ты чего вскочил? Вольно, - произнёс беловолосый и отвернулся к доске, плавно подобрав мел. Класс, чуть сбавив обороты, уставился на него из-за парт. Изана помолчал немного, пока писал своё имя и его произношение на доске, но ни к каким адекватным словам не пришёл. И вообще, зачем он тут стоит? Сидеть теплее. - Меня зовут Курокава Изана. Обращайтесь по имени, без суффиксов. Будем знакомы. Я не знаю, что сказать о себе. Спрашивайте, может, отвечу. А хотя… – Задумался на долю секунды. – Я передумал, - прокатились не то смешки, не то лёгкие возмущения, но недоумённый шум был общим. Ушёл на предпоследнюю парту второго ряда от окна. Сзади кто-то сидел, уткнувшись лицом в скрещенные на парте руки. Кто-то едва приподнимает чернеющую голову и, увидев перед собой чужую спину, хмыкает себе под нос. И утыкается уже лбом в стол. Больно, наверное. - О, Курокава, ты уже нашёл место? Познакомились? Ну, тогда начнём урок, - вернулась Юкимура, начиная литературу. Решение вернуться в школу в момент показалось спонтанным и глупым. Изана таким его и счёл бы, не будь у него кошка дома. Живи он один, полагался бы на банду больше. Ушёл бы в преступный мир с головой. И не читал бы «Ворота Расёмон» второй раз. Тем более вслух. Давно он не читал никому вслух… Предпочитал этого не делать. Сейчас он бы предпочёл не делать ничего. И на то ему выделено государством минут десять. За эти десять минут он и не успел бы сделать что-то интересное, есть не хотелось, говорить… тоже не хотелось. Только бы оставаться в блаженном ничём посреди этого шума. Скрипит стул. Изана встаёт, собираясь выйти в коридор хотя бы на минуту. В классе высокое давление, воздух плотный, тягуче заполняет лёгкие. А мог бы быть веселящий газ. В идеале, конечно, угарный, гори оно всё синим пламенем. - Жаль, а ведь они до последнего рассчитывали на девчонку, - Изана на автомате оборачивается, когда две руки упираются о парту по обеим сторонам от него. Скрипел не только его стул. – Но вижу тут только ряженого пацана со смазливым личиком. Подбородок приходится чуть задрать, чтобы посмотреть в глаза кому-то с задней парты. Оборачиваются люди. Изана, облокачиваясь на стол дважды за день, молчит, не свойственно ему, пялится в чужие глаза так напоминающие знакомые, бывшие родными. - А на мои вопросы ответишь? Или, - растягивает губы с серебряными циркулярами в острых накрутках по обеим сторонам, щурит глаза и краснеет носом. Придвигает лицо ближе, с азартом смотря на отрешённые, кажущиеся неестественно большими глаза. – Нет? - У тебя… - лицо этого «кого-то» странно дёргается, рот приоткрывается, показывая выразительные клычки, прямые брови чуть хмурятся из-под чёлки. - Апчхи! - .. Аллергия на кошек? - Тьфу, тьфу, тьфу, - отплёвывается от не пойми чего, продолжая чихать, но выглядит при прочих равных довольным. Где-то глубоко внутри. Отправляясь в медпункт. – Тьфу на тебя! Изана, вернувшись домой, лежит, раскинувшись звёздочкой, почему-то, на полу. - Тьфу на тебя.