Сульфат Бария

— Как тогда, оно хочет играть

Но роль поменялась давно ещё

Тук-тук, я взглянул под кровать

И меня испугалось чудовище

— Котик, ты что, боишься прикосновений? — Нет, — послышался хрипой голос над ухом. — Тогда чего дрожишь? Или это тебе так нравится? — Фигню не неси. Смех. — Теперь ты знаешь, что мне не страшно. Чего не отпускаешь? — Я не слышу очередного «отцепись», — смеётся в ухо, заставляя Изану дёргано ёжиться. — Ой, как будто я скажу и ты сделаешь. Только язык силы понимаешь, и то туго, — в плену чужих рук идти сложно, то, что Имаи теперь только одной рукой держит его плечи, не очень спасает положение, он всё равно идёт, заваливаясь на одну сторону. — А ты пробовал по-другому? Если хочешь знать моё мнение, из нас двоих ты просто сгусток насилия. — Проницателен как никогда, — фыркает и отворачивается. Изана своими достижениями в мире страха и нарушений гордится, безусловно, и они всегда приносили удовольствие. Но в последнее время у него быстро кончаются силы. Он не хочет драться, тем более тогда, когда свои конечности поднимает-то не в полную силу. Тело будто налилось алкоголем изнутри, и это притом, что Курокава не пьёт. Болезненное ощущение, расползающееся от позвоночника до кончиков волос, заставляет временами думать, что лишний шаг его убьёт. Он как тряпичная кукла, но только он один это знает. Остальным не обязательно сомневаться в его криминальном авторитете. Так Изана думал, но всё чаще давал слабину на работе. Начинал нести откровенный бред или слишком ленился, говорил то много, странно не логично и искренне, о чём-то отвлечённом, сущих пустяках, то вообще ничего и обходился отговорками. А Имаи становился раздражительнее, когда, казалось бы, появлялся прогресс, но Изана тут же откатывал его назад. Он всё ещё его игнорировал. После столовой, после Роппонги, после метро. Игнор. Изана совершенно не оттаивал к нему. — Ну бля… Да вру я, чего молишь?! — А? — Ну и хрен вообще с тобой, — Имаи резко отошёл от Изаны, из-за чего последний начал терять равновесие и тепло. Путается в ногах. — Когда кто-то делает о тебе ложные выводы, его надо переубеждать! А ты поддакиваешь! — Ааа, ага, — кое-как выпрямился, сделав пару кривых шагов по паркету коридора. — И вот опять! — Аэавзавапшааае? — Чаго?! Ты настолько не хочешь со мной разговаривать?! — Да Изана и сам не понял, что сказал, он временами мычит что-то нечленораздельное с уверенным или потерянным видом, притом так, будто бы на самом деле что-то имеет в виду. Он правда не знает, что именно, но наверно что-то важное. Об этом он думает, пока Такахаши трясёт его за плечи. — Опять ты его допытываешься! Изана, а ты чего не сопротивляешься?! — Микава возникла посреди коридора, отбежав от своей группки вперёд, её распирало от возмущения. Только хмырь отвязался, а это оказалось временной акцией. Хотел посмотреть, как «котик» отреагирует на игнор. А тот не отреагировал никак. Она уже думала радоваться за него, мол, свобода настала. А фиг. Харука не успевала за их межличностной динамикой. То Имаи игнорирует его, то нет, то снова здорова, то опять возвращается. Ужас. — Что я-то?! Он со мной не разговаривает! ЭЙ! Да скажи ты уже что-нибудь членораздельное! Зачем тебе язык, если ты им еле ворочаешь?! — Изана просто запрокинул голову, пялясь в потолок и слушая звон своих серёжек. А потом резко ударил Имаи лбом в лоб. Сам удивился тому, что у него хватило сил. — А! — Ай, ай, ай, айй, — Курокава сам потирал лоб, глядя куда-то вниз с таким… грустным лицом, что Имаи растерял весь свой пыл, стоило посмотреть на него, слабо шевелящего рукой. А потом наваждение прошло, Изана кое-как взял себя в руки и отвернулся к Микаве, и Такахаши понял, что он единственный, кто это видел. — Доброе утро… — Изана, мы уже здоровались. — Да? — Да. И сейчас не утро, ты вроде на большой перерыв идёшь. Это делают в час дня, Изана. — Пф, — раздражённо отвернулся от них обоих и… ушёл. — Котик, ты эт… куда? — Я хочу тёплого молока, — сказал как отрезал, не обернувшись. Микава с Имаи переглянулись одинаково недовольно и непонимающе. Харука ему даже посочувствовала, она-то уже пару раз свидетельствовала такие выкрутасы. — …А почему не горячий шоколад? Но Изана уже ушёл. Имаи с прищуром посмотрел на Микаву, которая тут же поспешила отвернуться к своим девочкам, провожаемая сверлящим взглядом. Ей и так проблем хватало. Слушать редкие странные перешёптывания за спиной неприятно, особенно, когда буквально ничего ради этого не сделал. Но шепотки прекратились несколько дней назад и она не могла не отметить, что вся её параллель, не найдя никаких точек пересечения с Изаны с ней, сошлась на том, что всё произошедшее — ни что иное, как вымысел или совпадение. Она тогда облегчённо выдохнула. А у Такахаши в голове крутились шестерёнки, но никак не могли закрутиться в правильную сторону. Нашёл он Курокаву сидящим на лавке с полным одноразовым стаканчиком молока рядом. Нетронутого. Сам он просто сидел с недовольной миной. — Ты же вроде хотел молока? — Становится напротив с руками в карманах и чуть сгибает спину к сидящему. — Уже не хочу. — … — Перед глазами Имаи нарисовался белый кот, долго мяукавший на кухне, наворачивая круги вокруг хозяина с пакетом молока в руке. Стоило коту подойти к миске с налитым лакомством, как он отвернулся и уселся на попе ровно. Ещё он был уверен, что этот кот из тех, которые мяукают под дверью, а потом отказываются уходить и чинно складывают лапы там же, где стояли. Такахаши не был ярым фанатом котов, но считал их смешными, ещё с ними можно поиграть. А потому красноречиво молчал. — Иди нахуй, — Изана обернулся на стакан. Вот и что теперь с ним делать? — И что дальше? — Отстань. — Ты просто не знаешь, что делать. — Тебя это ебать не должно, — встал и направился к двери в буфет. — А оно уже, поздняк метаться, — хмырь за ним. — Не ходи за мной, — остановился, развернувшись лицом к нему. — Куда хочу, туда и хожу. — Я вот хочу в то место, где тебя нет. Так что скройся. — Много хочешь, котик, — Изана выплеснул ему молоко в лицо. Оно закапало на рубашку, осело каплями на длинноватой чёлке и намочило ворот. Имаи замолк, глядя в сиреневые глаза как-то неверяще. А Курокава, насупившийся, ушёл в противоположную сторону от изначального направления.

***

— Имаи, чё с тобой случилось? — Да правильнее будет спросить, кто! Можешь не отвечать, и так понятно. Имаи не соврал, когда говорил, что у него есть друзья. Врал он в другом, но Изана, похоже не клюнул. А хорошие они у него, или не очень, это другой вопрос. Большинство из них были теми, кто видели в нём лидера и уважали. Сам он настоящими друзьями считал тех, с кем было весело махаться. Но все, с кем ему было весело, почему-то его позицию не разделяли, и это мягко сказано. Единственный, кто привлекает его внимание сейчас, весельем тоже не пышет и, кажется, относится как к недоноску общества. Может быть, Имаи не сильно против, так даже лучше. Ужасно гордых людей интереснее всего раскрывать, они как спелый гранат. Увесистый, ярко-красный, не пригодный для поедания голыми руками, его можно только резать, чтобы культурно съесть. Такой открывается с треском, ярким соком окропляя руки, вопреки положенному сломавшие его, открывая взор на прекрасные, как густая кровь, зёрна. И таких людей-гранатов на своём недолгом гопническом веку Такахаши повстречал не мало, но и не много. Всегда была загвоздка, хотя бы одна. Например, гранат ломался так, что почти все зёрна вылетали, на них удавалось поглядеть только сверху, видя, впрочем, просто невнятную россыпь красных точек. Или всё шло, как надо, но плод рос далековато, потому в его среде не приживался, расстояние безжалостно разлучало его с Имаи. Или кто-то более сильный его забирал, что было жгуче обидно, ведь именно он его раскрыл, а вторженец приходит на всё готовенькое. Ещё хуже, если человек-гранат сам уходил, потому что он ему не понравился, не зацепил, получался невзаимный интерес. Это он уже считал личным оскорблением… Имаи не цеплялся за таких людей, но хотя бы из азарта продолжал на них охотиться. Не зря же его прозвали богом смеха, над своими победами и поражениями он смеялся, разница лишь в оттенках. — Эй, Ризус палёный, что ты ему позволяешь?! — Это приманка для котов. Они же любят молоко. — С дуба рухнул? Им нельзя его пить, они не переносят лактозу! — Запретный плод сладок. Ох, как было бы легко, если бы Изану тоже можно было приманить молоком. Он, конечно, ухмыляется, идя мимо них к своему шкафчику за спортивной формой. Ухмыляется ещё шире, когда понимает, что её и быть там не могло, он не приносит в школу сменную одежду в дни без физкультуры. Ему на плечи кидают большую кофту, пахнущую очень характерно для ношенной одежды. — Пасиб, Нобу, выручил. — И чтоб вернул чистой! — Сам-то её хоть раз стирал?!       Имаи, чувствовавший себя странно в чужой кофте на голое тело, накинул поверх куртку и вышел во двор, игнорируя аромат химического оружия на себе. Он её постирает чисто из нежелания тащиться в школу в противогазе. Интуиция подсказывала ему, что Изана решил дать стрекоча из школы. Она не ошиблась, он в самом деле собирался выйти прогуляться оставшиеся минут сорок, вот только выходил не один. За ним на некотором расстоянии шли товарищи Имаи — Нобу, Нобуру Окамото, повёл Кичиро с Нэо за ним. Разумеется, не поздороваться они хотели. Имаи такое не поддерживает, трое на одного как-то не по чести получается, но посмотреть, как себя поведёт Изана, всё-таки хочется. Сама ситуация его смешит — за «котиком» идут его друзья, а он за ними. Не хватает ещё одного звена для полной картины. Снега нет, в середине японской зимы уже темнеет позднее, но ещё достаточно холодно, чтобы Такахаши, по совету бабушки, продолжал носить шапку с перчатками в особо ветренные дни. Изана, почувствовавший хвост не сразу, обнаружил их за собой на школьном стадионе. Вот, зачем он вообще вернулся в школу? Мог бы в колледж какой поступить или сразу выбрать курсы по нужной профессии. Стоп, нужной профессии? А он разве её выбрал?.. Вроде же только факультет… — Слышь, ты оглох?! А, точно, с ним же пытаются поговорить. Он и так знает, к чему это приведёт, ему безмерно лень делать что-либо, требующее затрат энергии больше, чем дыхание и медленная ходьба. Но что поделать. — Имаи вас точно не слал со мной перетереть. Чё надо? Ась?.. — Надо, чтобы ты знал своё место! — Изану схватили за ворот пальто. — Чёрт его, Ризуса, поймёт, чего он с тобой мочалку жуёт, но ты переступаешь все границы! — Я-то? — Хуя-то. По струнке у нас ходить будешь. — О-хо-хо, какие заявления, — пустое лицо с такой же улыбкой, кажется, никогда не бывающее расслабленным, и в этот раз не меняется, когда его отбрасывают назад. В ушах зазвенело. Ничего, кроме звона, не слышно, даже перестукивания его серёжек от тряски. Изану после броска никто и не коснулся, пара взмахов ногами, оставившие мелкие брызги крови на лице, многое решают, троица лежит без сознания на промёрзшей, как его кости изнутри, земле. А потом… Да, Курокава переборщил, когда добавил каждому по удару в рёбра, думал, что и руки не поднимет от слабости, а вот оно как бывает, слабость идёт от головы. Тело как само двигается. Перед глазами плывёт, череп раскалывается, сквозь пелену он видит приближающийся черноволосый силуэт. С пробитой головой и мягкой улыбкой. Машинально отступает на два шага, хмурясь, рассматривая в силуэте вовсе не того, кого увидел сначала. — А как всё просто решалось, да? — Азарт в Бездне разгорается настолько, что Изана видит его даже с плывущей картинкой. — Я ж до последнего не хотел до этого доводить, но с тобой, походу, только так, — хмырь останавливается перед ним со странным выражением чернеющих глаз. — А тебе к лицу красный, — говорит, слизывая кровь со щеки Изаны и облизывается по-змеиному, посмеивается, язык показывает. Кро-вуш-ка. Отстраняется, догадываясь, что теперь только больше хочет с ним подраться, и наблюдает за «котиком»… Который чувствует себя сульфатом бария. Потому что выпал в осадок. Какой мрак, боже. Примерно это Изана думал о жесте Имаи. Картинка как-то резко приобрела чёткость, а звон в ушах — скорее форму белого шума. Косится на него, — довольного, зараза, — чуть подняв брови и приоткрыв рот. Заторможено отодвигается, пытается проморгаться, нижние веки раз дёргаются. А потом дёргается его нога, молниеносно отправляя удар в голову. — Ха-ха! Пиздато ножками машешь, котик! — Удар блокируют рукой, Имаи пытается ответить левой рукой в живот. А Изана думает, что это он должен был сказать, но явно не хмырю… да, не ему, потому что он уже валяется у него в ногах со ссадиной на щеке, крепко приложившись затылком. — Бля… Хуйню ляпнул. Пожалуй, тот факт, что Курокава, хоть и ослабленный, не смог уработать Имаи с одного удара, уже говорил о том, что в другой среде его могут считать непростым противником, а учитывая то, что схватку можно было назвать продолжительной (для Изаны две минуты уже многовато, обычно всё кончается раньше)… — Неплох, неплох, — это не мешает ему отдавить хмырю ладонь ботинком. — Ай-ай-ай… Да понял я тебя, садюга, — садится на земле и, кряхтя, поднимается на ноги. Упирается ладонями в колени и смотрит на «котика» с прищуром. — У тебя губы синие, пустоглазый. Ты мало того, что не вспотел, ты ещё и замёрз, жуть. — Замёрз? — Говорю ж, губы синие! — Снимает свои перчатки и вынимает чужие руки из карманов пальто. — Да ты весь ледяной! — Прикладывает правую ладонь тыльной стороной ко лбу, сдвигая белую чёлку. — Жуть! Нет, это точно не нормально… Бегом в медпункт! — Чё?.. — Казалось, куда уже глазам круглеть, а нет, всё возможно под Луной. Ему силой цепляют чёрные перчатки на руки и уже кажется, ничто в жизни больше не сможет его удивить. Бездна тянет его за собой в школу. — Эй, это тебе в медпункт надо, ты кровью с головы течёшь, а я в порядке. Чего вскинулся?       Имаи вырос с бабушкой. Лет в девять родители сказали ему, что теперь он будет жить без них и должен быть сильным. И больше он их не видел и не слышал. Знал, что они дают бабушке денег на жизнь, знал, что это они оплачивают школу, но вот их голоса … этого он не знал. Память услужливо стёрла это, оставляя его в неведении. Ему, наверно, никогда не вспомнить их тепла, но бабушка, любящая его настоящей родственной любовью, всегда грела его. Он может и считал себя ужасным человеком, но она смогла наполнить его душу, зажечь в ней пламя любви к людям, из-за которой Такахаши и… делал то, что делал со всеми, кого знал. Бывало и такое, что он специально оставлял дома шапку или обед, чтобы, вернувшись, почувствовать заботу в её волнении. Правда, последнюю пару лет он живёт, наполовину переехав к своей девушке, но и с ней проворачивал похожее. И, наученный такому проявлению привязанности, он поступал так же с теми, кто ему по какой-то причине нравился. Изана вот по какой-то причине ему нравился. Обычно, когда ему попадался какой-нибудь занятный пацан, он так себя не вёл, он лез с ним драться. Потому что это весело, потому что адреналин и потому что это очень сильные искренние эмоции, которые он получает от человека, пришедшегося ему по душе. Но от Изаны он и без того ощутил волны искренней, сильной печали и запустения, пустившего корни в этих фиолетовых глазах. И не мог точно сказать, разочарован он этим открытием, или просто не хочет этого видеть. Думал, что в драке либо увидит что-нибудь другое, сильное и обжигающе яркое, либо найдёт причину, источник этой тьмы. Но он его не нашёл. Значит, добраться до этого человека можно только продираясь сквозь тени, может, не разгоняя их, но хотя бы заставляя пропустить. — Завали! Ты может и сильный, что жуть, но блять, — не оборачивается, быстро идёт к медсестре, хотя не уверен, что она чем-то поможет, но вдруг бедолагу ледяного отогреют. Хотя бы сейчас, потому что Имаи знает, такая непереносимость холода сиюсекундно не упраздняется. Если это вообще возможно. Бабушка его тоже всё время мёрзнет, но тут он понимал, что это старческое. Но котик ведь его сверстник. — Если ты такой мерзляк, одевайся теплее! — Тебя это ебать не должно, — Курокава, такими действиям разозлённый, начал упираться ногами в землю, хмурясь. — Поздно пить боржоми, когда почки отказали, — в армреслинге Имаи бы выиграл без вопросов, руки у него сильные. Поэтому тянуть за собой упирающегося Изану, перехватывая поперёк, кое-как удаётся. — Выглядишь худющим, а тяжелее, чем кажешься. — В глаза не долбись, казаться не будет! — Ну всё, всё, успокаивайся, котик, ещё немного осталось, — самое большое препятствие — лестница — ещё впереди, и кажется непреодолимым с такой брыкающейся ношей, а дойти-то надо. Как минимум, потому что Такахаши считает правильным отвести того, кому плохо, к врачу. Ну, и ещё потому, что Изана очень смешно упирается и, конечно, потому что злой он больше говорит. — Отпусти! И перчатки свои ебучие забирай! — Отпущу только, если ты нормально пойдёшь в медпункт! — Отъебись! Схуяль ты об этом печёшься?! — Не отъебусь! Ты от меня теперь вообще не отвяжешься. Ну давай, хватит упираться, как баран натуральный, вот честное слово, ты же кот! Это всего лишь лестница! — Терпение у него не бесконечное, Имаи просто поднял брыкающееся мёрзлое существо над землёй, перехватив вокруг рёбер, и так, держа его в половине метра над землёй, начал подниматься. Слава архитекторам, пункт назначения на первом этаже, и преодолеть нужно только ступеньки перед входом в школу. — А сейчас не рыпайся, а то оба полетим! — Он на удивление быстро проскочил штук двадцать ступеней и боком открыл входную дверь, встречаясь с удивлёнными взглядами и слушая рычащие ругательства Изаны, опущенного теперь на пол. — Вооот, осталось ещё меньше, давай поднажмём. — Да что ж ты от меня никак не отстанешь, мудилище, — он уже устал сопротивляться, но, превозмогая боль под кожей во всех местах, где его касаются через одежду, и шум в голове, всё ещё упирается ботинками в пол. Кожа сейчас кажется чувствительной настолько, что слабейшее трение ткани при ходьбе вызывает дискомфорт, не говоря уже о руках под плечами. Он пытается сопротивляться, правда. — Я тебе никто. Успокойся уже и отпусти. Себе хотелось сказать тоже самое. Он ему никто. Пора успокоиться и отпустить. И Майки… тут не причём. Он не заменит ему то, что Изана так отчаянно ищет, даже если всё пойдёт по плану Кисаки, и он станет таким же полым, как хозяин Пустоши. Да и весь этот план… ему уже не нравится. Преступная группировка нужна не ему, а Кисаки. Майки — тоже. То, что осталось от Шиничиро, его младший брат, совсем не тот, кто может что-то изменить в его душе. Он не сможет спасти её от тьмы, когда погаснет лампочка. — Время никого не щадит. Имаи, слыша этот шёпот от затихшего пустоглазого, будто слышит ещё стрекот шестерёнок в чужой голове и видит сгущающуюся тьму вокруг неё. И понимает, что Изана… с самого начала не был целым. Он — давно треснутый гранат, который достаточно тронуть, и раскроется, но… для этого ему, Ризусу, придётся обойти то, что не позволяет никому приблизиться к Изане, то, что сломало его и то, что нависает над ним тенью, вечной ночью накрывая Пустошь. Хозяин Пустоши, накрывающийся тьмой, отражающий лишь искусственный свет лампочки, сопротивляясь ей, стал страшнее и сильнее всех чудовищ, с которыми когда-либо сталкивался. Но Такахаши чудовищем себя не считал, он бог смеха, значит, шанс на победу у него есть, как бы он не ненавидел своё ужасно петушиное прозвище. А чтобы победить, нужно узнать о противнике как можно больше. Но как? — Знаешь, мой спутник — всё время мира. Оно не посмеет отнять тебя у меня. — Тц. Бред не неси. Ты не властен над временем. И я не твой, чтобы меня можно было отнять. — Как это нет? Очень даже, ты же тут, рядом со мной, а значит, ты у меня есть. Но сказать себе всё это означает… навсегда отказаться быть спасённым и отпустить край пропасти. Значит позволить себе умереть вместе с лампочкой. — Ты мне никто. Я тебе никто. Прими, как неизбежное, и отпусти меня, курица-наседка. — Дай подумать… Нет. — Так и не понял? Владеть можно тем, кто слабее тебя, или тем, кто согласен на это. Обоюдное согласие на владение друг другом, или кровные узы тоже это позволяют. У тебя нет ничего из этого, — этот диалог нравится Изане всё меньше, но он понимает, что не может замолчать. — Да похуй ваще. Ты теперь мой друг. И это не вопрос. — Чтоб тебя- — Конфетами завалило, ага.       Наверно, при других обстоятельствах, они могли бы хорошо поладить. Изане обычно нравились такие жестокие, сильные люди, любящие драки и не знающие меры, он, может, и принял бы его в Поднебесье. Имаи им обычно и был, но вот не задача, мало того, что именно сейчас Курокава вообще не хотел с такими людьми иметь дел (а лучше вообще ни с кем особо не связываться), но действует противоположно этому желанию, собирая Поднебесье, так ещё и Такахаши… совсем не показался ему таким ужасным, каким тот себя считал. И ни на йоту не поверил в слухи о том, что тот довёл своего друга до самоубийства. Может быть, он сам в это верил, но доводить — это прерогатива Изаны. Видно по нему было, что пацан просто играется, эгоистично, учитывая в основном только своё удовольствие и иногда может слишком далеко зайти, но совсем не из желания причинить кому-то вред. Да даже не так эгоистично, слишком он заботливый и бережный порой. По-своему, но подходит к делу с должным запалом, трещит по швам от собственной энергии и стремится вобрать в себя настолько много, насколько это возможно. Бездна, как она есть, думал Изана. Чересчур странная, горячная и заботливая Бездна, которая зачем-то к нему пристала и теперь маячит перед глазами. Которая почему-то решила поиграть в хорошего брата или друга (или как там их в народе называют, заботливых таких). Он его к себе ни за что не пустит. Не после того, что он видел. Не после того, как глаза подменили его Солнцем. Нет. Он может его стерпеть, но не принять. Тяжело вздыхает. — Ну вот на кой я тебе сдался? Тебе не кажется странным, что ты тащишь в медпункт человека, который просто замёрз? Злишься, когда я с тобой не разговариваю, на то, что мёрзну хожу. Мы знакомы чуть меньше месяца. И ты за это время ёбнулся в край, — он даже не рассчитывает на ответ, слишком устал и вяло передвигает ногами, схваченный за локоть. — Вообще-то тот факт, что после таких выкрутасов тебе всё ещё холодно, говорит о том, что что-то не так. И тебе всегда холодно. Вообще всегда. Потащить в больницу я тебя не смогу, а медсестра Хошино хотя бы тебя отогреет в кабинете и отправит домой, родителям позвонит и запросит отвести тебя к врачу. И я до сих пор чувствую, как ты дрожишь. — Пиздишь. — А вот и нет. Централизованной системы отопления, как в других странах, не знаю, откуда ты там свалился, у нас нет, если не помнишь, тут только обогреватели и в помещении холодной зимой даже в тёплой одежде не все нормально себя чувствуют. А ты тем более, хотя сейчас, в целом, тёплая зима, почти весна. Много выёбываешься просто. И как тебя родители с таким в больничку не положили? Ты, конечно, крепко стоишь на ногах, но по тебе видно, что это временно. Зуб даю, как только окажешься дома, заляжешь под котацу на несколько часов. — Я не иностранец. И у меня дома нет котацу. Повторюсь, с чего тебя это так волнует? Сдался тебе левый человек? — Нет котацу?! Ты как живёшь?! — Он обернулся на раздражённо-уставшее лицо этого… идиота без котацу. Как? Почему? Не скажет, зараза такая. — Я уже говорил, ты мой друг, а о друзьях, хороших друзьях, заботятся. — Во заладил: друзья, друзья. Почему привязался именно ко мне? — А? Разве не очевидно? — Они почти дошли до медпункта, осталось метров десять и сестра Хошино, знающая его как родного, встретит с упрёком, но всё равно поможет, нальёт чай и не будет сильно ругаться. Хотя ему самому очень хотелось, чтобы Изану она как следует отругала. — Ты мне нравишься, котик. Ну и тугодум, разве не поэтому люди хотят друг с другом разговаривать? — Чего? — Опять. Сульфат бария. — Чепуху не неси. Люди общаются по многим причинам. А со мной вот вообще не потому что я им нравлюсь. Меня они боятся. И тебе стоило бы, придурошный. А если не испытывают страх, то им либо от меня что-то нужно, либо это что-то другое, тоже не слишком приятное. — Пфф, не пойму, это ты настолько плохого о себе мнения, или те так корона жмёт? — Усмехается и пихает его за дверь. — Госпожа Хошино! Принимайте отморозка! — Имаи-кун! Кто тебя так удачно уронил, ты весь в ссадинах! — Медсестра, женщина лет тридцати пяти с длинными русыми волосами, завязанными в пучок под белой шапочкой, отвлеклась от заполнения медкнижек и сходу заметила опять поранившегося посреди бела дня Имаи. — Говорила, прекращай ты драться с людьми, не маленький уже, да и экзамены на носу, сейчас же идёт сессия! Давно тебя не видела, думала, за ум взялся, а ты! — Да со мной всё норм, я к вам вот этого припёр. Вы посмотрите, у него даже губы синие! И руки дрожат! А он, между прочим, помимо меня ещё придурков моих уделал! — Схватил хлопающего глазами Изану за середину плеч и выдвинул вперёд себя. — Божечки! Только ты можешь притащить ко мне того, кто тебя побил, и просить ему помочь! — Хошино всплеснула руками, подходя к шкафчику с аптечкой. — Так, сначала обработаем твоё лицо. — Не, не, не, сначала этого в плед, и чаем залить, потом всё остальное. — Ничего не слышу! Как «этого» зовут? — Котик! — Завались! Я Изана! Выучи, наконец, моё имя! — Ты его так за то, что он тебя котиком зовёт? — Она уже взяла ватные диски, антисептик с большим пластырем и бинтами. — Нет. Но вы подали мне идею. Ещё чуть-чуть, и я ей воспользуюсь. — Так, бедствие, иди сюда, и показывай, где ещё поранился. Будем обрабатывать. — Нет! Сначала на него посмотрите! — Да что на меня смотреть? Говорил же, хватит вести себя как курица-наседка! — Курокава попытался вывернуться, но теперь его схватили поперёк груди и не оставили пространства для манёвра, кроме как для удара по пальцам. — Пустиии! — Пусти его, Имаи-кун, пусть присядет, я осмотрю тебя, а то инфекция ещё попадёт. Я же вижу, что ты отдал ему свои перчатки, и прямо в верхней одежде притащил, не умрёт он от обморожения. И с чего ты вообще взял, что его непременно надо было тащить сюда? Шапку снимай, — на последнее Имаи сощурился и отступил на шаг, прикрываясь Изаной в руках, как живым щитом. — Давай, давай. — А! — Курокава воспользовался тем единственным манёвром, на который ему оставили место, и отскочил к кушетке в пяти шагах от Такахаши. Сел, скрестив руки и закинув ногу на ногу. — Видишь? Сижу! В чёртовом медпункте! Потому что мозги тебе отшиб, а ты меня притащил сюда, как сил только хватило. В следующий раз буду бить по печени до тех пор, пока не свалишься, а то по башке тебя отходить себе дороже! — Дрожащими руками, но всё же довольно резко снимает кожаные чёрные перчатки и кидает их по очереди в хозяина, на удивление попадая по лицу. — И фигни свои забери! — Знаешь, ты прав. Он в самом деле похож на котика, только больно ворчливого, — посмеивается Хошино, уводя Имаи за стол. — Обычно он куда спокойнее, просто мяты кошачьей нанюхался, понимаете? — Тоже смеётся и наконец снимает шапку. — Если под мятой ты имеешь ввиду свои пот и кровь, то да, этого я нанюхался на девять жизней вперёд. — Да иди ты! Это всё Нобу! Вещи свои не стирает годами, а сам говорит, чтоб вернул чистую кофту! А всё из-за того, что кое-кто вылил на меня молоко! — Не дёргайся, щипать сейчас будет. — Ай-ай-ай-ай! — Как Хошино обработала все его ссадины и затылок, они оба переключились на Изану, который, хоть и сидел всегда с ровной спиной, от холода сутулился. Медсестра подошла к нему и вытянула свои руки ладонями вверх. Курокава недоверчиво покосился на неё исподлобья. — Руки давай, — он покосился на руки, потом снова на неё и медленно вытянул свои, дрожащие. — Холодно? — Скорее нет. — Врёшь! — Имаи-кун! Выйди, будь добр, набери воду в чайник, и не мешайся. — Всё он врёт, ещё как холодно… — Пробурчал и пошёл набирать воду. Хорошо прогуливать уроки с Хошино и «котиком», не наругают за такое. Это же здоровье, из-за него и школу пропустить можно. — Изана-кун, ты хорошо спишь? Кошмары не снятся? — Под взглядом красновато-карих глаз немного неудобно за дрожь и тщательно смываемые каждое утро синяки под веками, потому что ни то, ни другое, скрыть не получается. — Сплю… сносно. Кошмары снятся. — Поджимаешь губы часто, тебе в самом деле не холодно? Можешь отвечать честно, я никому, кроме твоих родителей, не имею права рассказать, и не буду, — садится на кушетке рядом, кладя ладони на колени и чуть наклоняя голову к Изане, которого сильно выше. Она обогнала в росте даже Такахаши, который на десять сантиметров возвысился над главой Поднебесья, а эта женщина… пожалуй, ростом как старший Хайтани. — Не обращайтесь ко мне с суффиксами. И мне… холодно только позвоночнику, прям костям изнутри, под рёбрами ещё бывает. Всё остальное почти всё время напряжено, вот он и думает, что я мерзляк. Иногда правда полностью мёрзну, но это нормально, а этот носится за мной вторую неделю. — Хорошо, Изана. Ты хорошо питаешься? У вас дома тепло? Может, ты просто не отогреваешься достаточно? — Я… нормально ем, либо сам готовлю, либо беру где-нибудь вне дома. Мне хватает, не особо чувствую аппетит. И дома у меня нормально, холодно только ранним утром или ночью, если одеяло скинуть. Котацу нет, этот ругался, — сил сопротивляться ей тоже нет. А надо ли? Может, Изана и не верит в то, что ему скажут что-то дельное, но хмырь, наверно, перестанет вопить, если он её выслушает. А раз так, почему бы не посмотреть, что скажет медсестра на его настоящие жалобы? — Послушай, это хоть и не моё дело, но кажется… Что-то случилось? — Что? — Белые ресницы взлетают вверх, открывая взору отражение Пустоши. — Похоже, что твои проблемы носят соматический характер. Это происходит, когда внутренние переживания оказывают влияние на физическое здоровье. Ты помалкиваешь о родителях. Я бы спросила, как в целом ты живёшь? Гуляешь с кем-нибудь, может, встречаешься с одноклассниками после школы? — Голос Хошино приобретает нотки волнения, а Изана страшными печальными глазами всматривается в её лицо, задумчиво повёрнутое в профиль. — О родителях не говорю, потому что у меня их нет. И не так уж часто о себе говорю, если честно. Я живу один. Недавно, чуть больше месяца назад, кошку подобрал с улицы. И с неё всё началось. До этого ничего не было, только пустота. А с ней пришло это всё. Это правда не ваше дело, но мне даже интересно, как на это отреагирует врач. — Ха-ха, а ты высокомерный малый. Так и знала, что одиночка. Небось и друзей толком нет? — Есть те, кто идут за мной. — Это не друзья, Изана, это последователи. Даже спрашивать не хочу, куда ты их ведёшь. С кошкой играешься? — Да. — Нравится? — Усмехается как-то странно, знающе что ли, раздражающе. — Что за вопрос? — Ладно, ладно. Играйся на здоровье, тебе полезно будет. Да у тебя вообще полная засада, а? Родственников нет? — Сложный вопрос, к чему вы клоните? — Знаешь, я какое-то время проработала в детском доме на той же должности, что сейчас. Перевелась в школу, не выдержала… стольких печальных детей, которым никак не могла помочь, — грусть в голосе можно было сравнить с ветром, легко дующим из пещеры близ моря. Изана склонил голову набок, зазвенев серёжками. — Будь ты обычным подростком, переживающим из-за экзаменов или даже страдающим от травли, я бы нашла, что придумать, и не такое видела. Но те сироты становились счастливее только рядом с друзьями, понимавшими их, или новыми семьями. Это одиночество, и от него ты можешь вылечиться сам, достаточно повзрослев и приняв решение любить себя, но… Такие дети не вырастают сами по себе, Изана. Им всегда будет нужна помощь, чтобы встать на ноги. Ты можешь быть очень сильным, можешь долго терпеть, можешь всячески вливаться в мир взрослых, но пока ты будешь один, это всё не скроет боль внутри тебя. Знаешь, я росла без родителей. Но они пришли за мной, когда справились со всем, что заставило их меня бросить, и спасли меня. Поэтому хотела помочь всем тем детям, стать для них тем, к кому можно прийти за помощью, рассказать то, что мешает спать по ночам и получить поддержку. Но этого было недостаточно. Изана молчал. Потому что для него слова Хошино звучали приговором, против которого ему было нечего поставить. Который он сам боялся озвучить. Он же знал. Знал, что его не спасти. — …Понимаю, что в твоём возрасте дети часто стесняются своих проблем, но попробуй завести друзей. Не последователей, ох и не хотелось бы мне видеть, куда ты их ведёшь, а настоящих товарищей. Подумай о тех, кого ты не замечал, не изолируй себя. Почаще обнимай кошку, я уверена, у тебя есть тактильный голод. И не злись так на Имаи-куна, присмотрись к нему, пожалуйста. Он, конечно, буйный, лезет к тебе небось постоянно, но он… совсем не плохой ребёнок. Что бы тебе о нём не говорили, подумай, прежде чем верить их словам, — Изана воспринял это как возможность переключить внимание с внутренней укрепляющейся тьмы на что-нибудь другое. Да, лучше он подумает об Имаи. Иначе его накроет прямо здесь. — Разве он не довёл своего друга до самоубийства? Сказал ему умереть? Да, добрый ребёнок. — Ох, ох, ох, и до тебя это дошло, а ты тут совсем недавно, — она как-то грустно вздохнула. — Не знаю доподлинно, что произошло между этими двумя тогда, но одно могу сказать точно. Он бы никогда не сказал ему такого. Знаешь, он ведь… ходил очень грустный после этого. — Госпожа Хошино! Я набрал воды! — Вспомнишь солнышко, вот и лучик. — О чём это вы тут разговаривали, а? — Ой, хмырь. — А? — Поставил чайник, потянулся к ящику с чаем. — Ты какой чай будешь? Хошино, вам как всегда кофе? — Да, да. — Это что тогда было, а, маньяк доморощенный? — Ладно, этот вопрос его правда интересовал, можно и с его помощью от темы уйти. — Ты о чём? — Что-то внутри него напряглось. И напряглось ощутимее, когда он увидел, как Изана ткнул себе пальцем в щёку. Именно туда, где раньше была кровь. Ну… оправдание у него есть. Он ни о чём не жалеет. — Ни… ничего. — Ага. — Вы двое о чём? — Он знает, о чём, — Имаи никогда не стыдился своей тяги к крови, его никто за это не упрекал, да и нормальным казалось само по себе. Красная, на вкус у всех разная, но железная, прикольно же. Обычно ему за это не предъявляли, потому что принимали за жест устрашения и демонстрацию власти любые выкрутасы с поглощением чужой крови. А Изана-то не промах. Ему страшно не было, он и не такое видел и делал, впрочем, тоже. Капля пота скатилась по виску к белеющему на скуле пластырю. — Ни…ни о чём. Я потом тебе объясню. Так какой ты там чай пьёшь? — Как у себя дома, вот честное слово…. Что он такого сделал, что заикаться начал? — Эй, я не слышу ответа, котик. Зелёный пьёшь? — Пью. А ты от меня не отделаешься, — это. Месть. — …Это моя фраза. — Хе. По дороге в класс они оставили верхнюю одежду в раздевалке и идут только на последний урок. — Ну. — Что?.. — Я жду объяснений, извращенец. — Да иди ты… — Чешет затылок, залитый антисептиком. Да, не так он себе представлял разговор после таких душевных (!) посиделок за чаем. Там-то они о какой-то мелочи, вроде важности ношения шапок с Хошино говорили, а Изана преимущественно молчал. И вот заговорил. — Нууу, я люблю кровь и драки, просто, со средней школы, вот и… — Ага, и моё, как ты там говорил? Смазливое личико? — Да блять! — Кажется, лицу стало жарко. Впервые за долгое время ему за свои выходки так… неловко. Умеет же острить, подлец пустоглазый. И ухмыляется ещё, серёжками звенит. — Ха-ха, да стебу я, остынь. — Ну… про…блять. — Ладно, не извиняйся. Знаю я таких любителей крови, небось, разбивая кому-то нос, с кулака слизываешь? А кастеты? — Не люблю их. Кулачный бой крут, когда честный и один на один или толпа на толпу, — отводит взгляд, совершенно ему не свойственно, но в некотором смысле извиняясь. — Придурки мои погорячились сегодня, ты не злись на них сильно, они так… волнуются за меня по-своему. — А, такой ты, любитель помахать кулаками, — Изана сейчас, на деле вёл себя как обычно, но Имаи никогда не видел его… в хорошем расположении духа. — Я не мстительный по натуре, не парься. В любом случае, троих на меня будет маловато. — …? — Так и не вспомнил ничего о моём имени? Ты точно гопник Йокогамы? — Звонок на перерыв, ещё пять минут, и они зайдут в кабинет на последний урок и разойдутся, Изана и не подумает попрощаться. — Неа. Мне бы Хайтани найти, у них спросить чё-нить. Да только хрен знает, где они шароёбятся, а номеров Рана или Риндо у меня нет, забыл спросить тогда, в Роппонги. — У меня есть. — Это я уже понял. — Какучё недавно их поймал, наконец. Выпендрёжники ещё те, но мне нравятся, — пожимает плечами, проходя мимо группки Микавы, игнорируя её настороженный взгляд. — Подожди, Какучё Хитто? Который «опиздюлятор» со шрамом на пол-лица? — Глаза у него, вылезавшие из-под чёлки, тоже становились на пол-лица. — Ага, у него классный шрам. Как так вышло, что их троих ты знаешь, а меня нет? — При всём пустующем лице с лёгкой улыбкой, вернувшейся на своё место, стоило ему успокоиться, он приподнял брови. Странное стечение обстоятельств. Не только то, что он ничего о нём не слышал, но и то, что Курокава не послал его снова. Это, правда, всё временно. — Я был в банде «Безумный предел», когда случилась та самая битва в Роппонги. Они были хороши, ничего не скажешь, но после того, как вышли из колонии, смахнулись со мной и проиграли. Мы неплохо ладим, но видимся нечасто. А вот опиздюлятор как раз налетел на меня с кулаками года два назад, злющий был малый. Безуспешно, ясное дело, но вид у него был отчаянный. — Ещё бы он не был злющим тогда, меня ж только в исправительную школу загребли, вот и бесился. Он хорош. Братья ему и в подмётки теперь не годятся, как и всё ужасное поколение. Кроме, конечно, меня. — Ты входишь в S62? — Дурень, я его основал. — Погоди, — они остановились перед их партами, Изана сел, а Имаи навис сзади. — Если ты основал это поколение, значит в тринадцать сидел. Но ты сказал, тебя два года назад загребли только, значит?.. — Не кипяти мозги. Я дважды сидел, сначала в двенадцать-четырнадцать, последний раз с апреля первого года старшей школы до, вроде, ноября третьего, не помню точно, когда вышел. — Хуя ты. — Ага.

***

      Микава пересеклась с Изаной по пути домой после школьного дня и, легко подбегая в розовой курточке, нагнала его. — М? — Идёшь домой сразу после уроков? — Ага, умотался за день. Ты, похоже, с такими же планами. — Неа, я только вещи закинуть, и то перед работой опять зайду забрать. Я с девочками пойду гулять. — Погода сегодня хорошая, давление не высокое. Может, тоже пойду пройдусь потом. Если не усну перед работой. Кошку бы на неделе в ветеринарку ещё раз отвести. — Опять один пойдёшь, или с Имаи? — Быстро зыркнула на его лицо из-под каштановых прядей и снова устремила взгляд в ноги. Изана насторожился. — Колись. — Чего это «колись»? — Что ты себе опять напридумывала? Ты о чём-то спрашиваешь, когда в голову какая-то хрень взбредает. — Я спрашиваю тогда, когда считаю нужным спросить, — завела руки за спину. Снова покосилась на собеседника. — Я с девочками сегодня в классе на большом перерыве сидела, у окна стояла. А оно, знаешь, выходит на спортивный двор… — И?.. — Фух! — С резким выдохом затараторила, превозмогая страх. — Я видела, как Имаи тебя в щёку поцеловал, отвернулась, а через две минуты он тебя за руки схватил и-и куда-то увёл! И потом вы на урок не пришли! А вернулись нормально разговаривая, чего вообще никогда с тобой не бывает! Фух… — Правда в голове её поселилась уже новая мысль. «Мне пизда». Изана закашлялся. Сильно закашлялся, воздухом поперхнулся и, хрипо выругавшись, щуря сиреневые глаза, повернулся с кулаком у рта. Микава решила, что всё, это конец. — Дура! Законченная! Ты просто не с того ракурса смотрела! Ничего такого не было! — От раздражения начинают краснеть уши, под стать серёжкам, и руки. — И тебя вот вообще не смутило три бессознательных тела вокруг?! Они-то сразу, как очнулись, на урок вернулись, а меня хмырь в медпункт потащил! Потому что решил, что мне холодно и я больной! За те две минуты, что ты так вовремя отвернулась, я его отпиздил! И медсестра Хошино латала ему рожу и затылок пол урока! Ну и бред же ты выдумала, дура! Тьфу на тебя! — И ничего не тьфу! И ничего не дура! С моего ракурса правда так выглядело, да и Имаи странный какой-то рядом с тобой, мало ли… И как вы только умудрились нормально с ним заговорить после такого?! — А оно так и бывает, сначала пиздите друг друга, потом и поговорить можно. Хошино разговорила, вот и было о чём, это временная акция. — Странные вы, мальчишки. Вечно вам надо за что-то или кого-то сражаться, драться друг с другом… Но раз так, я спокойна, — Микава правда выдохнула, когда поняла, что проживёт подольше. И, конечно, от того, что Имаи может и лезет к Изане, но ничем серьёзным это ему не грозит. — Ну и чего волновалась-то? — Снова напряглась, почувствовав, что дала повод для… шутки. Не смешной шутки, одной из тех, что обиднее всего слышать было в начальной и средней школе. — Если бы он мне что-то сделал, поверь, живым бы не ушёл. И я в любом случае вышел бы на смену, не парься, Айзава тебя одну в ночную сидеть не оставит, — но шутки не последовало. Харука, пару раз хлопнув глазами, снова забыв их прятать, смотрела на Изану с удивлением. И долей благодарности. Заработал плюс балл в карму, хорошо держится. Того и глядишь, в глаза можно будет ему смотреть без страха за репутацию. — О, Изана? Домой идёшь? — Из-за поворота вышел… столб. — Какучё? А ты чего тут делаешь? Уроки ж только закончились, прогуливаешь? — Изана, кажется, был рад видеть эту… гору мышц с добрым лицом и страшным шрамом, так его назвала бы Микава. — Да не, нас отпустили сегодня раньше. Я к тебе шёл, давно не тренировались. А, а это кто? — Посмотрел разными глазами на чуть сдвинувшуюся за Курокаву девушку, шоколадно-карими озёрами сверлящую строгий серый плащ на этом человеке и его серьгу в ухе. Вот это… Какучё? Честно? Он даже немного покраснел и отвёл глаза на Изану от такого наблюдения. Вот это «ребёнок»?! Вот это любит горячий шоколад и черепах? Вот это-то мелюзга?! — Это дура. — Изана… ты слепой. — Чё? — Повернулся профилем к Микаве. — Ты вот это мелюзгой называешь?! И я ещё дура после такого?! — Да. — Пи- кхм. — Ааа? — Какучё не понял особо ничего, кроме того, что девчонка до сих пор по неизвестной причине жива и здорова. Изана отчего-то не торопится его бить за лишние вопросы, значит, в хорошем настроении. — Так?.. — Одноклассница, Микава. Живём рядом. Да, Микава, это мелюзга, Какучё. Ему четырнадцать, — он, похоже, ловил какой-то свой вид кайфа от такого стечения обстоятельств. Смешные они у него, оба. — Четырнадцать?.. Ахуеть… — Ничё се, ругаться начала. Выросла, далеко пойдёшь, — а этому правда даже смешно. — Это ты меня просто не так часто слышишь. — Выходи давай. Он хороший, в отличие от меня. Не за тем ты прячешься, — Микава постеснялась, но приняла нормально положение на дороге. Какучё тоже смутился. — Изанааа. — Какучё, я сегодня не в настроении тренироваться. Ризуса знаешь? — Ризуса? Который бог смеха из «Безумного предела»? — Ага. Встретишь его, можешь отпиздить от души. — Ну… ладно. А зачем? Хайтани говорили, он неплохо держится рядом с тобой. — Чтоб не втыкал. А я пошёл, мне ещё рыб кормить. Договоришься с Мадараме, напиши. Бывай. — Ага, покеда. — У тебя есть рыбки? — Они пошли дальше, уже приблизились к повороту в её подъезд. — Да, красные петушки. — Прикольно. До встречи на смене? — Ага. Плюс ещё два балла. За «ребёнка» и рыбок.