Глава 1. "Только никому не говори..."

      Жизнь простого человека едва ли похожа на сказку. Когда под утро в печи догорают последние угли, разожжённые с вечера, тепла уже не хватает на нормальное существование, и поторговавшись с собой несколько минут, понимаешь, что все равно придется бежать за новой охапкой поленьев. Скинув с себя старое, поеденное молью одеяло, я поднялся с соломенного тюфяка и, поморщившись, наступил на холодную древесину половых досок. Весна в этом году выдалась особенно морозной и, хотя в полдень над головой светило жаркое солнце, в эти ранние предрассветные минуты меня не покидало желание посильнее укутаться в накидку из овечьей шерсти и вообще никуда не выходить.       Не обращая внимания на леденеющие пальцы, я изо всех сил приложился к старому засову двери, в надежде отпереть его с первого раза, но чуда не произошло. Засов, выкованный когда-то моим отцом и с тех пор покрывшийся солидным слоем ржавчины, даже не дернулся с места, и мне пришлось со всей силы ударить по нему железным древком топорика, который специально для этой цели лежал на лавке у входа, чтобы получить-таки желаемый результат. По дому прокатился остро-неприятный металлический лязг. Где-то позади послышалось сонное бурчание моего отца, раскатами приближающегося грома обещая вылиться в грозовую бурю брани. Покрыв меня всеми гневными словами, которые знал, он накрылся с головой овечьей шкурой, пытаясь уместить под ней и голые черные от грязи пятки, но, потерпев поражение, смирился с этим и через минуту огласил хижину смачным храпом.       Схватив дровницу, я поспешил на улицу. Входная дверь вывела меня под навес нашей кузницы, на которой проходила почти вся моя жизнь. Отец носил гордое звание кузнеца, но вся эта гордость заканчивалась, когда мне приходилось прояснять незнакомому человеку, неизвестно как забредшему на нашу улицу, что мой отец кует не мечи или доспехи для рыцарей, а подбивает молотком самые обыкновенные железные подковы. И хотя каждый на этой улице знал, что за пять домов слева перед тупиком можно задешево подковать жеребца, спрос на это в наших трущобах был небольшой, поэтому отец брался за все от гвоздей до лопат. У меня забот тоже было полно: шлифовка, полировка, "подай инструмент", "уберись на столе" — он доверял только ту работу, с которой я мог справиться, а после моих пятнадцати лет отец дал мне в руки молоток. Конечно, мои первые удары были больше похожи на трепыхания зайца, пойманного в капкан, и сопровождались постоянным страхом отбить себе пальцы, но за последние три года практики... да, я уже мог сказать, что почти стал настоящим кузнецом. Кузнецом, кующим подковы.       Я пренебрежительно хмыкнул, выпуская облако пара в весеннюю предрассветную морозность, и завернул за угол дома. Здесь, под малюсеньким окошком, выходящим на нашу улицу, были сложены поленья, нарубленные еще с осени и накрытые промасленной холстиной. Запасов оставалось немного, и я с надеждой уповал на скорейшее потепление, поскольку жизнь в таком холоде без обогрева становилась совсем изматывающей. Стараясь не издавать лишнего шума, я наспех выбирал растопку посуше, когда услышал конское ржание и шум в конце улицы.       Я с детства возился с лошадьми: каждый раз, когда перед нашей кузницей появлялся посетитель со своим животным, мне, маленькому растрепанному и перепачканному в саже и металлической пыли мальчишке, приходилось чистить копыта перед примеркой подков. А иногда перед этим добросердечные хозяева даже разрешали забраться в седло и прокатиться пару кругов по весенней слякоти.       И в такие моменты, когда перехватывало дыхание, а в лицо бил поток холодного воздуха, откидывая слипшиеся от пота волосы с моего лба, я заворачивал в соседний квартал и пускал кобылу рысцой, распугивая случайных прохожих на улицах старого города. Я представлял себя рыцарем, самым настоящим воином, бесстрашно мчащимся навстречу врагу. Сердце где-то в горле выбивало бешеный ритм, пытаясь обогнать лошадь, в то время как фантазия рисовала мне прекрасные доспехи, скрывающие мою широкую и сильную грудь. Я в мельчайших подробностях представлял королевский герб, гордо покрывающий стальную, блестящую на солнце поверхность кирасы, и как на перевязи у пояса, из витиевато украшенных ножен, торчал эфес моего меча, обмотанный дорогой кожей с вкусно пахнущей льняной пропиткой. Стальными солдатскими перчатками я сжимал новенькие поводья и трепал гриву животного подо мной, естественно видя в нем сильного породистого жеребца, а не старую измотанную лошадь. На несколько минут я с упоением по самое темечко погружался в мечты об иной жизни, связанной с риском, благородством, преданностью и рыцарской доблестью.       А потом я возвращался в нашу кузницу... Сдав кобылу ее хозяину, я импульсивно хватал старую щетку с полки, плюхался на скамью в углу и начинал вымещать всю свою боль о недостижимом будущем на грязной подкове, очищая ее от окалины и вездесущей пыли. Но даже тут, в темном углу старой кузницы, я видел в своих руках не ненавистную мне в этот момент подкову и потускневшую от времени металлическую щетку с растопыренными щетинками, а настоящий рыцарский меч…       И, конечно, с детства зная повадки лошадей, я сразу распознал в недалеком ржании тревогу. Так звучит беспокойное, чего-то испугавшееся животное. Поэтому когда на нашу улицу выскочил мчащийся на всех парах конь, я не был удивлен. Из-под копыт во все стороны разлеталась грязь, оставляя на предрассветных стенах сонных домов здоровенные кляксы земляных чернил. Он стремительно приближался. Я знал, что мне ничего не грозит: достаточно скрыться в дверях дома. Вот только… впереди тупик, и если наездник не справится с жеребцом, то в лучшем случае, останется калекой до конца своей жизни. А в худшем — жить бедолаге осталось недолго.       Когда к тебе несется напуганная лошадь, времени, чтобы подумать, практически нет. Пара секунд, и я уже четко могу рассмотреть крошечную фигурку седока. В голове проносится странное сравнение про куклу. Время замедляет свой бег. Становится вязким. Мной руководят инстинкты. Я делаю шаг навстречу и швыряю вперед дровницу. По тихой улице разносится волна гулкого грохочущего звука, прорываясь сквозь фоновый громкий цокот копыт и тонкий девчачий крик.       Животное перескакивает через рассыпанные дрова с громким ржанием через мгновение после моего прыжка в сторону. Я падаю на колени, успеваю ухватиться руками за железную опору, поддерживающую крышу кузницы, и секунду-другую пытаюсь осознать произошедшее. В груди бешено колотится сердце, выбивая барабанный ритм в моих ушах. Вскакиваю, чтобы посмотреть на результат содеянного, и в нескольких метрах от себя с изумлением вижу остановившегося серго в яблоках скакуна. Ко мне, наконец, приходит осознание произошедшего: действительно, стало тихо. Значит, это подействовало. Внезапный грохот и непонятное препятствие сбили коня с толку, и он, сбавив скорость, все же остановился. В десяток прыжков я достигаю виновника переполоха на нашей улице и замираю, потрясенный увиденной картиной.       Девочка.       На жеребце сидит маленькая девочка. Она до белизны в костяшках сжимает ставшие бесполезными поводья и отстраненным пустым взглядом смотрит перед собой. Щеки красные, блестят на солнце дорожками слез, а яркие детские губы вздрагивают от тихих всхлипов.       Не стремясь к чистоте, а скорее не зная, что делать, я слегка нервно вытер руки о штаны и невольно осмотрелся по сторонам, словно ища поддержки. Но не поймав никого взглядом в это раннее утро, снова вернулся к трясущейся фигурке ребенка и тяжело выдохнул, проведя ладонью по растрепанным волосам. Переступив с ноги на ногу в нерешительности, я все же подошел к ней и помог спуститься на землю.       Что сказать до смерти напуганному ребенку? Как успокоить? Как поддержать?       Я не знал.       Мой младший брат умер в младенчестве, и мне ни разу в жизни не приходилось успокаивать залитого слезами ребенка. Да, были соседские дети, но когда по нашей улице прокатывался чей-то плач от разбитой коленки или отнятой игрушки, это уж точно не было моей заботой.       Мысли не шли, и я втянул носом свежий утренний воздух, невольно сжимая левую ладонь в кулак и раскрывая снова, чтобы размять давно треснувший сустав. Ощущение ноющей боли от старой травмы с неким мазохистским удовольствием пробежалось по моим нервам: раздробленные и кое-как сросшиеся кости конечных фаланг большого пальца до сих пор напоминали о себе. Но внезапно я четко ощутил под подушечками своих пальцев непривычный шелк волос.       С легким изумлением я опустил взгляд и удивленно обнаружил в своих руках маленькую незнакомку, всеми силами прижимающуюся ко мне.       Я обнимал ее.       Она продолжала молча плакать, трясясь всем телом. Ее маленькая спина дрожала под моей ладонью, и мне даже казалось, что ее сердечко бьется в моей груди. Немного смущенный, я все же крепче обхватил ее руками. Мои пальцы медленно гладили мягкое полотно девичьих волос, иногда цепляя отдельные локоны сухими мозолями. Она не реагировала, и я продолжал гладить. От нее пахло чем-то сладким, чем-то едва уловимым, интригующим, чем-то таким, что цепляло и тут же улетучивалось. Хотелось побольше вдохнуть, ощутить этот запах, разобраться, на что он похож, и где ты его уже встречал... и я не сдержавшись опустил голову, почти касаясь ее макушки кончиком своего носа, и глубоко вдохнул, наполняя легкие приятным ароматом цветов или фруктов.       Ее жеребец стоял рядом, фыркал в холодный воздух клубами пара и пытался заинтересоваться колючкой, пробившейся из-под камня в дороге. Шли минуты, я совсем озяб в своей тонкой рубахе, и даже овечья шкурка на плечах уже не спасала. Молчание тяжелой ношей опускалось на нас, сдавливая внутренности, и во мне зарождалось тягучее чувство неловкости и нелепости ситуации, заставляя придумывать варианты побега от этого неожиданного общества. Но когда я уже было открыл рот, чтобы сказать что-то несуразное, она внезапно отстранилась, вытирая слезы ладошкой. Я сел перед ней на корточки. Наши взгляды встретились, и я почувствовал острую необходимость нарушить тишину. — Ты как? — слетел с моих губ взволнованный вопрос, и словно в ответ, я увидел, как в глубине ее карих глаз плескалась неразбавленная пустота, оставшаяся после недавно пережитого стресса. Поверхность расширенных черных зрачков отразила мое искаженное пеленой ее слез лицо. Спустя мгновение она моргнула и посмотрела на меня уже чуть более осмысленно, вызывая у меня чувство облегчения. — Нормально, — хлюпнув носом, неуверенно и тихо ответила она. — Благодарю вас, сэр…       Ее странное обращение ко мне вынудило меня невольно вскинуть брови и выдавило смешок из моей груди. "Сэр!.." — мысленно повторил я и не сдержал расползающиеся уголки своих обветренных губ.       Только теперь, только с этим нелепым словом, я вдруг осознал, что она не здешняя. Мои глаза хаотично стали выцеплять все несоответствия ее образа тем девчонкам, которых я зачастую видел на нашей улице: чистое не загоревшее лицо, длинная шерстяна котта необычного синего цвета и теплая меховая пелерина на маленьких плечах, прямая, вытянутая в струнку спина и странный красный блеск на пряжке пояса. Все это делало ее чужой. Все это оглушительно кричало, что эта девочка никогда не держала в своих руках ни тряпку, ни половник.       Я нервно взъерошил волосы и рассеянно посмотрел по сторонам, растерявшись еще больше, чем в первые минуты. Она была из высшего общества. Она была откуда-то оттуда, куда мне никогда было не дотянуться, и куда мне советовал никогда не соваться мой отец.       Он редко со мной общался. Все наши контакты сводились к поддержанию быта и работы в кузнице. Но бывало, в нем просыпались отеческие чувства, и он, поймав меня, мелкого сорванца, за шкирку выдавал какую-нибудь заумную мысль, наклонившись к моему уху, видимо, считая, что так выше шанс, что я запомню его мудрость навсегда. Я почти никогда не запоминал. Но одно его такое наставление глубоко залегло в мою голову: "Никогда не лезь к титулованным, — так он называл всех, чьи руки не были покрыты мозолями. — От них добра не дождешься, а беды получишь на всю оставшуюся жизнь." После этого он ворошил мои волосы пятерней и отпускал бежать дальше.       Это отцовское предубеждение против людей из знати легко легло в мое сознание, накладываясь на детскую озлобленность и юношеский максимализм. Они были другие, они были "не наши", и эта простая идея быстро пустила во мне корни, постепенно вытесняя мои мечты о рыцарстве и сбрасывая меня на землю в суровую реальность простолюдина.       И вот теперь стоя перед этой девчонкой, да, другой, да, с иной судьбой, но все же всего лишь маленькой напуганной девочкой, во мне боролись два чувства: сопереживания и самосохранения. Я понимал, что за ней скоро придут. Придут те, от которых мне не следовало ждать ничего хорошего. Те, которые могут оценить эту ситуацию по своему и сделать свои личные выводы. Те, которые, исходя из этих выводов, могут сделать мою и без того нелегкую жизнь еще более невыносимой.       Но с другой стороны у этой девочки были такие же припухшие от слез глаза, такой же все еще немного напуганный и не верящий в свое спасение взгляд, как и у любого другого ребенка в наших трущобах. И вот сейчас этими самыми глазами она с любопытством рассматривала мое лицо, наверняка пребывая в таком же замешательстве и переживая ту же самую борьбу противоречивых чувств. Наверняка и ей с детства говорили не иметь с простыми людьми ничего общего. Наверняка и ее пугали плохими последствиями таких знакомств. И наверняка она тоже сейчас сравнивает меня с тем жутким образом человека без родословной, который в нее заложили заботливые родители.       Я вздохнул и провел рукой по волосам.       Я не мог ее здесь бросить. Просто не мог. Кем бы она ни была, кто бы там ни искал ее, и чем бы мне все это ни сулило. Она была просто ребенком в чуждом для нее месте.       Внезапно незнакомка звонко расхохоталась, и мне показалось, что это был какой-то рваный, немного нервный смех. Я смутился и слегка вскинул бровь, не понимая, что здесь смешного, и даже посмотрел по сторонам, в тщетной надежде найти причину ее внезапного веселья, но после не выдержав, спросил: — Что? — мой голос оказался на порядок резче, чем я сам того ожидал, и, внезапно осознав это и пытаясь как-то загладить свою бестактность по отношению к знатной особе, я постарался сделать выражение лица помягче. Кто их знает, этих титулованных, как бы потом не прилетело. Потерев лоб пятерней, я промычал что-то нечленораздельное, злясь на себя за свою неуклюжесть в этот момент.       Но все эти мои переживания остались совершенно незамеченными девочкой, которая продолжала сиять белоснежной улыбкой молочных зубов. — У тебя лицо в грязи, — пояснила она наконец, все еще улыбаясь и запуская по моему телу волну смятения. Я сжал губы в тонкую линию и с нарастающим раздражением отвел взгляд, однако девчонка была невозмутима. Нисколько не колеблясь, она достала платок и принялась обтирать мой лоб, отчего вся моя злость улетучилась в миг.       Я сидел ошарашенный, совсем не зная как себя вести, когда маленький знатный ребенок снисходит до того, чтобы привести в порядок случайного парня с улицы. Я тщетно пытался понять ее, понять ее действия, но моей головой завладела плотная тягучая пустота, которая ни в какую не желала уходить, заполняя собой все пространство и засасывая меня туда, и единственное, что я мог — это завороженно смотреть, как девчонка сосредоточенно трет мой нос. — Нет, не помогает, — обреченно вздохнув, констатировала она наконец и убрала руку. — Нужна вода, — серьезно сообщила девочка, давая понять, что в этой борьбе с грязью она так просто не сдастся, и в доказательство этого завертела головой по сторонам в поисках необходимой жидкости. Ее светлые кудряшки запрыгали из стороны в сторону, привлекая мое внимание и отражаясь интересом в моих глазах.       Конечно я видел кудрявых людей. И девочек, и юных девушек, и женщин. Но это были маленькие, чаще всего перепутанные и слипшиеся кудри. Кто здесь, в трущобах, будет следить за идеальностью своих локонов?       Ее же кудри были крупными, волосы лежали один к одному, и мне даже показалось, что именно от них повеяло ароматом цветов. Тем самым, который уже второй раз захватывает мое внимание, не давая возможности сполна удовлетворить мое любопытство и интригуя еще больше. "Неужто у них совсем дел нет, раз только на волосы время тратят?" — мысленно хмыкнул я, пытаясь изобразить презрение, и отвернулся, чтобы мои эмоции не были замечены. Но притяжение этой девчонки было сильнее, и сдавшись, я вновь залюбовался, как солнце играет на ее кудрях. — А! — она треснула себя по лбу, обрадовавшись пришедшей ей в голову мысли, но тут же ойкнула и убрала руку. — Миссис Катрин не разрешает мне так делать, — пояснила она, хитро сверкнув глазками, и легонько улыбнулась вновь своей мысли. — Вот, — она сняла со своей привязи у седла флягу, обшитую чем-то блестящим, — я не очень разбирался в этом, — и смочив платок, вновь протянула мне.       Бросив неуверенный взгляд на предложенную помощь, но все же приняв ее, я с пустотой в голове начал рассматривать, как чернота, поплывшая по мокрой ткани от моих некогда сухих пальцев, стала все больше и больше завоевывать желтые кружева вышитого цветка, безусловно побеждая в этой борьбе света и тьмы. Я не знал, что делать, физически ощущая, как и ее взгляд тоже прикован к грязным разводам на этом платке. "От ведра, — понял я. — Ведро все перепачкано угольной пылью. А теперь и мои руки... и ее платок."       Ситуация становилась еще более несуразной, мои ноги затекли от сидения на корточках, босые ступни совсем окоченели от влажной холодной земли, и я понял, что должен вернуть эту свалившуюся на меня незнакомку обратно в руки ее спутников, потому что этот случайный контакт начал затягиваться, а я понятия не имел, как вести себя в подобном обществе. — Тебе пора возвращаться, — испорченный платок был безжалостно смят в моем кулаке, не оставляя пространства для споров.       Выпрямившись наконец и расправив плечи, я потянул коня под уздцы вперед по дорожной слякоти. Я не стал оборачиваться — не хотел опять встречаться с ней взглядом, но с удовлетворением услышал позади негромкий перестук каблучков маленьких сапожек. "Значит, идет," — подтвердил я сам себе, радуясь, что скоро вся эта неловкая ситуация благополучно закончится.       Мы шли молча туда, откуда ее принес жеребец. Каждый думал о своем. Я старался отогнать от себя тревожную мысль, что мне делать, если в конце улицы не будет никакого намека на то, куда дальше вести эту девочку, и уповал на лучшее. Но мне повезло. Вскоре откуда-то спереди, из ближайшего квартала, послышался шум и лошадиное ржание, окатив старые заспанные лачуги раздражающим шумом, и я понял: это идут за ней. Облегченный выдох, сорвавшийся с моих губ, моментально переродился в легкую улыбку. — Стой, — внезапно позвала девочка, и моего уха коснулись участившиеся глухие плюхи детской подошвы по весенней слякоти.       Она догнала меня и встала передо мной, закрывая путь вперед. Слегка нервно, дергающимися движениями и явно торопясь, девочка начала стягивать обшитую мехом вычурную кожаную перчатку с левой руки. Из под темной коричневой материи появилась маленькая детская ладошка, привлекая мое внимание и заставляя меня удивленно смотреть, как она снимает круглое колечко с какими-то синими камушками со своего пальчика. — Вот, возьми, — она протянула кольцо мне. — Это сапфиры, — произнесла она незнакомое мне слово, но переспрашивать я не стал. — Продашь его, — сможешь жить на эти деньги какое-то время.       Я молча с растерянностью смотрел на кругляшок драгоценного металла в ее ладони и не мог сказать ни слова. — Только никому не говори, — добавила она, заполняя тишину своим звонким голосом, — тогда тебя еще и в замке наградят.       "В замке..." — повторил я про себя, и понял, что эта девочка свалилась на мою голову с самого высокого подмостка. Я открыто уставился на незнакомку, снова рассматривая ее лицо, одежду, весь образ в целом, словно пытаясь найти на ней надпись, кто она такая. "Она из замка, дурень, — пояснил я сам себе. — Чего ж тут непонятного?.."       Очередной взгляд на кольцо в ее руке и тяжелый вздох: я определенно не знал, что с ним делать. Хранить у себя на память — кто-нибудь, да заметит. В лучшем случае просто украдет, а в худшем — успеет перерезать мне горло. А последовать ее совету? Нет, здесь такое не продашь. А нести его в верхние кварталы — и начнутся вопросы "а откуда?", "а не украл ли?"... Я не знал, куда с ним податься, и на что оно мне. Но я точно знал только то, чему учил меня отец: добра не будет.       Снова опустившись перед ней на корточки, я взял ее ладошку в свою и другой рукой закрыл ее маленькие пальчики на предложенном кольце, пытаясь собраться с мыслями. — Нет, девочка, не возьму, — постарался я сказать как можно мягче, но увидев разочарование в ее карих глазах, поспешил добавить, — мне некуда его девать. Люди тут... — я не успел договорить. Из-за угла на нашу улицу выбежала пара солдат и женщина. Мы оба инстинктивно повернулись на звук, и меня острой иглой пронзило осознание, что нельзя терять ни минуты. — Прощай, — я хотел легонько коснуться ее плеча, желая поддержать напоследок, но вспомнил, что у меня грязные ладони, и моя рука повисла в воздухе в сантиметре от росчерков меха ее пелерины. Не тратя больше времени, я вскочил на ноги и, втаптывая грязь своими босыми ступнями, побежал подальше от всего этого безумия.