Глава 2. "Вы любите книги, сэр?"

      Меня поймали.       Конечно, глупо было надеяться, что простого парня, в течение пары десятков минут находившегося в обществе знатной девочки без свидетелей, просто оставят в покое, и уже через час в нашу дверь стучались солдаты. Я понимал, что найти меня для власть имущих не было сложной задачей, но всё же надеялся затеряться в нашем квартале — мало ли подростков тут живет! Но когда дом огласил громкий стук железных перчаток по старой древесине двери, я сразу замер, догадавшись за кем пришли.       — Городская стража с приказом от короля! — послышался хриплый бас снаружи, и мой отец, только-только вставший с соломенного настила, перепуганно посмотрел по сторонам, но встретившись взглядом со мной и, видимо, что-то уловив в моих глазах, бросился с криком:       — Что ты успел натворить, гадёныш? — он схватил меня за шкирку, намереваясь "вытрясти всю дурь", как раньше в детстве, но не смог. Я уже давно не был тем маленьким мальчишкой, к которому он привык: в свои восемнадцать я был на ладонь выше, и у отца попросту не получилось совершить задуманное. Он только потрепал овчинную шкурку на моих плечах и закашлялся.       Я молча вздохнул. Не было никакого смысла что-то объяснять. Эта история с незнакомой девочкой только выведет его из себя, — как же, его сын заговорил с титулованной! — поэтому я нервно потёр шершавой ладонью слабую подростковую щетину на впалых скулах и покорно пошёл отпирать дверь.       Церемониться стражники не стали. Мне тут же заломали руки, уткнули лицом в сложенные поленья и, связав запястья заготовленной верёвкой, толкнули взашей, чтобы шагал быстрее. Я и не сопротивлялся. Живо шлёпал по утренней слякоти, подставляя растрёпанные волосы игривому весеннему ветру, и старался игнорировать крики отца доносящиеся сзади, который то защищал меня, то проклинал, но основным тезисом была мысль: "На ком теперь кузница держаться будет?"       "Надеюсь, батя, я ещё вернусь," — сказал я сам себе, стараясь сохранять самообладание и уповая на то, что эта ситуация как-нибудь разрешится.       Я понимал, что не совершил ничего дурного, что по факту спас девчонку, но как знать? Вдруг она наговорила родным с три короба, и тут уж оправдывайся, не оправдывайся... слова простолюдина не значат ничего. Как и его жизнь. Поэтому я шёл, с показным интересом рассматривая хижинки по сторонам дороги, и бодро обходил сонных людей, с любопытством провожающих меня и мой конвой взглядом.       Спустя час меня привели к высоким каменным стенам, местами поросшим мхом, и мне вдруг невероятно захотелось забраться туда, на самый верх, пройтись по ним, высунуть голову в бойницу и смотреть на всех этих людей, словно на муравьишек, копошащихся здесь внизу. Но это желание исчезло так же быстро, как и появилось: от бесцеремонного толчка в спину я с трудом удержал равновесие и едва не уткнулся носом в ворота замка. Тяжёлые дубовые двери с металлическими шипастыми пластинами, покрывающими почти всю внешнюю сторону, открылись, пропуская нас внутрь, и мне никак не верилось, что кто-то побеспокоил эти монументальные части крепостной стены только ради того, чтобы я оказался с другой стороны.       Здесь мои сопровождающие сменились. Вероятно, мне бы стоило больше беспокоиться о своей судьбе, но вместо этого я с таким упоением стал разглядывать доспехи на груди стражников, что забыл обо всём. Мой взгляд восторженно пожирал каждую линию и чёрточку герба на отполированной стальной кирасе, фигурные наплечники с острыми, словно клювы коршунов, краями, нижний край гамбезона с насыщенно-синим ромбовидным орнаментом, открывающим вид на тёмные поножи с лёгкими росчерками узора по бокам. Все это производило на меня неизгладимое впечатление и уже за одну эту прогулку я вдруг стал благодарен судьбе за встречу с той девчонкой.       Когда же мне развязали руки, и за мной захлопнулась дверь в небольшую комнату в подвале каменного двухэтажного здания, я, немного расстроенный, что больше не могу рассматривать солдат в красивой форме, опустился на низенький деревянный настил. Подо мной хрустнула сухая солома в льняном мешке, и я окинул комнату скучающим взглядом: пара пустых полок и стол на коротких ножках составляли весь интерьер. В нос моментально ударил запах плесени, было сыро и зябко, и я вновь пожалел, что городская стража не вернула мне овечью шкурку, упавшую с моих плеч во время перехода.       Время и тянулось, и летело — я не знал, который час, и мог ориентироваться только по уровню света из небольшого зарешетчатого окошка под потолком. Два раза мне заносила еду какая-то женщина в тёмно-коричневой шерстяной котте с аккуратным накрахмаленным добела фартуком, скрывающим её широкую фигуру, и я пытался узнать у неё хоть что-то о своей судьбе, но она только пожимала плечами.       — Я кухарка, дорогой, — говорила она неожиданно ласковым голосом, пробуждая в моей памяти какие-то полузабытые кляксы воспоминаний из детства.       Она поставила поднос с обедом на шатающийся столик, и мои глаза вспыхивали голодным огнём при виде этого.       — А где я? — вопрос, заданный в надежде выудить хоть какую-то информацию, пока яжадно черпал ложкой ячменную кашу и тут же запивал ее молоком. Женщина по привычке вытерла ладони о передник с кружевами по краю и упёрла руки в пышные бока, с любопытством в водянисто-зелёных радужках наблюдая за мной, словно за редкой зверушкой, и я подумал, что наверняка в молодости эти глаза не раз привлекали внимание мужчин.       — Это казармы, — пояснила она обычным тоном, как будто это было что-то само собой разумеющееся, но, уловив моё непонимание, добавила: — Казармы королевской гвардии в замке, — её взгляд остановился на моем неверящем выражении лица, и она, издав предгрозовой смешок, провалила попытку сдержаться и рассмеялась, заливая нас немолодым, но чистым женским хохотом.       — Ты шутишь! — с расширившимися от удивления глазами бросил я ей, наблюдая, как приступ смеха выбивает чернильный локон волос из-под белоснежной линии чепца служанки, роняя его на плечо, и поняв, что на мгновение забыл о еде, снова принялся потреблять все и сразу.       Но она не шутила. Уже позже, когда меня вывели на улицу и опять потащили куда-то люди в форме, я вертел головой по сторонам, выцепляя всё вокруг: ворота с железными обивками, через которые меня провели, иукреплённые каменные стены, неровной змейкой извивающиеся вдаль, сами казармы, величественно возвышающиеся в окружении других подсобных построек по левую руку, убегающую вперед мощеную дорожку с жёлтыми подстриженными кустами по бокам, зелёное пятно парка вдалеке, и, собственно, сам замок впереди.       И множество людей в восхитительных доспехах…       Я, восемнадцатилетний парень, не видевший в своей жизни ничего кроме кузницы и грязи трущоб, не мог скрыть восторг, охвативший меня от всего этого путешествия, которое казалось мне чем-то нереальным, и поэтому я стойко игнорировал все негативные стороны моего положения.       Меня провели через маленькую дверь на задней стороне замка и узкой дорожкой проложили путь по подсобным помещениям ближе к центру строения. Наконец, слегка потемневшая побелка стен сменилась на украшенные резным орнаментом деревянные панели, доходящие до моего плеча, а под потолком время от времени начали встречаться картины. Когда же меня завели в одну из комнат, я долго непонимающе хлопал глазами и опьянённым эмоциями взглядом водил по гобеленам на стенах и пилястрам вокруг окон с вылепленными из мраморной крошки цветочными узорами по углам ровно до тех пор, пока один из конвоиров не объявил мне о том, что за человек сейчас входит сюда.       Регинальд Крайнстор — второй представитель своей фамилии во главе королевства. Рассказывали, что лет тридцать назад его отец, будучи на тот момент герцогом Тиксдарским, совершил военный переворот против своего двоюродного брата, положив тем самым начало династии Крайнсторов. Но на этом все известные мне заслуги его отца закончились, потому что несколько лет спустя он умер от какой-то болезни. По крайней мере, так поговаривали.       И вот пару десятков лет назад на трон взошёл его сын, Регинальд — человек, чьим именем мама почему-то пугала меня, маленького мальчишку, когда я не хотел засыпать и подолгу ворочался в кровати.       — Вот придёт Регинальд и заберёт тебя, если не уснёшь, — говорила она, и в моём воображении рисовался ужасный старик, тянущийся ко мне своими кривыми кровавыми руками. Естественно, после такой красочной фантазии я спать не мог совсем. И оттого было неожиданнее увидеть перед собой не злобного мстительного монстра в дряхлом человечьем обличии, а живого, наверняка чем-то даже привлекательного мужчину с длинными седеющими волосами и широким шрамом, который, огибая левую бровь, рассекал щёку и скрывался где-то в густой королевской бороде.       На меня, ошарашенного парня из низин, жадно пожирающего глазами образ человека перед собой, свалился шквал спутанной информации: я спас саму принцессу, король мне благодарен и предлагает награду — много-много-много-мать-его денег. Я стоял растерянный, не понимая как себя вести, куда смотреть, что делать и что говорить. Деньги? К черту деньги, что мне делать с таким количеством? Меня не казнили невесть за что — и ладно, а уж прогулку по замку я буду лелеять в своем сердце до конца моих дней. Чего только одни гвардейцы стоят!       — Мне не нужны деньги, — услышал я свой вырвавшийся немного ошарашенный всем происходящим голос и внезапно поднял голову на короля, встретившись с его насмешливыми глазами из под черных как уголь бровей, — "А дочка, видимо, в мать", — и не выдержав тяжести его взгляда, тут же посмотрел в сторону. Мне было неуютно. Я чувствовал, как внутри грудной клетки громыхало мое сердце, оглушая пульсом в ушах, и, упершись глазами в загнутые кверху длинные носы кожаных пулен на скрещенных королевских стопах, я мечтал только об одном: чтобы эта неловкая "аудиенция" поскорее закончилась.       Повисло затяжное молчание. Король с внезапно проснувшимся интересом стал исподлобья рассматривать меня, словно пытаясь найти в моем образе признаки невероятного богатства, чтобы объяснить себе причину моего отказа. Но, проскользив взглядом по моим растрёпанным волосам, старой рубахе с пятнами масла, коротким штанам, неуверенно открывающим вид на волосатые икры и босые ноги, очевидно, так и не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться.       — Ты не можешь отказаться, — легонько толкнув меня в спину, прошептал один из моих конвоиров, и я бросил на него мимолетный недоуменный взгляд, не понимая, что он имеет в виду. Однако король, видимо, нашел мое упрямство забавным и слегка приподнял бровь, вновь заинтересованно рассматривая витиеватую резьбу подлокотника стула, покрытую тонким слоем масляно-янтарного лака.       — А что ты хочешь? — после небольшой паузы спросил он, пока его немолодая рука, почти до половины ладони прикрытая вуалевым манжетом, туманной дымкой выглядывающим из-под бархатного рукава, монотонно повторяла узоры и завитки орнамента, подушечками пальцев вычерчивая линии на древесине.       — В гвардию... — вырвалась у меня необдуманная фраза, и мои глаза тут же расширились от осознания, что и кому я только что сказал. Мне вдруг в моей тонкой льняной рубахе стало невыносимо жарко от полыхающего пламени камина, и я отчетливо услышал, как нервно переступил с ноги на ногу гвардеец позади меня, оказавшийся невольным свидетелем нашего разговора.       Король выдал несколько коротких смешков, похожих на покашливание, и морщинки в уголках его глаз прорезались чуть глубже, реагируя на снисходительную улыбку. Повисшее молчание растекалось потом по моей спине, ком в горле перерезал доступ к воздуху, нервными спазмами окутывая тело. Я слышал глухой барабан моего пульса в ушах, пока король — сам, чёрт возьми, король! — словно наслаждаясь производимым эффектом, постукивал пальцами по деревянному лакированному подлокотнику стула, размышляя.       — Кайрон, у вас, кажется, есть места, — лениво протянул он, отчего я завертел головой, не понимая к кому он обращается, но тут же услышал грохочущий голос над своим ухом.       — У капрала Галдрика пятеро ребят, Ваше Величество.       — Отлично, — хлопнул король ладонью по подлокотнику, оглашая комнату резким звуком ударакольца на указательном пальце, и, вставая, свысока посмотрел на меня. — Добро пожаловать в гвардию, парень.

***

      Прошли годы.       Это была не совсем та работа, которую я представлял себе в детстве. Мне не приходилось кого-то “спасать от полчищ врагов”, я не должен был “защищать королевскую семью”, ценой своей жизни выбирая долг и обязанность. Не было ни одного повода для “храбрых поступков”, которыми приукрашались фантазии о рыцарстве в моей мальчишеской голове. В жизнибыла рутина.       Основной обязанностью рядового гвардейца было простое дежурство в каком-то месте: внутренние переходы замка, входы-выходы, крепостная стена, парки, и даже подсобные помещения и хозяйственные постройки — всему этому требовался глаз, а потому временами мне казалось, что нас, военных, здесь больше, чем слуг, хотя я и не мог сказать это наверняка. Выставлять меня в дозор стали сразу по принятию на службу, и хотя никто не ожидал, что я тотчас же смогу защитить замок от вторжения врага, самого факта моего присутствия в каком-то месте лейтенанту Кайрону было достаточно. Ещё в кузнице я привык проводить много времени на ногах, но здесь было важное отличие: когда лупишь молотком по куску железа, время пролетает незаметно, а когда стоишь на одном месте занятый только тем, что смотришь, как тройка муравьёв медленно затаскивает в своё муравьиное логово сдохшего жука, то уже на третий час хочется накинуть верёвку на шею.       Но были в моём новом назначении и положительные стороны. Полное гвардейское обмундирование, то самое, которое намертво приковало мой взгляд в первый день, когда я только попал сюда, теперь было частью и моего снаряжения, и поначалу я несколько раз ранним утром бегал к фонтанам, чтобы рассмотреть каждую мелочь: от завитков на поножах до плечевых ремешков кирасы в своем прыгающем на поверхности воды отражении. И хотя за годы службы мой пыл к нашим форменным доспехам поубавился, мне до сих пор было приятно осознавать, что на моих плечах не потертая от времени старая рубаха, да накинутая сверху для тепла туника, а несколько слоев ткани, амортизирующей стальной доспех с выгравированным гербом.       Правда, немалым моим огорчением было отсутствие лошади среди выделенного мне реквизита. Да, в гвардии была пара конных отрядов, несущих патруль вдоль крепостной стены и временами кучкующихся у одних из трёх ворот замка, но меня, случайно залетевшего в гвардию парня, приписали в самый обычный пеший корпус. Мне оставалось только с завистью поглядывать на величественных всадников, когда временами наши дороги пересекались, да раз в месяц бегать на конюшню, чтобы просить знакомого конюха потрепать гриву одного из животных.       Её звали Луна. Сильная боевая лошадь. Кривые извилины серых дорожек прорезали все её тело, оставляя белые непохожие один на другой островки коротенькой шёрстки, и я наслаждался каждым миллиметром появлявшегося из-под моей ладони орнамента, когда после длинного рабочего дня радовался этим недолгим минутам наших встреч. Иногда я вспоминал кузницу и детство, запуская в её жесткую гриву ладонь, и когда серые нити проскальзывали сквозь мои пальцы, я верил, что когда-нибудь эта кобыла будет моей.       Я снова вспомнил о ней, вместе с группой других солдат проходя через служебные западные ворота, где была пара конных гвардейцев, когда мы ранним утром выходили на тренировку. Смотря на всадников, стороживших вход, я думал о том, что непременно когда-нибудь добьюсь того, чтобы меня перевели в конный отряд. И хотя я понятия не имел как, но искренне верил, что такое возможно даже в моем случае, и тогда я получу в свое распоряжение лошадь, и, возможно, это будет Луна.       Легкий выдох покинул мою грудь, когда за нами закрылись ворота, и мы бесформенной толпой потянулись к тренировочной площадке, находившейся в часе ходьбы от территории замка.       Я любил наши тренировки. Пусть и отдаленно, но это было похоже на сражение, какое-никакое, но сражение на мечах, и мне безумно нравились те моменты, когда уже под вечер, после длительного и достаточно однообразного обучения техникам боя, нас все же ставили в пары один на один или иногда даже отрядом на отряд, на радость парням, и я с приятным довольством ощущал стекающий по вискам пот, замахиваясь на противника тренировочным тупым федершвертом.       Я выкладывался на полную и учился быстро. Эта гвардия была моей единственной возможностью добиться чего-то в жизни, и я не желал упускать свой шанс. Поэтому даже сейчас, после девяти часов тренировок, я с рыком усталого животного, гаснущего в общем шуме криков и лязга оружия, бросился на противника. Взмах его федершверта, целящийся в мою шею, я парирую. Удар ответной волной расходится по моим мышцам. Я стискиваю зубы.Скинутый меч, и ответная атака не заставляет себя ждать. Пытаюсь быть быстрее, но он успевает, и тупое узкое лезвие моего меча соскальзывает с его оружия, не достигнув цели.       Мы оба уставшие после долгой изнурительной тренировки, но азарт и тщеславие ведут вперёд, заставляя поднимать тяжёлый кусок металла и вновь обрушивать его на врага. Очередная попытка задеть мою шею — я уклоняюсь, мгновенно замахиваясь сверху по изгибу его правой руки, когда та продолжает свой ход по инерции. Звон железа по налокотнику эхом звенит в ушах, пока отдача от удара расходится болезненной волной по мышцам, и единственное, что дает наслаждение в этот момент, — это осознание, что в реальном бою с настоящим оружием мой противник лишился бы конечности.       Он зло рычит от боли — этот синяк останется с ним надолго — и снова нападает, делая шаг вперёд, надеясь взять меня напором. Я отступаю, не тратя силы, пока конец его федершверта раз за разом посвистывает в сантиметре над верхним краем моего доспеха. Он выдыхается, и в очередную атаку, когда меч пролетает мимо меня, я подаюсь вперед, выбрасывая руку и упираяськонцом своего меча в мягкую ткань гамбезона сразу над верхней линией кирасы противника. Он скалится. Запыхавшись и пытаясь отдышаться, пронзает меня взглядом. Зло скидывает мой федершверт рукой и, проходя мимо, врезается плечом в меня.       — Ты поплатишься, ублюдок, — полушёпотом бросает он, возвращаясь к скамьям. Я через плечо наблюдаю, как летит его шлем в общую телегу, но промахнувшись, падает на землю и укатывается под скамьи. Я хмыкаю и тоже снимаю шлем, чтобы устало зарыть ладонь в чёрную подстриженную шевелюру и вытереть пот, стекающий на лицо.       Я знал, что это была не пустая угроза. Я был выскочкой, залётной птицей, случайным попаданцем, моё место было в грязи нижнего города, а не у стен основной королевской резиденции. Так считали многие из моих однополчан. Признаться, так считал и я сам. Я столько раз ненавидел себя за эту глупую мальчишескую выходку, за то, что осмелился попроситься в элитные войска, за надежду и мечты, которыми я обрисовывал и приукрашивал реальность, именно в те моменты, когда лежал избитый сослуживцами в грязи и в собственной крови за углом у чёрного входа казарм. Их всегда было больше, и как бы я ни вгрызался в чужую волосатую руку, как бы ни бил в живот какому-то парнишке и не пытался выискать глазами подходящей величины камень, чтобы иметь хотя бы призрачную надежду на победу, это всегда заканчивалось одинаково. Грязь, кровь, боль и ненависть, расплывающиеся по всему моему телу. Мою месть этим ребятам останавливал только страх быть тут же отчисленным из войск, именно потому, что подобные их мероприятия прикрывало начальство.       Сразу после аудиенции короля лейтенант Кайрон долго посмеивался, когда привел меня в маленькую общую комнату, и там же поспорил со вторым гвардейцем на выпивку, что я не продержусь и месяца... А когда указанный срок истёк, то ко мне пришли передать от него “привет” ребята из соседнего отряда. Мы уже успели к тому моменту познакомиться, поэтому карательное мероприятие не произвело на меня большого впечатления.       Все это привело лишь к тому, что я ходил на тренировки с большей злобой, пытаясь выложиться целиком и полностью, и хотя за всё это время я не мог сказать, что стал лучшим солдатом, но я достиг значительных результатов за последние годы.       Возвращаясь мыслями в реальность, я прокручиваю федершверт в руке, с протяжным свистом рассекая воздух, и, подхватив шлем подмышку, бросаю легкую ухмылку в спину проигравшему, довольный своей очередной маленькой победой. Свободной левой рукой пытаюсь расстегнуть выглядывающую над доспехом верхнюю пуговицу набитого шерстью и конским волосом гамбезона, чтобы дать прохладному вечернему воздуху хоть небольшой доступ к шее, но больной разбитый палец срывается вновь и вновь, и я плюнув, плетусь к скамье своего отряда.       — Справа было неплохо, — прищурившись на один глаз похвалил меня Галдрик, капрал отряда, куда меня назначили, и я внезапно, после стольких лет службы вдруг подумал, что, вероятно, глаз травмирован. Он встал со скамьи, чтобы похлопать меня по плечу. — И всё-таки ты сильно открываешься, рискуешь. Если тебе не повезёт, то здесь ты получишь синяк, но в реальном бою это может привести к твоей смерти, — он был приверженцем размеренного и просчитанного боя и при любом возможном случае старался привлечь каждого в свою "веру". Капрал хотел для нас лучшего и всегда комментировал тренировки любого из своих подчиненных, и я не был исключением.       В отличие от многих, Галдрик с самого моего принятия на службу отнёсся ко мне по-человечески, да и ребята с нашего отряда спокойно игнорировали моё присутствие. Уже после я узнал, что это был прямой приказ капрала, а когда через пару лет я спросил у него о причине, он только пожал плечами:       — Мне плевать, как ты попал в гвардию, — говорил он, слегка шепелявя и этим непроизвольно привлекая моё внимание к его рту, надежно спрятанному под густыми усами. При отсутствии бороды эти усы казались мне излишне выпячивающимися и сосредотачивающими на себе слишком много внимания, но сам он определенно гордился ими и считал, что это одна из самых привлекательных деталей его внешности. — Я тоже поначалу считал, что ты не имеешь права находиться здесь. Но потом… — он на секунду замолчал, вынимая изо рта старую местами потемневшую от потрескавшегося лака трубку с травами и выдыхая на меня облако белого дыма, — потом я увидел, как ты стараешься. Мне этого было достаточно, — он слегка улыбнулся, прищурившись на левый глаз, и добавил: — Да и дисциплина. Что бы я с вами делал, если б вы дрались в моем отряде ежедневно...       Галдрик был хорошим начальником. Пожалуй, я не мог бы мечтать о лучшем. Он требовал от нас только то, что должен был требовать, и хотя за опоздания или не начищенные доспехи вполне мог урезать жалованье, добавить часы работы сверх нормы или на неделю отправить в заключение в подвалы казарм, но ни разу не доходил до телесных наказаний и всегда спокойно встречал провинившегося своей кривоватой, словно слегка насмешливой улыбкой в общей спальне.       Он никогда не лез в личную жизнь своих подчиненных и уж точно не был нам другом. Никому бы и в голову бы не пришло раскрывать перед ним свою душу, выкладывая что-то из личного, но при этом сам капрал очень любил рассказывать байки из своей долгой службы в гвардии, когда сидел каким-нибудь дождливым вечером в душной комнате прямо на полу между лежанок и, посасывая кончик догоревшей трубки, прищурившись на один глаз, высматривал свои карты в обветренных, покрытых шрамами, мозолистых руках. Капрал был безумным поклонником карточных игр, и не проходило и дня, чтобы он, подсев к кому-нибудь, не тасовал колоду. Я никогда не играл, предпочитая с интересом слушать его истории, а не тратить время с какими-то непонятными бумажными обрезками, и часто жалел, что мой отец никогда не вызывал во мне такой же интерес.       — Марик, — вырывая из воспоминаний, тихим голосом позвал меня Галдрик, пока я, сложив меч и шлем на скамью, вылезал из скорлупы кирасы и рассматривал свое усталое отражение в стальном отполированном боку доспеха. Последние несколько лет прорезали глубокую морщину среди моих прямых раскидистых бровей и наградили впалые скулы жёсткой щетиной, огибающей тонкие потрескавшиеся губы. Залысины по бокам в неравной борьбе отвоевали лишний сантиметр у линии роста волос, а взгляд налился тяжестью. Я устало размял шею и бросил взгляд на других толпящихся здесь гвардейцев, потихоньку стягивающихся к скамьям после длительной изнурительной тренировки, но после повернулся к капралу. Галдрик был почти на голову ниже меня, отчего мой взгляд проскользил вниз по двум глубоким морщинам смуглой переносицы, задерживаясь на светлых радужках карих глаз. — Я давно подумывал сказать, — он вынул кончик трубки изо рта и выпустил клуб белого дыма перед собой, наполняя летний безветренный вечер ароматом неизвестных мне трав. — Если вдруг на тебя поступит жалоба: заденешь кого-то случайно, или твой доспех упадет на чью-то ногу, — поднятые плечи, мол, кто его знает по какому поводу, — ну, знаешь, всякое бывает, — он взмахнул трубкой в воздухе, заставляя меня проводить её взглядом, а сам смотрел мимо меня, как будто и не со мной вёл беседу. — Я поговорю с Кайроном. Мне кажется, он поймёт и проникнется твоей ситуацией, — с этими словами одна половина его усов взлетела в мимолетной улыбке, вновь привлекая к себе внимание. Он снова потрепал мое плечо отеческой хваткой и, откашлявшись, отошел, громким слегка шепелявым басом бросая короткие комментарии относительно ведения боя другим членам нашего отряда.       Я же стоял как вкопанный.       Это было разрешение. Это было обещание прикрытия. Я не знал, какие связи у него есть или появились за последние пару лет, и как он собирался отмазывать меня перед Кайроном, если я разобью кому-то рожу, но он прямым текстом позволял мне это сделать, а я достаточно доверял ему, чтобы всерьёз рассмотреть эту возможность. Лёгкая ухмылка, появившаяся на моём лице, предала меня, когда я бросил благодарный взгляд на Галдрика. Кивок моей головы и ответный прищур над несимметричной улыбкой — спасибо и пожалуйста, и я возвращаюсь в замок в исключительно приподнятом настроении.       Тогда мне казалось, что ничто не сможет испортить мою радость ещё в течение пары месяцев, однако уже на следующий день я ненавидел всех и вся, стоя на посту под этим чёртовым солнцем и по тени парковых кустов прикидывая, сколько ещё мне осталось тут торчать. Пели птицы, сладко пахло летними цветами, и мне бы, вероятно, стоило любоваться природой и красотой парка, но я не мог. Под палящими солнечными лучами мои стальные доспехи нагревались до температуры каления, испекаяменя внутри. Даже я, с детства привыкший к жару плавильни, в тот момент проклинал всех на свете, начиная с короля и заканчивая человеком, придумавшим сталь, и уже сто раз готов был бросить всё, раздеться прямо здесь до рубахи и подштанников и уйти к чёрту из этого замка босиком, щеголяя голыми пятками. Но шли минуты, часы, ленивое солнце перевалило за зенит, а я все стоял, истекая потом и мечтая о тоненькой подстилке на холодном каменном полу в казармах.       Когда стоишь на посту, вариться в собственных мыслях — самая большая мука. Оттого первое, что начинаешь делать, заходя на смену — это искать любую возможность подумать о чем-то внешнем. Любая птичка, расклёвывающая упавшее семя, любая надломившаяся ветка дерева, держащаяся на последнем издыхании, приковывает твой взгляд, — лишь бы только думать о ней, а не о своей чёртовой жизни. Но когда на лужайку между прямоугольниками кустов выбегает девочка, то это воспринимается как подарок судьбы.       Естественно, я смотрел на неё и, естественно, узнал. Она подросла. Из маленького перепуганного ребёнка превратилась во взрослого ребёнка, с глубоким осмысленным взглядом обжигающих карих глаз из-под тёмных ресниц. Её коротенькие кудрявые волосы разрослись в длинные локоны до поясницы, и теперь, когда она вертела головой, весь этот каскад пружинками прыгал со спины на плечи и грудь и обратно. Её волосы были невероятно красивым зрелищем, привлекающим мой взгляд при каждом повороте её головы и гипнотизирующим меня ещё несколько минут после. В этот раз, повзрослев, она держала спину особенно прямо, что не могло не броситься в глаза тем более теперь, когда на ней было тонкое летнее платье, обвязанное шёлковым плетёным шнуром чуть ниже ещё только начинающей обозначаться груди, и я вынужден был согласиться, что это придавало ей грации и величественности даже в столь юном возрасте.       Девочка же не обращала на меня никакого внимания, что было нормой здесь: нас солдат — на каждом углу по десятку. Она расстелила на траве большое голубое покрывало с белыми цветами и высыпала на него игрушки из корзины, при каждом движении рук беспокоя широкие декоративные ленты, отходящие от бретелек и служащие имитацией отсутствующих рукавов. Они взлетали в воздух вместе с тонкими девичьими руками и тут же опадали на место под своей тяжестью. Я внимательно рассматривал армию куколок и деревянных животных, пока она расставляла их в круг, стараясь отогнать от себя сравнительную мысль об игрушках её детства и об "игрушках" моего. Девчонка их переставляла, играла с ними, а после, заскучав, начала готовить импровизированную “еду” из травы и камушков, которые собрала здесь же на поляне, напевая какую-то колыбельную мелодию себе под нос, и этим скоротала ещё час моей службы, пробуждая в моей памяти атмосферные воспоминания из глубокого детства, уютной темноты и мягкого голоса моей матери.       Мне хотелось бы спросить её, почему она одна. Это казалось странным: её всегда окружали фрейлины — девочки её возраста — и миссис Катрин, которой чудом удалось остаться на своем посту няньки после того случая с лошадью. Поговаривают, что принцесса очень заступалась за женщину, взяв всю вину на себя, и только это и спасло её от казни.       Внезапно, героиня моих мыслей достала книгу и следующие пару десятков минут провела, водя пальчиком по бумаге и иногда перелистывая страницы, но мне отчего-то показалось, что это было скорее показное действие, чем действительно увлекающий её процесс. И все же я наблюдал за ней вплоть до того момента, когда она громко захлопнула томик и осмотрелась по сторонам. Сунув его подмышку, она вскочила с места и, заложив руки за спину, сделала пару кругов по лужайке, заглядывая за кусты-ограды, словно ища кого-то, и обходя их по периметру, но после радостно подпрыгнула, и подбежала ко мне.       — Вы любите книги, сэр? — выбивающий из колеи вопрос, из-за которого я не смог сдержать свои брови на прежнем месте, и вновь это непривычное обращение, хотя должен признаться, теперь оно было более уместным, чем в прошлый раз. Я переступил с ноги на ногу, выигрывая время, и оперся обеими руками в кожаных обшитых сталью перчатках на эфес меча. Я знал, что не должен общаться с ней, что это не приведет ни к чему хорошему, да и понятия не имел, что ответить на этот вопрос — "Книги? Бред какой-то..." — и поэтому просто молчал. — Когда-нибудь, когда я вырасту и смогу заниматься чем захочу, — своими детскими пальчиками убирая чёлку с глаз, невозмутимо продолжила она, проведя взглядом по верхушкам подстриженных кустов и рассыпая локоны по шёлку платья на спине. Лёгкая усмешка появилась на моих губах. "А сейчас вас сильно к чему-то принуждают, Ваше Высочество?" — мысленно съехидничал я, цепляясь взглядом за цветные стеклянные бусины детского браслета на её руке, — …я стану типографом, — закончила девчонка, и я не сдержался, услышав незнакомое слово:       — Кем?       — Ти-по-гра-фом, — чуть ли не закатив глаза, и словно решив, что проблема была именно в том, что я просто не расслышал это слово, она отчеканила буквы, подкрепляя свой голос монотонными движениями поднятого указательного пальца. Девчонка придерживала книгу подмышкой другой рукой и не сводила глаз с моей щеки, где уже несколько лет красовался бледный широкий лист шрама, появившегося на лице после очередной моей драки с сослуживцами.       — Типограф — это человек, который печатает книги, — видимо, возомнив себя учителем и немного вызывающе-надменно вздернув тонкие брови, моя юная собеседница прочитала мне заглавную мысль нашего урока и, гордясь собой, подняла подбородок, делая меня невольным зрительным пленником маленькой точечки родинки над уголком её губ. Приоткрыв рот, я запоздало хмыкнул в сторону и отвел взгляд, чтобы снова вернуться к ней через мгновение.       — Печатает? В смысле, пишет? — безуспешно пытаюсь понять её, уже наплевав на возможные последствия этого диалога: ну, заставят меня отработать с десяток дополнительных часов — не сломаюсь.       Девчонка махнула рукой, уперев её в бок, и, сердито сжав ротик в тонкую линию, — видимо, подсмотренная у кого-то мимика, — вздохнула, раздражаясь на мою несообразительность.       — Вы совсем отстали от жизни! — заявила она, обречённо покачав головой, очевидным образом ставя крест на всём моём будущем, чем заставила подрагивать уголки моих губ в стремлении сдержать мимолетную улыбку. — Писать — это прошлый век! Сейчас уже во всех приличных городах есть типографии!       Я недоверчиво выпустил воздух из легких. Вся эта история с книгами казалась мне попыткой высшего общества спастись от лени: им нечем руки занять, вот и придумывают всякое. Девочка уловила мое презрение и, сощурив глаза и гордо вскинув носик, громко хмыкнула, развернулась и пошла обратно к расстеленному коврику с игрушками, что-то пробубнив про "образование" и "недалекость". После чего, видимо, решив, что ей была нанесена достаточно сильная обида, и не желая больше находиться в обществе такого увальня, как я, собрала игрушки в корзину и ушла, оставив меня стоять в полном одиночестве.       Я не знаю, почему она решила завести этот диалог именно со мной. Я не знаю, узнала ли она меня, или я был случайным собеседником, а может, она во всех гвардейцах видит людей, а не предмет интерьера, и часто с такой же лёгкостью общается с ними — я понятия не имел. Но почему-то эта встреча так же запала мне в душу, как и первая, поразив меня скорее своей несуразностью и нереалистичностью. Сказать кому, что сама принцесса решила обсудить со мной книги — засмеют! Но время шло, я с усталостью и тёплыми воспоминаниями о недавнем рассматривал примятую траву там, где она играла с игрушками, на землю упал очередной лист сплатана, вероятно, нанося сокрушительный удар по количеству упавших листьев в соревновании между двух деревьев, который я устраивал, надеясь скоротать время моей службы, но я лишь отрешённо посмотрел на него, сбившись со счета, и пытаясь понять, почему мои мысли вдруг стали занимать какие-то книги.