Глава 84. "Бархатная комната"

***

Холод. Пронизывающий, колючий и совершенно незнакомый, он разительно отличался от привычной удушливой сырости камеры на средних ярусах Крепости Меропид. Он пробирал до самых костей, заставляя сознание болезненно балансировать на грани сна и яви, пока Клементина наконец не нашла в себе силы медленно открыть глаза. Когда ей это удалось, первое, что она осознала сквозь невыносимый гул в голове, – она больше не сидела на своей аккуратно застеленной жёсткой кровати. Тело ломило, а под ладонями вместо грубого, истёртого камня тюрьмы ощущался абсолютно гладкий, глянцевый пол. Женщина с трудом приподнялась, и её мутный взгляд тут же зацепился за собственные руки. Привычная, заношенная до дыр рубашка исчезла. Вместо неё тело облегала странная, грубая роба в широкую чёрно-белую полоску. В попытках понять, как она здесь очутилась, память начала возвращаться болезненными, рваными урывками. Сначала всплыл образ Филиппа – юноши, неожиданно ворвавшегося в её уединение, который так внимательно, не перебивая, выслушал её исповедь и рассказал правду… Она вспомнила тот переломный, заставивший сердце замереть момент, когда он стянул рукав и показал изящные механические часы, созданные Аленом Гильотеном – ту самую бесценную реликвию, которой так дорожила её подруга Сандроне. Вспомнила, как, переступив через парализующий страх, согласилась рискнуть и довериться ему, обретя слабую, но такую отчаянно желанную надежду. Но вместо спасения каменный пол под ногами тогда просто исчез. Растворился, как дешёвая иллюзия, бросив её в бесконечную, глухую тьму, где не было ни звуков, ни времени. Из воспоминаний о пугающей пустоте её вырвал металлический звон цепей, потянувшихся от её собственных лодыжек при малейшем движении. Клементина вздрогнула, подняла взгляд и замерла, поражённая открывшейся картиной. Где-то на самой границе слуха едва уловимо играла тягучая, меланхоличная оперная ария без слов, наполняя собой пространство, в котором она оказалась. Это тоже была камера, но совершенно иная – место, бросающее вызов самой реальности. Вместо обшарпанных, покрытых плесенью каменных стен её окружало сюрреалистичное, замкнутое пространство, сплошь обитое глубоким, благородным синим бархатом. И лишь возвышающаяся прямо перед ней массивная решётка из холодного чёрного металла служила непреодолимой, давящей преградой. — Эй, заключённая! Хватит прохлаждаться на полу! — раздался резкий, требовательный детский голос, эхом отскочивший от синих стен. По ту сторону решётки стояли две миниатюрные фигуры. Это были совсем юные девочки, одетые в строгую, идеально подогнанную по их росту униформу жандармов Фонтейна: синие двубортные кители с золотыми пуговицами, фуражки с кокардами, надвинутые на самые брови, и тёмные юбки. Но пугало совершенно не это. Их лица, обрамлённые белоснежными волосами, и пронзительные, ярко-голубые глаза, в которых не было ни капли детской наивности, казались пугающе знакомыми. Они выглядели как точные, уменьшенные копии самого Гидро Архонта, только с искажённым, авторитарным выражением лиц. — Какая нерасторопность! — презрительно фыркнула вторая надзирательница, лениво, но угрожающе покручивая в руках полицейскую дубинку. — Вставай немедленно, когда находишься в присутствии нашего Мастера! — Прояви хоть каплю уважения к оказанной тебе чести, преступный элемент! Превозмогая тупую ломоту в спине, где под каторжной робой всё ещё скрывался уродливый узор из шрамов, Клементина медленно, опираясь о стену, поднялась на ноги. Звеня цепями, она приблизилась к толстым прутьям решётки и посмотрела в центр залитого мягким, неестественным светом зала. Там, за изящным, полированным столом из красного дерева, сидела она. Гидро Архонт. Её облик был безупречен и ярок. Элегантный синий фрак идеального кроя, белоснежный шейный платок и роскошный цилиндр, небрежно, с вызовом сдвинутый набок. Её ослепительные, проницательные голубые глаза смотрели прямо на Клементину из-под полей шляпы. На губах Архонта играла снисходительная, абсолютно уверенная улыбка существа, которое безраздельно властвует в этом карманном измерении и держит в руках абсолютно все козыри. — Добро пожаловать в Бархатную комнату, Клементина, — мелодичным голосом произнесла Фурина, слегка разведя руки в приветственном жесте. — Кажется, твоя реабилитация обещает быть весьма интригующей. Нам о многом предстоит поговорить, пока мы определяем твою истинную судьбу. Женщина бросила настороженный, загнанный взгляд на маленьких надзирательниц, которые поудобнее перехватили дубинки, всем своим видом выражая готовность пустить их в ход, и сделала ещё один неуверенный шаг к решётке. — Что это за место? — хрипло спросила Клементина, до побеления костяшек сжимая холодное железо. — И при чём здесь вы? — О, давай опустим лишние расшаркивания и пустые вопросы, — Фурина вальяжно взмахнула рукой, затянутой в белую перчатку, словно отгоняя муху. — Я здесь по одной простой причине. Я стала невольной, но крайне заинтересованной свидетельницей твоего недавнего разговора с нашим общим знакомым, Филиппом. Сердце Клементины предательски дрогнуло, пропустив болезненный удар. — Я слышала всё, — продолжила Фурина, и её голос на мгновение утратил свою наигранную, игривую лёгкость, став пронзительным, резким и холодным. — Твой затяжной конфликт с Дотторе из-за отказов отдавать сирот на опыты. Жуткие эксперименты в его проклятых лабораториях, где тебя, словно подопытную крысу, превратили в инкубатор для фальшивки. И, конечно же, твой унизительный договор с Доктором ради призрачной безопасности маленькой Клерви. Это поистине ужасающая история, — снисходительная улыбка на её губах стала острее. — Трагедия, достойная самых бурных оваций и моря слёз в Оперном театре Эпиклез. Но, видишь ли, в чём дело... Как преданный и искушенный ценитель драматургии, я всегда спинным мозгом чувствую, когда актёр на сцене начинает откровенно фальшивить. Или, скажем так, намеренно не дочитывает свой монолог до конца. Клементина побледнела. Она попыталась отвести взгляд, но одна из маленьких надзирательниц тут же с силой ударила дубинкой по металлическим прутьям прямо перед её лицом, с оглушительным лязгом высекая рой искр. — Смотри на Мастера, когда она снисходит до разговора с тобой, заключённая! — рявкнула мини-копия Архонта, свирепо сверкнув голубыми глазами. — В твоей безупречной, пробивающей на слезу истории зияют зияющие сюжетные дыры, Клементина, — продолжила Фурина, даже глазом не моргнув на резкость своей прислужницы. — Ты рассказала Филиппу много правды, что весьма похвально для первой встречи, но в этой правде было слишком много удобных недомолвок. Ты утаила нечто важное. Нечто такое, что в корне меняет суть всей картины. Фурина наклонилась чуть вперёд, переплетя пальцы в перчатках. Её сияющие глаза, казалось, просвечивали бывшую Предвестницу насквозь, вытаскивая наружу все её страхи. — И сейчас, в этой комнате, находящейся между сном и явью, где нет ни Филиппа, ни Дотторе, ни глухих стен Меропида, я хочу услышать полную версию. То, что ты так старательно и трусливо скрыла под маской мученицы. Клементина тяжело сглотнула пересохшим горлом. Её пальцы вцепились в металл так сильно, что, казалось, на нем останутся вмятины. — А если я откажусь? — тихо, с отчаянным, загнанным вызовом спросила она. Снисходительная улыбка Фурины мгновенно растаяла, уступив место ледяному, безжалостному спокойствию судьи, выносящего приговор. — Твоё полное право, — просто ответила богиня, слегка пожав плечами. — Можешь молчать. Можешь лелеять свои секреты и дальше, обнимая их в темноте. Но в таком случае... твоя реабилитация будет официально признана провальной. Эта камера станет твоим финальным, вечным домом. Тяжёлые чёрные двери никогда не откроются. Ты останешься в этой синей тьме до скончания времён, наедине с этой музыкой, без малейшего шанса на свободу. У тебя не будет шанса отомстить врагу. И самое главное... Фурина сделала выверенную, убийственную паузу, позволив словам тяжёлым грузом повиснуть в звенящей тишине зала. — ...ты больше никогда не увидишь свою дочь. Ни единого шанса для Клерви вновь обнять настоящую мать. Выбор исключительно за тобой, заключённая. Твоя жалкая тайна – или твоя семья. Клементина опустила голову, чувствуя, как стены бархатной тюрьмы начинают давить на неё с неумолимой силой. Навязанная ей игра началась заново, и на этот раз ставки были высоки как никогда. Тишина в Бархатной комнате казалась густой и осязаемой. Пространство дышало особенным покоем: мягкий, неестественно ровный свет лился ниоткуда, выхватывая из полумрака глубокий, благородный синий бархат стен. Воздух здесь был начисто лишён запаха сырости Меропида, он пах дождём, пылью старых книг и чем-то неуловимо-тревожным. Клементина стояла у массивной решетки, чувствуя, как холодный металл медленно вытягивает остатки тепла из её дрожащих пальцев. Под тонкой, издевательски-полосатой робой всё ещё фантомно пульсировали уродливые шрамы, но сейчас, в этом странном месте, она отбросила маску надломленной, сломавшейся жертвы. Плечи женщины медленно расправились, а взгляд обрёл ту самую остроту, с которой когда-то смотрела на мир Мать Дома Очага. Блефовать перед этим сверхъестественным существом, вальяжно восседающим за столом, было бессмысленно. — Вы правы, госпожа Фурина, — голос Клементины зазвучал твёрже. — Я сказала мальчику далеко не всё. Моё физическое состояние… оно не настолько плачевно, как может показаться на первый, неискушенный взгляд. Да, приступы накатывают, тело порой сводит мучительной судорогой, напоминающей о холоде лабораторий Дотторе, но за эти годы в темноте я научилась подавлять их. Я досконально изучила свои слабости. И я не собиралась тихо гнить на своей койке, ожидая милости, подачки или смерти. Я готовила побег, попутно восстанавливая своё здоровье. Шаг за шагом, вслепую, годами просчитывая маршруты жандармов, слепые зоны меков и слабости систем охраны. Филипп стал лишь… неожиданной, но невероятно удачной переменной в моём холодном расчёте. Фурина слегка склонила голову набок. Она сидела в самом центре зала, словно режиссер, с интересом наблюдающий за кульминацией генеральной репетиции. Цилиндр на её голове чуть качнулся, а на губах заиграла довольная, снисходительная улыбка. — Уже лучше, — мурлыкнула Архонт, опираясь подбородком на сплетенные в замке пальцы. — Значительно лучше. Но это лишь красивый фасад твоей пьесы, не так ли? Настоящая драма, самый сок истории, всегда скрыта в мотивах. Продолжай, Клементина. Я жду самую тёмную часть твоей исповеди. Не разочаруй меня. Женщина сглотнула. Пальцы до хруста суставов сжали чёрные прутья. Признаваться в этом было тяжелее всего, ведь озвучить это вслух означало признать собственное чудовищное, непростительное малодушие. — Мой конфликт с Доктором начался далеко не сразу, — тихо, почти шёпотом произнесла она, глядя на безупречно чистый, блестящий пол камеры. — Первое время… я добровольно сотрудничала с ним. Я сама отдавала ему сирот. Сначала единицы, отбракованных, тех, кто не справлялся с программой тренировок, затем – целые приюты и региональные объекты переходили под его личный контроль и стирались из документов… Я отчаянно убеждала себя, что это послужит величию Снежной. Я слепо верила его сладким речам о том, что из них воспитают неуязвимых агентов, абсолютную элиту Фатуи, способную перевернуть и подчинить этот мир. Клементина подняла глаза, полные вины и бессилия. — Я не знала, во что он их превращает за закрытыми дверями… Но однажды до меня дошли зашифрованные архивы из его секретных секторов. Я увидела отчёты. Я увидела, что он не тренировал их – он буквально разбирал их на части. Опустошал их сознание, варварски заменяя волю механическими стимуляторами, сливал их кровь с первородными токсинами, превращая живых детей в безмозглых, воющих от непрекращающейся агонии химер. Осознание того, что я своими руками, добровольно отправляла их в эту мясорубку, едва не свело меня с ума. Я немедленно разорвала все контракты и наглухо закрыла доступы к Дому Очага… Это взбесило Дотторе. Он не терпел, когда у него отбирали его любимые игрушки. И тогда началась наша персональная война на уничтожение. — Как трагично и как… до зевоты банально, — протянула Фурина, не меняя вальяжной позы. В её тоне не было ни капли сочувствия, лишь холодная, отстранённая констатация факта. — Запоздалое прозрение, пришедшее на дымящемся пепелище. Но что насчет «секрета»? Того самого припрятанного в рукаве «козыря», которым ты так умело дразнила Филиппа? Клементина глубоко вдохнула воздух Бархатной комнаты. Теперь в её взгляде горел расчетливый, огонь загнанного зверя, которому нечего терять. — Дотторе – предатель Царицы, — чеканя каждое слово, заявила бывшая Предвестница. — Я лично проникла в его закрытые архивы на одном из объектов и нашла неопровержимые доказательства. Он ведёт свою собственную двойную игру. Его истинная цель – не помощь Её Величеству в войне с Небесами, а собственный, масштабный проект, напрямую связанный с регионом Нод-Край. Она сделала паузу, взвешивая, не слишком ли опасно говорить это даже в этом месте. — Он фанатично изучает энергию куувяки, которая пронизывает те земли и не подчиняется ни одной из семи привычных стихий Тейвата. Дотторе хочет подчинить эту силу себе. Он не просто ставит бесчеловечные опыты над людьми – он конструирует для себя новый сосуд, чтобы поглотить мощь Светочей без остатка. Он сам желает стать абсолютным божеством, возвыситься над всеми нами, свергнув самих Архонтов... Я не знаю всех деталей его замысла, но я успела скопировать и надёжно спрятать часть его чертежей и дневников до того, как он нанёс свой упреждающий удар по мне. Возможно, какую-то долю тайников он уже вскрыл и уничтожил, но самые важные документы всё ещё ждут своего часа. Это прямая, железобетонная улика его государственной измены, способная уничтожить его даже в глазах самых лояльных, ослеплённых Предвестников. Фурина слушала предельно внимательно, не перебивая и не меняясь в лице. Когда Клементина закончила свой монолог, Архонт неспешно, звонко похлопала в ладоши, так и не встав со своего места. Звук одиноких оваций гулко и жутковато разнесся по синему залу, диссонируя с тихой оперной мелодией. — Браво. Вот это уже действительно похоже на искренность, достойную главной сцены, — Фурина удовлетворенно улыбнулась, блеснув глазами. Она чувствовала, что где-то на самых тёмных задворках сознания Клементины всё ещё прячется парочка мелких, незначительных секретов, но решила не копать глубже. В конце концов, даже у самых отчаявшихся грешников, проходящих реабилитацию, должны быть личные границы. Улыбка богини исчезла так же внезапно, как и появилась. Лицо Фурины стало абсолютно непроницаемым, а взгляд из-под полей цилиндра – пугающе жёстким и давящим. — Однако не смей думать, что твоя слезливая, печальная история и позднее, залитое детской кровью раскаяние заставили меня расчувствоваться и прослезиться, — ледяным тоном произнесла она из-за стола. — Ты – бывшая Мать Дома Очага. Безжалостная Предвестница Фатуи, чья агентурная сеть годами тянула свои грязные щупальца в том числе и к детям Фонтейна. Фокус с твоих преступлений никуда не сместился, Клементина. И просто так, под честное слово, отпустить тебя гулять на свободу, наивно уповая на твою внезапно проснувшуюся совесть, я не собираюсь. Фурина чуть повернула голову и повелительно поманила к себе пальцем одну из мини-копий. — Подойди. Маленькая надзирательница мгновенно, по-военному подскочила к столу. Фурина неуловимым, изящным движением передала ей нечто небольшое, и девочка, чеканя шаг своих маленьких сапог, направилась прямиком к решётке. Остановившись напротив напрягшейся Клементины, она извлекла переданный «Мастером» предмет. Это был изящный стеклянный флакон, внутри которого переливалась густая, неестественно яркая, пульсирующая синим светом жидкость. — Протяни руку, заключённая! И поживее, не заставляй нас ждать! — требовательно рявкнула девочка, грубо просовывая флакон сквозь чёрные прутья. Клементина настороженно, словно перед ней была ядовитая змея, посмотрела на пульсирующую жидкость, не спеша её забирать. От флакона исходило слабое, но физически ощутимое тепло, таящее в себе неизвестную, магическую природу. — Что это? — тихо, с подозрением спросила она, переводя взгляд на Фурину, которая всё так же неподвижно сидела за столом, сложив руки домиком. — Твоя гарантия. Контракт, облечённый в материальную форму, — абсолютно спокойно, без тени эмоций ответила Архонт. — Тяжёлые двери Бархатной комнаты открываются только для тех, кто связан со мной узами. Только для моих истинных союзников. А поскольку мы с тобой, Клементина, отнюдь не друзья, наши союзнические узы будут носить… несколько иной, более обязывающий характер. — Вы хотите сделать меня своей слугой? — Клементина горько усмехнулась. — Тяжёлый ошейник Дотторе сменить на ваш, изящный и бархатный? Фурина не отвела взгляд. Она не стала возмущаться или отрицать, лишь утвердительно, почти незаметно кивнула, подтверждая её худшие опасения. — Только в таком виде я смогу иметь над тобой абсолютный, непререкаемый контроль, — жёстко и прямолинейно произнесла она. — Только так я буду стопроцентно уверена, что ты не предашь нас в решающий момент, не сбежишь в тень и не совершишь очередную роковую ошибку, за которую расплатятся невинные люди. Я великодушна и добра, Клементина, но я далеко не наивная идиотка, готовая давать вторые шансы. Всех, кого я подпускаю так близко, я без исключения связываю особыми узами, разорвать которые невозможно. Фурина чуть подалась вперёд, опираясь локтями о столешницу. Её голос стал тише, но он проникал прямо в разум женщины, минуя слух: — Это не рабство, не путай термины. Это – навязанная верность, первый шаг твоей «реабилитации». Выпьешь это, и наш нерушимый контракт будет заключен. Ты станешь моей фигурой на доске. Если в будущем ты докажешь делом свою преданность Фонтейну, чистоту намерений и поможешь разобраться со этим генератором тёмных историй по имени Дотторе – я не стану больше вмешиваться в твою жизнь. Оковы спадут. Ты сможешь полноценно воссоединиться со своей дочерью. Но сейчас… выбора у тебя всё равно нет. Бархатная комната вновь погрузилась в густую тишину, прерываемую лишь тихими аккордами печальной арии. Маленькая надзирательница нетерпеливо потрясла светящимся флаконом прямо перед лицом бывшей Предвестницы, угрожающе сжав дубинку второй рукой, готовая ударить по пальцам при малейшем неповиновении. Клементина долго, не мигая, смотрела на светящуюся жидкость, в которой отражалась её собственная искорёженная судьба. Она вспомнила свет операционных лабораторий Дотторе. Вспомнила искренний, беззаботный смех маленькой Клерви, ради которой она пожертвовала всем. Вспомнила решительный, не по годам взрослый взгляд Филиппа, который доверился ей и предложив шанс на спасение, который обернулся новым заключением. В полной мере осознавая, что только что добровольно продала свою свободу во второй раз, Клементина медленно, протянула руку сквозь ледяные прутья решетки. Холодное стекло легло в ладонь. Женщина крепко сжала флакон и, не отрывая прямого, несломленного взгляда от сидящей за столом Фурины, глухо произнесла: — Хорошо... Я принимаю ваши условия.