Часть 1

Мадара испускает последний вздох, после смутного согласия выпить и ещё более смутного согласия возродить их дружбу. Он закрывает глаза в последний раз и Хаширама тяжело вздыхает, хотя потребности в воздухе нет. Его взгляд сам собой падает на брата, ни следа сожаления, жалости хотя бы… Стоит со всё тем же стоическим выражением лица, которым был известен при жизни. Хаширама поджимает губы и вдруг думает о том, что может не будь Тобирама таким, всё могло бы быть иначе. Хаширама знает, что это неразумно, но какая-то его часть продолжает винить Тобираму во всём произошедшем. В разрушенной дружбе с Мадарой, в сумасшествии Мадары, в смерти клана Учиха, в гнили, которой объята Коноха, в Эдо Тэнсэй. И он на секунду случайно задумывается, что, если бы Тобирамы не было… Если бы, думает Хаширама, когда техника нечестивого воскрешения отменяется. Интересно, как бы всё сложилось, если бы… Если бы Тобирамы не было, то… Нет никакого предупреждения, нет абсолютно ничего: ни перехода, ни хотя бы секундной задержки, - прежде чем Хаширама оказывается рядом с Итамой и Каварамой. Это резко, настолько, что кажется невероятным, сердце Хаширама готово выпрыгнуть из груди от давящих чувств. — Кава, — шепчет он полузадушенно и с удивлением. Сердце колотится от радости, впервые за столько лет... по какой-то причине он никогда не видел Кавараму в Чистых землях. И впервые за всё это время... Каварама кидает хмурый, предупреждающий взгляд и Хаширама теряется, сразу же замолкая. Слезы счастья застревают где-то в горле. Он сделал что-то не так? Был ли его младший брат зол на него за что-то? Может, за мир с Учихами? Хаширама отстранённо думает, что, может, именно поэтому Каварама всегда избегал его в посмертии. — Кава, я могу… — тут Хаширама, наконец, обращает внимание на их окружение, на засыпаемый землёй гроб, на скорбно поджатые губы Итамы и суровую хмурость на лице Каварамы. Сцена смутно знакомая. Хаширама вертит головой по сторонам, маленький гроб, трущий слезящиеся глаза Итама, хмурый Каварама. Ещё раз. Итама, сгорбившись, спешно вытирает слезы, Каварама стоит в жёсткой позе со скрещенными на худом тельце руками. Нет, с ужасом думает Хаширама. Где Тобирама? Это ведь не может быть… Хаширама слишком ошеломлён, чтобы повторить свою старую речь, слишком поглощён неверием и паникой, чтобы влезть в ссору с отцом. Ещё раз. Засыпаемый детский гроб, Итама, Каварама. Ещё... — Тобирама умер, как настоящий шиноби, — говорит отец, неизменно стоический. Но теперь Хаширама старше, он видит трещины в фасаде. Тёмные круги под глазами, опущенные в поражении плечи, горе, застывшее в чакре. ...раз. Отец продолжает что-то говорить о чести, гордости и силе, Хаширама не может слышать, он и дышит-то с трудом. Это не может быть реально, хочется крикнуть. Но каким-то образом он знает, что не спит, знает, что это не Чистые Земли. Нет-нет-нет. Я не это имел ввиду, хочет он выплюнуть в лицо кому-то, кто втиснул его в этот фарс. За исключением, что я это сделал, задыхается Хаширама, я это сделал, повторяет он мысленно, потерявшись в ужасе. — Аники, — слышит Хаширама сквозь шум в ушах, но не может обратить внимание. — Хаширама, — одновременно с сыном кричит Буцума, ошеломлённо от неверия и благоговения, когда его старший сын пробуждает священный Кеккай-Генкай клана Сенджу. С этого момента всё и меняется. *** Дни до встречи с Мадарой тянутся, словно проклятые каким-нибудь божеством. Раздражающе, выматывающе и напряженно. Хаширама не чувствует себя в безопасности среди собственного клана. Он переполнен мертвецами, друзьями, которые его не узнают, врагами, которые уже обратили на него свои взгляды. Его Мокутон сейчас в центре внимания, так что это не удивительно. Отца он почти и не видел в последние дни, его новые силы достаточно серьёзный повод для ежедневных Советов Клана. Маленькое благословение. Труднее всего с братьями. Он любил Кавараму и Итаму, он скучал и тосковал по ним. Он и сейчас любит, но это не меняет того факта, что его чакра дёргается от дискомфорта каждый раз, когда он чувствует их поблизости. Отсутствие Тобирамы, конечно, тоже играет роль. Подумать так, Хаширама не помнил себя без брата. У них могло быть сто споров и сражений за день, у них могли быть разные взгляды и чувства, это как-то никак не влияло на то, что с Тобирамой он всегда был уверен в безопасности своей спины. Дело, собственно, даже не в том, что он чувствует себя потерявшим опору и чувство уверенности, но и в том, что Хаширама чисто физически не представляет себя без Тобирамы. Это так трудно принять, что его брата теперь нет. Это не похоже на потерю руки, это гораздо серьёзнее. Без Тобирамы сама жизнь кажется странно неполноценной. Нет его бурчаний, нет его грубого, сломанного в подростковом возрасте голоса, нет его вечно хмурного взгляда, нет белоснежной макушки и нет недовольного — Ания! — ничего нет. И не будет. И виноват в этом Хаширама сам.

***

Осенью убирать листья это очень раздражающее занятие. Листья мокрые из-за дождей, а нет дождя, так ветер сносит их куда подальше от уже собранных аккуратных кучек. Впрочем, ничего в этом особо сложного нет, тихая, монотонная работа. Движения достаточно однообразные, чтобы Тобирама мог потеряться в мыслях в очередной не то сотый, не то тысячный раз. Новая куча была тщательно убрана и монах приступил к следующему сектору, повторяя процесс по сбору. Это немного грустно даже, без яркого паласа причудливой гаммы красно-жëлтого территория храма кажется совсем уж унылой. Бесцветный по своей природе, Тобирама всегда имел особый пиетет к цветам. Носил ярко-синие доспехи, кроваво-красным рисовал печати на лице. Не будь это вульгарным, он бы публично красил губы и подводил глаза. Стремление было вызвано скорее тоской по выделению, нежели какой-то "женской" тягой. Все вокруг были цветными, когда он был блëклой тенью. Там, где хотелось быть заметным - его окрас, вернее его отсутствие, делали его почти невидимым. А там, где оставаться скрытным - его бледная кожа и волосы почти светились. Ветер махнул потоками холодного воздуха, снося часть желтой листвы с ровных горок. Тобирама недовольно скосил свои узкие глаза. На нос капнуло лёгкой моросью и он со вздохом отложил метлу к ближайшему дереву и отправился за оставленной чуть дальше плетёной корзинкой. Лучше было убрать листья до того, как они совсем намокнут. Тем более, что потом мокрые листья будет некуда девать. А так их можно будет использовать, как розжиг. Дождь начал усиливаться, противно капая с голого затылка под ворот храмовой одежды, вызывая неприятные мурашки. Корзинка нашлась довольно быстро, но Тобирама по непонятной самому себе причине застыл на месте с неясным чувством. Было в воздухе что-то знакомое и, принюхавшись, Тобирама поморщился. Всё знакомое невольно приводило к прошлой жизни, а с той он сталкиваться совсем не спешил. Он провёл минуту, споря с самим собой. Запах крови тем временем таял всё скорее из-за усиливающегося дождя. Жизнь шиноби была очень давно, в поблекшей прошлой жизни, оставившей привкус бессмысленной горечи. Тобираме нравилось быть монахом, жизнь была достаточно мирной, несмотря на то, что у монахов тоже происходили какие-то стычки и свои междоусобицы. Дни не были наполнены горем и ненавистью. Не были слышны вопли женщин у маленьких могил. В общем-то всё лучше, чем те кровавые бойни, в которые был втянут его бывший клан. Тобираме было интересно, что бы обо всём этом подумала его молодая версия, место которой он занял, если бы могла видеть происходящее. Какие возможности бы обнаружил его молодой, жаждущий ум. Столько знаний о врагах, об их слабостях, о джутсу и о печатях. Не говоря уже о большом пласте многой другой немаловажной информации, которую можно было использовать на благо клана или Конохи. И возмутился бы перед лицом абсолютного бездейства своей старшей версии. Он бы устыдился того, во что превратил себя — их, — старший Тобирама. Мало того, что отрезал себя от клана, от жизни Шиноби, так и занят непонятно чем. И действительно, улыбнулся Тобирама, снова отдаваясь воспоминаниям с долей ностальгии. Какой он был раньше неугомонный, вечно куда-то спешил, что-то делал. В сутках не было столько часов, сколько дел у Тобирамы. Да, молодой Тобирама его бы совсем не понял. В уголках собственного разума старший Тобирама с долей непонятного обычному человеку умиления иногда ронял "Невротик", когда думал о прежнем себе, в равной степени не понимая, чего ему раньше спокойно не жилось. Смирившись с принятым решением, Тобирама последовал за тонким запахом крови, на сенсорику полагаться не мог. Ещё в самом начале своего пути он прекрасно знал, что если даст себе слабину, то устыдится своего предательского решения и вернётся в клан, как побитая собака. Если бы у него была возможность проверять семью, пусть даже только на расстоянии, он бы воспользовался непременно. В этом не было сомнения, поэтому, стиснув крепко зубы он запечатал часть своей чакры так, чтобы мог пользоваться только малой частью своих сил. И диапазон у него сейчас был, дай Ками, километр в диаметре. Этот факт несомненно возмутил бы его юную версию больше всего. Тобирама никогда и никому не признавался, но огромный сенсорный диапазон был для него большим объектом гордости, с которым никогда не шли в сравнение ни его многочисленные джутсу, ни его силы и умения. Звание сильнейшего пользователя Суитона, конечно, грело самолюбие, но ничего уникального в этом Тобирама не видел. Сенсорика, с другой стороны, многим и ему, в том числе, внушала трепет… Да и для Тобирамы — параноика, помешанного на контроле всего и вся, она была подобна огромному ореху для белки. В дупле была куча других орешков, но самый большой из рук выпускать не хотелось категорически. Поэтому Тобирама это и сделал. Что могло лучше отделить его от собственного прошлого, чем лишение себя самого ценного, что у него было. И это подействовало, несмотря на то, что первое время ему, взрослому мужчине приходилось прятать влажные глаза и общий скорбный вид. Монахи, наверное, думали, это из-за разлуки, тоски по дому и семье, ну или по былым удобствам. Спустя несколько минут ходьбы стали слышны хриплые вздохи и Тобирама поспешил, откладывая размышления в дальний ящик. Он не стал подходить к лежащему мужчине вплотную, это было опасно. Особенно с его самоограничениями… Тобирама заржавел, столько лет проведя в закоулках храма, молясь и занимаясь одним только бытом. Тренировки не в счёт, слишком редкие и умеренные, они никуда не шли по сравнению с реакцией активного шиноби, пусть и на последнем исдыхании. Тобирама решил для начала позвать его. — Шиноби-сан! Мужчина не шевельнулся, но Тобирама продолжил звать его и задавать бессмысленные вопросы, чтобы добиться реакции. — Шиноби-сан, вам нужна помощь? — Тобирама осторожно подходил ближе. — Как вы здесь оказались? Шиноби-сан, вы меня слышите? Шиноби-сан! Мужчина, захрипев, слегка пошевелился и Тобирама напрягся, пожалев о том, что оставил метлу у деревьев. Мужчина нападать не спешил, несмотря на то, что Тобирама почувствовал, как в остатках его чакры мелькнуло недовольство. — Кх…ой, тхы разстражщаю… — мужчина не смог договорить, снова закашлявшись. Темные волосы патлами висели, скрывая его лицо. Тобирама почувствовал порыв высокомерно фыркнуть, но сдержался, снова предлагая помощь, слегка приближаясь к мужчине. — Шиноби-сан, вы ранены. Тобирама позволил себе сделать ещё один медленный шаг вперёд, рассматривая своего полуживого собеседника. Шиноби снова закашлялся, слегка отодвигаясь от него на какие-то жалкие сантиметры, от отшметков чакры резануло страхом. Тобирама открыл рот, чтобы заполнить тишину и внушить лежащему некоторое чувство доверия и безопасности. Молчание вполне могло спровоцировать шиноби кинуться на Тобираму из чистого отчаяния. Длинные волосы мужчины слегка качнулись из-за трепыханий хозяина и монах уставился на выступившие очертания символа на спине. Зрачки Тобирамы опасно сузились. Красный и белый, обычно гордо красующийся на спинах воинов Учиха, сейчас скорее стыдливо прятался за чёрными волосами, но этого быдо достаточно, чтобы бывший Сенджу почувствовал отголоски паники. То, что он был здесь один, ничего не значило. Вдруг придут ещё? Тобирама замер, почти делая шаг назад, и будто этого было мало, мужчина слегка приподнял хорошо знакомое лицо. Паника захлестнула с полной силой. Он изменился, отстранённо заметил Тобирама, успел повзрослеть. Веки стали более впалыми, скулы заострились, губы стали тоньше. Он стал похож на мужчину, а не на юношу. Только волосы остались прежними да глаза. Но не узнать его было категорически невозможно. Примерно таким себе его Тобирама и представлял, когда изредка задумывался о бывшем враге. Мужчина моргнул и приподнялся на дрожащих руках, устанавливая зрительный контакт. «Изуна».