Глава 7: «Огонь»

Глава 7:

"Огонь"

Джун медленно открыла глаза. Первые несколько мгновений приятное ничто словно мягкое одеяло окутывало ещё не проснувшееся сознание. Сладкая пустота, в которой было тихо и спокойно. Дом. Родные стены, потолок... Утро сонно и нехотя заглядывало в окна тусклым светом, кутаясь в дождевые облака. В очаге догорали угли, мерцая едва заметными рыжими искрами, лаская взгляд своим теплом. А потом осознание. И Джун закрыла глаза, чувствуя, что его рука обнимает её, и его мягкое теплое дыхание тихо колышет её волосы. На губах всё ещё расцветал своей нежностью поцелуй. Чувственный, искренний. Первый. Как первые цветы, согретые весенним солнцем. Сердце внутри затрепетало от прилива нежности и волнения... Джун зажмурилась, чувствуя как румянец согревает её щеки. В голову медленно вернулись все воспоминания прошедших суток. Страшная буря, затопленная деревня, размытая дорога к уцелевшему дому. Мрачный унылый пейзаж прошедшей бури, который навредил родной деревне. Тревожные и напуганные лица людей, которые с молчаливым разочарованием смотрели на свои частично уцелевшие дома. А затем вечер. Тепло огня в очаге и, карие глаза, длинные чёрные ресницы, россыпь веснушек и горячие губы, осторожно коснувшийся её губ. Поцелуй. Такой желанный, согревающий, а после обжигающий. Трепетный, неумелый, ведомый искренними чувствами. Джун зажмурила глаза. Кажется, она всё ещё чувствовала его дыхание внутри себя. Чувствовала его и своё отчаяние. Слышала их колотящиеся сердца, которые словно пытались достучаться друг до друга. Девушка до сих пор не могла поверить в это. Знала, что однажды это случится, но не знала как сильно она будет хотеть этого. Что же теперь делать?.. Зачем они это сделали?.. Сыро и холодно. И ещё кажется, на улице всё ещё идёт дождь. Крыша прохудилась в нескольких местах, поэтому была слышна капель. Столько всего нужно будет сделать... Но как собрать себя заново, перестать думать о том, что между ними произошло прошлым вечером? Потому что правда в том, что это был не просто поцелуй, который случился из-за прожитого ненастья. Это немое признание, ещё не озвученное обжигающими словами. По крайней мере, Джун могла признаться себе хотя бы в этом. Девушка вздохнула и посмотрела на юношу, что мирно спал рядом, укутавшись в одеяло. Замёрз. Щеки пылают румянцем. Наверное есть лёгкий жар. Не удивительно, после того как он бросился прямо в свирепую бурю... Феликс мог не вернуться. Мог пропасть безвести, исчезнуть так же внезапно как появился в её жизни, в её мире. Теперь страх чудовищного шторма обрёл новые очертания. Это было страшнее оглушительного раската грома и зловещих вспышек молний. Девушка ласкала взглядом его безмятежное лицо. Он так сладко спал... Красивый. Прямо как в тот день, когда она вытащила его из реки. Просто прекрасный. Настолько, что хотелось коснуться созвездия веснушек, веер тёмных ресниц, бутона розовых губ, уголка его челюсти, острого подбородка. Она зажмурила глаза и крепче прижалась к нему, вдыхая его такой родной аромат и согреваясь его теплом. Ещё немного. Совсем немного. Вот так просто полежать вместе с ним и раствориться в уюте этого мгновения. Пока он всё ещё здесь. Пока они могут себе это позволить. Вчера вечером сил хватило только поставить глубокие тары под капающую крышу, закрыть разбитое окно и разжечь огонь в очаге, чтобы прогреть дом. Одеяла и футоны набросали прямо перед очагом, чтобы ночью не замёрзнуть в остывшем сыром доме. Сон настиг их, стоило им просто закрыть глаза. И укрывшись несколькими тёплыми слоями одеял, они обняли друг друга, чувствуя как тепло огня в очаге нежно ласкает их лица, убаюкивая, обещая беречь их сон. Проснуться в серости непогоды и сырости оказалось так приятно, когда тебя обнимает любимый человек. Безопасно, исцеляюще, тепло. Хотелось бы навсегда. "Я люблю его..." В груди защемило от осознания. Нет, просто от признания хотя бы самой себе. Ранее она никогда ни к кому не испытывала подобные сильные чувства. Хотелось держать за руку и следовать за ним куда угодно. Хотелось обнять его и никуда никогда не отпускать. Хотелось, жить ради него и умереть за него. Но это её чувства. А что же чувствует он? Что подсказывало ему его сердце? Джун не хотела навязываться. Ни за что на свете. Ей хотелось, чтобы всё было честно и правильно. Не вынуждено или вымученно. Поэтому она даже не допускала мысли сказать Феликсу, о том что чувствует. Она не хотела, чтобы на его плечи легли ещё и её чувства к нему. Не трудно догадаться, что его сердце тяготят очень сложные и важные вещи. Ставить его меж двух огней казалось чем-то слишком жестоким. Даже если он тоже что-то чувствует к ней. Девушка осторожно вылезла из под его руки и укрыла Феликса ещё одним одеялом, а сама выбралась из их импровизированной постели. Сейчас Джун как можно тише подбрасывала хворост в тлеющие угли. Было очень холодно и сыро. Нужно хорошенько прогреть дом и опустошить наполненные водой тары, заменив на пустые. Джун снова взглянула на мирно спящего Феликса. Он так устал... Кажется, он проспит ещё много часов. Кажется, что день начнётся только завтра. А пока из-за дождя и усталости не ясно, то ли сейчас раннее утро, то ли собирались сумерки. Пусть спит. Джун накинула на плечи тёплую шаль, поставила пустые вёдра, взяла с собой тяжёлые наполненные набежавшей водой тары и вышла на улицу. Шёпот дождя успокаивал сердитые волны океана. Улицы размыло. Песок, камни и обломанные ветки разбросаны повсюду. Дома казались совсем крошечными и потемневшими. На берегу уродливым шрамом располагалась практически разрушенная стена дамбы. Однако надо отдать должное строителям, их труду и этим руинам, которые всё же хоть немного, но смогли остановить стихию. Джун слила вёдра, жмурясь от капель ледяного дождя, а затем вернулась под козырёк входа в дом. Она обняла себя руками, ëжась от холодного дуновения ветра. Почему-то всё внутри захватила тоска. Все живы, а помочь людям восстановить свои дома не так сложно. Только вот что-то изменилось навсегда. Джун всё так же боялась грозы, бури, грома, молний, разрушений... Только теперь ещё и боялась, что Феликс снова бросится в бушующую темноту. И не вернётся. Никогда. Эти мысли не желали её отпускать, словно нарочно указывая ей на это. Губы помнят его осторожное робкое касание. Кожа помнит невесомые прикосновения его пальцев. Его закрытые глаза и длинные ресницы, щекочущие её щëки. Внезапный всхлип застрял в горле. Девушка испуганно закрыла рот руками, удивлённо глядя перед собой. Вот только она ничего не видела — слезы превратили всё в туман и горячим дождём разлились по её щекам. Она медленно сползла вниз по двери и спрятала лицо, обнимая свои колени. Джун старалась заглушить свои всхлипы. Но душа болела от усталости, от накопившегося внутри напряжения ужаса, от нового страха потери и неминуемого расставания. От осознания. Она любит его. Она боится за него. И она не знает, что с этим делать. Феликс?.. Нет, Ëнбок. Слуга из незнакомого императорского дворца. Ангел, которого принесла вода. Солнце в живом человеке. Он из другого мира. Тот, кто рос в стенах красивого замка. Тот, чьи руки были нежные и светлые, не изувеченные трудной работой. Тот, кто не должен быть здесь никогда. Он такой странный. Так не похож ни на кого. Столько вопросов задаёт, столько тревоги в его горячем сердце. Но столько любви ко всему живому. Он хочет домой, но не уходит. Ему не знакомы эти люди, но он бросается спасать их, как самых близких. Он не останется здесь, но стал для Джун домом. Они могли смеяться за непринужденными разговорами, пока занимались рыболовными сетями. Могли подолгу молчать, растворяясь в тишине и уюте вечеров. Могли искать друг друга глазами, боясь выдать то, что чувствуют. Зачем он сделал это? Зачем он поцеловал еë? Почему она его не остановила? Всё было бы проще, разве нет?.. Слабое дуновение ветра с едва различимым шелестом "ффеликссс..." ласкало её макушку влажным и холодным дыханием дождя, шепча, что всё будет хорошо, что так было нужно, но не давая ответы, где найти силы, чтобы однажды сказать ему "прощай". А она скажет. Должна сказать. Потому что в его мире нет места для рабыни с грязными руками в ветхой одежде, пропахшей океаном и рыбой. Потому что она боится оставить позади дом, который чудом обрела здесь. Потому что он никогда не захочет и не сможет остаться с ней и жить вот так в её жилище до конца их жизни. Что-то в его словах и поступках говорило о том, что ему очень важен Ëнкаль. Он не оставит свою жизнь, чтобы начать новую здесь. Чувство долга не позволит ему это сделать. А если он решит всё же поступить так, то его сердце навсегда будет отравлено чувством вины. А он этого не заслуживает. Джун ни за что не хотела бы, чтобы Феликс был несчастен, поэтому не станет просить его остаться с ней. Не станет держать или сражаться с ним за него же. Это неправильно. Пусть он будет верен своему сердцу. Ведь расставание можно пережить, а чувство стыда и вины за своё предательство родине... И всё же какая она эгоистичная. Плачет, думает о себе, жалеет... Ему ещё сложнее. Они всё переживут, только нужно не усложнять и отпустить. Время всё исправит. Вот только... это не правда. Когда она вернётся обратно в дом, ей следует оставить по ту сторону двери эти причиняющие боль мысли. Она не сможет прятать от него свои глаза. Не сможет избегать, не сможет. Это невозможно. Он найдёт в её взгляде эти страхи и очень жестоко попытается их развеять ни разу не сказав ей неправду. И она не поверит, даже если сильно захочет. Шум дождя успокаивал. Утренняя прохлада освежала, но торопила вернуться в тёплое укрытие. Там, где сейчас её Феликс. Джун вытерла свое лицо от слез, встала и на всякий случай обошла дом, чтобы оценить ущерб после стихии. К счастью, работы не так уж и много. Стоит только дождаться, когда прекратиться дождь. А тем временем Феликс уже давно открыл глаза и смотрел куда-то перед собой. В голове слишком много мыслей и ни одна не складывалась в единую. Только чувства. Только сердце, которое требовало то, чего он не мог себе позволить. Когда он вернётся и всё исправит, то непременно вернётся сюда за ней. Согласиться ли? Захочет ли уйти с ним? Он не знал. Тем не менее ещё вчера, когда он дал волю своим чувствам, когда он соединился с ней в волнующей нежности первого поцелуя, он точно твёрдо решил вернуться за ней, чтобы сказать... чтобы сказать ей... Что она скажет, когда узнаёт правду? Как сказать ей, кто он такой? Рассказать о своём имени было так просто, но признаться в том, что он... Самозванец? Принц? Кто он?.. Ëнбок уже сам не понимал. Долг торопил его вернуться немедленно. Сердце разбивалось о грудную клетку, со звуком "джун-джун-джун-джун". Разум не мог найти нужного ответа, правильного решения. Казалось, что что бы он не выбрал — всё будет неправильно. Карты. Он видел только намеченные пунктиром кривые линии, мелкие иероглифы, названия городов, провинций, рек, мыса. Нужно наконец поговорить с Чанбином, попросить ещё раз взглянуть на карту и проложить маршрут до Хансоля. Там Хëнджин, Чан, Минхо и дедушка. Там его дом. И здесь тоже. Здесь Джун, Хан, Сынмин, Чанбин, Чонин, деревня. Кажется, что здесь есть его мама... Точнее её душа. Здесь другое солнце, другой воздух и вода. Здесь другая земля, другой мир. Здесь так хорошо и такое всё родное, даже роднее, чем дворец, в котором он провёл всю свою жизнь. Ëнбок? Или Феликс? Принц или самозванец? Кто он? Такое ощущение, что в одном теле было две души. И было так тяжело, потому что нужно будет выбирать. Сейчас уже нужно выбирать. Дверь открылась, и Джун вошла, снимая с себя сырую от мороси шаль. Как бы он хотел каждое утро своей жизни видеть её лицо. Как бы хотела этого она. Их взгляды встретились и губы сами растянулись в улыбке. — Доброе утро.

***

Ближе к полудню дождь прекратился. Джун настояла, что сама починит окно, потому что тело Ëнбока было не в лучшем виде. Однако самостоятельно лезть на крышу и чинить её он ей не позволил, даже не смотря на то, что Джун уверяла, что ей не впервой заниматься ремонтом после шторма. Бутоны синяков и россыпи ссадин покрыли руки и ноги Ëнбока. Плечо и спина невыносимо болели, хоть юноша старательно об этом умалчивал. Его выдавали скованные движения и румянец из-за температуры, вызванной воспалением. Джун приготовила отвар, чтобы облегчить его боль, снова осмотрела все раны. И они почти не смотрели друг на друга. Боялись. Уговаривали самих себя, что вчерашний поцелуй был порывом отчаяния после пережитого шторма. Вот только глаза Ëнбока удивлённо расширились, а с приоткрытых губ сорвался немой судорожный выдох, когда он неожиданно почувствовал волну мурашек, от невесомого касания Джун, когда она осматривала его плечо. И он торопливо натянул свою одежду, скомкано поблагодарив её за заботу. Вот только Джун всё заметила. И, к её ужасу, ей это понравилось. Нужно прекратить. Это может быть опасно. — Проведаем Джисона? – предложила девушка, решив отступить. — Он сейчас у старосты, верно? Мне как раз нужно поговорить с Чанбином. На улице хоть и было ещё мокро и грязно, но солнце наконец-то выглянуло из-за туч, желая скорее обогреть землю своими тёплыми лучами. Джун, как и раньше, помогла Ëнбоку сойти с каменных ступеней, держа его за руку. Слишком уж часто его тело подвергается травмам... Она отпустила руку, но перехватила его под локоть, чтобы помочь идти. И не смотрела на него. Ëнбок уловил это, но ничего не сказал, решив, что сейчас не стоит всё усложнять. По мокрым грязным дорогам бежали грязные ручейки, местами собираясь в большие мутные лужи. Кроме веток и камней на пути встречались обломки домов. Печальное зрелище... В некоторых домах никого не было. Разбитые окна и сорванные двери мрачно зияли своей темнотой и пустотой. Где-то сорваны крыши, и это выглядело как рваная рана. Покосившиеся ставни окон жалобно скрипели на ветру. Ëнбок поджал губы и сдвинул брови. Это ужасно. Практически несколько раз в год все эти люди переживают ужасы стихии, снова и снова отстраивая свои многострадальные дома. Неужели ничего нельзя сделать? Юноша посмотрел на разрушенную деревянную дамбу, на которой сидели голодные крикливые чайки. Это строение помогло, но что-то было не так. Зачем такие увечья? Нужно поговорить с Чанбином, предложить ему другие варианты. Многие города топят вышедшие из берегов реки и бушующее море. Даже столица часто бывает затоплена, однако чтобы вот так размывало дома... Горы вокруг деревни задерживали облака. Должно быть ветер успевает разогнать грозовые тучи, поэтому только здесь такое ненастье. Нужно как следует об этом подумать. Вот в чем было преимущество Ëнкаля. Дедушка рассказывал, что королевство было основано на острове, которое было испещрено реками и всегда омывалось водой морей и океана. Многие города были построены в горах или у их подножий, некоторые даже практически на воде. Задача заключалась в том, чтобы научиться жить и процветать в таких условиях. Это одна из причин, почему Ëнкаль сохранял свою независимость. Другие королевства даже не знали о подобных условиях, потому и не могли никак подступиться к острову — вода оберегала королевство от непрошеных гостей, разбивая чужие корабли об острые скалы острова. Обувь вязла в грязи. Идти было тяжело ещё и потому что тело болело. Особенно спина. Вот она уже начинала беспокоить, потому что до бури Ëнбок чувствовал, что наклоняться или долго стоять было всё больнее. Порой он мог проснуться посреди ночи от боли в позвоночнике и дальше уже невозможно было никак уснуть. К счастью, Джун готовила для него отвары и мази, которые успокаивали боль на некоторое время. Её внимательные глаза замечали, как он морщился или порывисто вздыхал при резких движениях. Когда он вернётся в Хансоль, нужно будет посетить лазарет. Мимолетная мысль о доме ещё больше испортила настроение, и Ëнбок положил свою руку на руку Джун, которая поддерживала его под локоть. На её вопросительный взгляд он лишь молча покачал головой. Небольшая хижина Чанбина выглядела как старый почерневший сарай, но при этом никаких увечий не было. Интересно. Такое скромное маленькое крепкое жилище будто было отражением своего хозяина. Он был тоже небольшим, но стойким. Когда молодые люди приблизились к двери, чтобы постучать, до них донёсся громогласный возмущённый голос хозяина дома. Это не могло не вызвать улыбку. Чанбин услышал стук в дверь и пошёл открывать, фыркая на смех обнаглевшего Хана, который будто ничуть не был расстроен из-за своей травмы. — О, наконец-то! Будете уходить, заберите с собой этого попугая, он меня уже достал, — проворчал мужчина, запуская в свой дом озябших гостей. — Вы похожи на мокрых воробьëв, — веселился Хан, лёжа на футоне, небрежно откинув сломанную ногу. Ëнбок расцвёл в улыбке, а Джун наклонилась к другу и поцеловала его в щеку. — Ну как вы? Промокли? Дом сильно пострадал? — спросил Чанбин, разливая по глиняным чашкам горячий чай, который предложил гостям. — Нет, не сильно, — благодарно улыбнулась Джун, принимая согревающий напиток, — Окно и крыша прохудились немного. А вы тут как? — Дом цел, но этот маленький засранец, как продрал свой глаз, тараторит без остановки. — Какой ты зануда, — фыркнул Хан, закинув руки за голову, лениво растянувшись. — Как твоя нога? — улыбнулся Ëнбок, грея замëрзшие пальцы о стенки глиняной чашки. — Прекрасно. Она сломана. Но внимательный господин Со привёл с утра лекаря, так что я в порядке. Две недели буду отдыхать, — усмехнулся парень. — Заберите его, — буркнул Чанбин. — Эй, Ëнбок, как твоё плечо? Молодой человек сделал глоток горячего чая и кивнул: — Спасибо, вроде ничего. Джун хорошо обо мне заботится. Девушка смущённо опустила глаза в чашку, и парни переглянулись, но надоедать вопросами не стали. — Если ты не женишься на ней, я сам на ней женюсь. Ну, или Чанбин, как только переберëтся из этой жалкой конуры в более достойный дом. — Ты будешь ночевать на улице, засранец! Прекрати говорить глупости! — прогремел Чанбин, на что Хан только рассмеялся. Никто не обиделся. На Джисона невозможно было обижаться. В серости этого дня он был словно случайный солнечный зайчик, который разгонял мрачное настроение. Конечно же и Чанбин испытывал облегчение, что этот болтливый мальчишка был в хорошем расположении духа, не смотря на то, что ещё вчера на его лице застыл неописуемый ужас. Ëнбок поставил опустевшую чашку и посмотрел на Чанбина. Взгляд молодого человека был серьёзный, а значит, разговор будет важным. Даже Джисон замолчал, навострив уши. — Чанбин, ещё до бури я хотел с тобой поговорить, — начал Ëнбок. — Да. Я тебя слушаю. — Не мог бы ты ещё раз показать карту? И ещё, — принц задумчиво посмотрел на чашку, — Ты ведь знаешь географию Ëнкаля, верно? Мне нужно понять, как полностью выглядит остров. Чанбин достал карту, но не торопится её отдавать. Он посмотрел на Ëнбока долгим взглядом. Мужчина понимал, что перед ним сидит непростой человек. Возможно, он одна из важнейших фигур королевства. — Я тоже хотел с тобой поговорить, Ëнбок. Чанбин сел напротив своего гостя и посмотрел ему в глаза. — Прежде всего, я хотел бы попросить у тебя прощения. — За что? — брови юноши взметнулись вверх от удивления. Этого он никак не ожидал. — Мне следует сознаться. Я не доверял тебе. Ещё вчера я считал тебя опасным незнакомцем. Несмотря на то, что я объяснил тебе, почему мы не хотим, чтобы император узнал о нашей деревне, и несмотря на то, что ты прожил здесь некоторое время с нами бок о бок, видя чем мы живём, я не доверял тебе. Я боялся, что как только ты вернёшься во дворец, то сразу же расскажешь об этой части острова, и тогда император объявит местным жителям, что это его земли. Этот остров носит имя своего королевства, но эта деревня независима от государства. Понимаешь меня? — Продолжай, — кивнул принц. — Когда ты узнал о моей фамилии, то, судя по всему, сразу понял, к какому роду я принадлежу. Генералы рода Со правят огромной провинцией Чегë, которая располагается близ столицы. От туда я родом, это правда. В прошлом я был военным. Как мой отец и отец моего отца — я должен был стать следующим генералом и главой нашего рода. Земли моей родной провинции по праву наследника должны принадлежать мне. Но император, что наградил мой род высокими званиями и большими землями не знает, что его генералы — расхитители собственной провинции. Они держат в нищете и страхе всех жителей, вводят свои несправедливые жестокие законы. Готовы вырезать целые семьи, если те не платят своим повелителям ежемесячную плату. Генералы клана Со грабят и убивают, воруют женщин, оставляют сиротами детей и забирают жизни у невинных стариков, устраивают бойню и пир в свою честь. Я не желал этого наследия. Ещё в юности, узнав уродливую правду о своей семье, я решил, что император либо слепой глупец, не ведающий, что творится за пределами его дворца, либо чудовище, которое кормит своих военных псов несчастными жителями. И я склоняюсь к последнему. Всё потому что мне объяснили, что помимо прошлых заслуг перед королевством, император держит свою армию для предстоящей войны, которая неизбежно захватит и Ëнкаль. Ресницы Ëнбока растерянно задрожали. Он чувствовал, как в груди разбивается ещё одна стена неведения, которая своими осколками больно вонзается в сердце. Лучше бы он этого не слышал. Если бы он стоял, то точно упал бы без сил на колени. "Дедушка... Что же ты натворил?.." Джун обеспокоенно посмотрела на Ëнбока, который словно не мог сделать вдох или выдох. — Это правда? — почти шёпотом спросил он, не поднимая взгляда. — Да. Сердце разорвалось. Это было больнее, чем сорваться с утёса и разбиться об скалы. — Продолжай, — мрачно произнёс Ëнбок сухим голосом. Взгляд принца ожесточился. Стал как никогда острым как самое опасное лезвие. Его красивое лицо не исказилось гримасой ярости, но во взгляде была сосредоточена вся жестокость, на которую он был способен. И Чанбин снова мысленно ужаснулся, заметив, как это невинное ангельское лицо мог преобразить этот свирепый холодный взгляд. — Я не мог ничего изменить, но и жить так тоже не желал. Прежде чем уйти, я сжёг усадьбу и украл столько денег, сколько способен был унести, чтобы раздать всë всем, кого мог встретить на пути, — продолжил мужчина, сжав кулак, — Конечно этих денег не хватило на всех. И я так и не смог как следует попросить прощения у стольких людей. Поэтому сбежал куда глаза глядят, гонимый стыдом и позором. Я не боялся смерти, но я не хотел расправы надо мной. Если меня решат казнить, то пусть это будет император. Только перед тем, как мне отрубят голову, я плюну ему в лицо, — Чанбин не увидел, что Ëнбок закрыл глаза, и не заметил, как его желваки забегали от стиснутых зубов, — Но поскольку меня так и не нашли, я просто брел и брел по Ëнкалю, видя не только цветущие города, но и обедневшие несчастные деревни, которые напоминали мне о моём доме. О наследии, от которого я отказался, но не смог никого спасти. Мне хотелось умереть, потому что я выбрал самый лёгкий путь — просто сбежать. Не помог. Не остановил бесчинства. Не исправил всё это. Вот почему я ненавижу своё прошлое, весь род Со и лицемерного императора, Ëнбок. — Продолжай, — тихо ответил принц, не меняясь в лице. Его пальцы были сжаты на коленях так, что костяшки побелели. — Я был на грани жизни и смерти, истощённый своим побегом. И я не заметил, что вокруг что-то стало меняться. Города были далеко позади, деревней было всё меньше. Казалось, словно я попал в какие-то дикие земли, покинул черту Ëнкаля. И когда сил идти больше не осталось, меня нашли люди. Бывшие рабы. Они привели меня сюда, в деревню, выходили и рассказали мне свою историю, не спросив меня, кто я такой и откуда. Просто дали мне возможность начать сначала, построить свой дом, жить и оберегать его. Оберегать их. Понимаешь? — показалось, что голос Чанбина дрогнул, но он невозмутимо продолжил, — Я начал заново. Здесь я решил остаться навсегда и поклялся себе, что я защищу этих добрых людей и это место от императора. Я ни за что не позволю, чтобы этот бездушный старый глупец обозвал эти земли какой-то провинцией и подарил её очередным насильникам. — Я понимаю тебя, — твёрдо кивнул принц. Ëнбок закрыл глаза и тихо вздохнул. Его челюсть разжалась. Вместо ярости и гнева, которые он хотел обрушить на своего предшественника, пришли горечь и печаль. И чудовищной тяжести стыд и вина. Принц понимал чувства этого человека, которому было так же стыдно за деяния его рода. Который испытывал чувство вины, словно бы он своими руками уродовал жизни невинных. За поступки его отца и отца его отца... Потому что Ëнбок чувствовал то же самое, видя прямо сейчас внутренним взором безмятежное спящее лицо старика, который заклинал чуть ли не с самого рождения своего внука, что нужно любить свой народ и оберегать всеми силами. "Ты должен любить и беречь их, Ëнбок," — звучал хриплый голос дедушки в голове и сердце принца. Любить и оберегать. Любить каждого. Никакого рабства. Любить всех без исключения. Защищать во что бы то ни стало. Дорожить каждым живущим на этих землях больше своей жизни. Подлый мерзкий старый обманщик. Лицемер. Тот, кто сначала расскажет о прекрасном королевстве, а затем окунëт своего наследника во всю грязь, которую сам же развёл, чтобы и тот не смог ничего исправить и вяз в ней до самых седин, унеся с собой несмываемый позор под гробовой камень. "Лжец. Дедушка...Ты лжец," — шептал внутри себя Ëнбок, разочарованно закрыв глаза. — Я... Я думал, что ты такой же как все они, — продолжил Чанбин, — Я думал, что ты опасен. Честно говоря, я думал, что если ты не останешься здесь, то я догоню тебя по пути в Хансоль и убью, — Хан и Джун тихо ахнули от этого мрачного признания, в то время как Чанбин продолжил, — Да. Я готов даже на это, Ëнбок. Я не смог помочь тем людям, но я могу защитить этих. — Я понимаю, — юноша открыл глаза и печально кивнул, — Клянусь, понимаю. И тебе не нужно просить за это прощения. Твоё сердце наполнено состраданием, добротой и чувством вины. Ты хороший человек, Со Чанбин. Я понимаю тебя и не осуждаю. Именно так и должен вести себя настоящий защитник. — Спасибо за твоё понимание и за твои слова, малец. Вот только я не собирался просить за это прощения. Я до сих пор думаю, что если ты опасен, то я убью тебя. Знай это. Однако я хочу попросить у тебя прощения за то, что я так сильно сомневался в тебе. Я не желал подпускать тебя даже к работе над дамбой, лишь бы чужие руки не трогали наш дом. Я не хотел пытаться тебя узнать и понять. Я видел в тебе чужака, готов был вышвырнуть отсюда, как только бы убедился, что ты не несёшь никакой угрозы. Я был пренебрежителен к тебе и избегал тебя намеренно. Я не хотел вестись на твоё невинное выражение лица. Вот только... Всё изменилось, когда ты бросился в шторм, чтобы спасти хоть кого-нибудь. Глядя на то какой ты хрупкий и слабый, я удивился сколько в тебе отчаяния и силы. Ты спас меня, того ребёнка, Джисона. И ещё множество пострадавших. — Нет, ты не прав. Мне помог Сынмин, мы... — Замолчи, дай договорить, — мужчина прервал взволнованную речь младшего, — Я прошу у тебя прощения за то, что не желал разглядеть в тебе хорошего человека и не желал найти в тебе хоть что-то человеческое. Прими мои извинения, Ëнбок и заткнись. Потому что я благодарен тебе за то, что ты помог защитить мой дом и мою семью от трагедии. На мгновение воцарилась тишина. Ëнбок хотел ответить, но его прервал тихий голос Джисона, который всё это время лежал и смотрел перед собой, оглушенный рассказом Чанбина. — И меня прости, Ëнбок. Я... Я был зол на тебя. Я тоже думал, что ты пришёл к нам, чтобы отнять у нас то, что нам дорого. И ещё... — Джисон посмотрел на Джун, но вдруг передумал говорить, — Короче, просто прости. Я тоже тебя недооценивал. Наверное как и все в деревне. Кажется, только Джун сразу в тебе что-то разглядела... Губы Ëнбока задрожали. Он не хотел принимать извинения, потому что не чувствовал никакой обиды. Он всё понимал и никак не осуждал. Только был удивлён, что их это беспокоило. Принц насколько мог низко поклонился, игнорируя боль в теле. — Спасибо вам, что поверили мне и честны передо мной. Джун тихо вытерла слезы. История Чанбина была открыта ей впервые. Ей было бесконечно жаль, болело сердце за друга и за тех, кого он не смог защитить. Но она не смела прерывать его и только слушала, затаив дыхание, чувствуя как внутри умирает от боли еë душа. Потом, когда заговорил Джисон, сердце уколол страх, что он всё знает. Точнее понимание, что он всё знает. И поклон Феликса... Его сердцу так больно. Джисон невесело хмыкнул: — Да поднимись уже. А то и так на душе кошки скребут. Ëнбок выпрямился, но его голова была низко опущена, а кулаки сжимались и нервно теребили край рубахи. — О, боги, малец, ну только не распускай... Ох, — Чанбин обречённо вздохнул, видя как юноша вытирает слезы, а его плечи сотрясаются. И тогда мужчина похлопал его по колену, — Ну всё, хватит. Ещё успокаивать тебя... прекрати. О, небо, лучше бы я молчал. Хан тихо засмеялся, наблюдая как его подруга утешительно гладила спину юноши. — Есть ещё кое-что, Ëнбок. Это важно, — Чанбин разложил карту, но его взгляд стал мрачным, — Последний раз, когда мы выезжали на ярмарку, я услышал от местных, что в столице что-то случилось. Во дворце была бойня, а в Хансоле ищут какого-то беглеца. Император готовится принять гостей из другого королевства, кажется грядёт союз. Это приведёт к войне. Лицо принца застыло. Сердце пропустило удар. — Мне... нужно вернуться как можно быстрее, — прошептал он скорее самому себе, чувствуя как внутри растут страх и паника. Джун и Джисон переглянулись. — А что ты можешь сделать? Что тебе известно? — Чанбин скрестил руки на груди. — Что за пленник? — Ëнбок старался подавить тревогу, но кажется, что уже знал ответ. — Я почти ничего не знаю. Пока что поговаривают, что это какой-то мятежник. Кажется, он устроил бойню, чтобы сорвать королевский приём. Отчасти, люди благодарны ему за эту выходку. Никого принимать не будут, пока скандал не уляжется. — Что за бойня? — бесцветным голосом спросил принц. — Не известно. Говорят, что просто во дворце было совершено нападение. Больше ничего не знаю. — А из какого королевства хотели принять гостей? — Тоже не известно. Я рассказал всё, что смог узнать. Повисло мрачное молчание. Каждый был погружён в тяжёлые мысли. Хан и Джун ещё раз посмотрели друг на друга. Им было страшно. Если в Ëнкале начнётся война, то император — не самое страшное, что могло произойти с деревней. Чанбин указал на карту. — Можно подумать, что это были тилизийцы, но у них слабые войска. Думаю, союз хочет предложить Лу Шунь, — мужчина указал на южную часть острова, — Со стороны этого берега располагаются самые ближайшие острова Тилизийи. Оттуда шли корабли Хана и Джун. Скорее всего они должны были двигаться по правую сторону от Ëнкаля к Лу Шуню. Лушунцам тяжело добраться через Ли Бей, однако если идти вдоль пролива вот здесь, — теперь Чанбин указал на правую часть острова, — прямо мимо скалистой местности, то можно прокрасться к Ëнкалю, даже подобраться к самой столице. Но там будет моя родная провинция Чегë, полная солдат, которые охраняют Хансоль. Сам Хансоль расположен в долине Тысячи Рек, а дворец построен на обрыве скалы. Не подступиться. Думаю, корабли с рабами были отправлены, чтобы изучить этот путь. Вот только шторм помог, разбив корабли о скалы. То ли погода была нам на руку, то ли боги не дали пройти по этому пути, поэтому Ëнкаль всё ещё в безопасности. — Есть бумага и тушь? — спросил Ëнбок. Хан наблюдал, как Чанбин принёс несколько листов бумаги, кисть и тушь. Он ничего не понимал из их разговора, но у него расширились глаза, когда он увидел, как Ëнбок хаотично раскидал по всему полу бумагу, оставив в самом низу карту берега Тао. После этого принц начал рисовать кривую дорожку, скользя тушью по поверхности бумаг. Через несколько минут Джисон судорожно выдохнул, догадавшись, что Ëнбок по памяти рисовал точную карту Ëнкаля. Так вот как выглядел остров на самом деле... Это потрясло Джисона, который даже не догадывался о масштабе острова, на котором прожил столько лет. — Это... Он же просто огромный, — выдохнул юноша, едва не перевалившись через Чанбина, чтобы лучше разглядеть карту. Джун тоже замерла, изучая ту часть земли, о которой она даже никогда не задумывалась. Вот что всё это время рисовал Феликс. Он рисовал весь остров. Чанбин сосредоточенно следил за направлением кисти, подсказывая некоторые подробности. Вот он — Ëнкаль. Казалось, что мужчина тоже знал всю карту, но Чанбин впервые видел её полной. Этот никому не известный клочок земли так правильно дополнил общую картину, превратив некогда знакомый остров в огромный материк. И это захватывало дух, вместе с тем ужасая площадью, ведь только сейчас пришло в полной мере осознание мощи и величия этого острова. Вот почему Ëнкаль такой неприступный. Остров словно находился в раскрытой зубастой пасти дракона. Весь в шипах, холмах, скалах, горах, хребтах, испещренный венами рек. Океан и море свирепо бились о его скалистые берега, похожие на шипастый хвост дракона. Ëнбок рисовал направление проливов, линии рек, и это означало, что вокруг острова местами было чудовищное течение. Исключением стала только южная часть острова, которая получила своё название большими ëнкальскими иероглифами "Тао", символы которых читались одновременно как "радость", так и "путь". Символично. Ëнбок встал и отошëл назад, чтобы окинуть взглядом получившуюся карту. — Так вот как был открыт и заселён этот остров... — произнёс он, — Первые люди пришли сюда через этот берег и шли до самого края, на север, где основана столица Хансоль. А затем правители уничтожили все карты, чтобы стереть путь сюда. Нигде не обозначается эта часть острова, чтобы никто не знал как сюда безопасно можно попасть. Хан не мог оторвать глаз от карты. Он смог понять самое главное — у неприступного острова слабым местом была южная часть. Тао. А значит, война начнётся отсюда. С его дома. — Что теперь?.. — хрипло спросила Джун от чего-то дрожа всем телом. Никто не знал ответа на этот вопрос. Каждый думал об одном и том же, но с разных сторон. Ясно было только то, что Ëнбок должен вернуться в столицу как можно скорее. — Посла из Лу Шуня будут принимать через мыс Солькон, — сказал Ëнбок, указав на северо-восточный мыс, — Они будут идти через Восточное море. Старый Император отдал приказ построить там торговый порт. Если всё идёт по плану, то порт уже должен быть построен. Именно там было совершено нападение на наследного принца. Я был ранен, а моего господина, должно быть, пленили. Если пленник сбежал, значит, это скорее всего мог быть кронпринц. — Но кто на вас напал? — спросил Хан, — Неужели это были лушунцы? — Не думаю, — ответил Чанбин, — Иначе это заговор предателей Ëнкаля и главы Лу Шуня, чтобы свергнуть императора. Да и кронпринца прикончили бы на месте, а не брали в плен. Лушунцы быстро захватили бы остров. Тут что-то другое... — Это мог быть сам император, — мрачно ответил Ëнбок. — Почему? — В ту пору, когда император приказал строить порт, он заболел. Никто не знает об этом, но он уже около половины года находится в беспробудном сне. Мы думали, что его отравили, но нет. Он просто спит. Никто не знает, что это за болезнь. — А если сам кронпринц решил за спиной предшественника устроить всё это? — нахмурился Джисон, — Ну, я имею ввиду, может быть он хотел заново построить свою империю и всё такое?.. — Исключено, — отрезал Ëнбок. — Но почему? Вроде же звучит складно, разве нет? — Исключено, — твёрдо повторил юноша, не желая вдаваться в подробности. Он всё продолжал сосредоточено изучать карту. Джун тоже разглядывала незнакомые ломаные линии и узоры карты. Она запомнила слово "Солькон". Это мыс. А Тао находился на другом конце острова. Через море к океану невозможно попасть будучи раненым в бессознательном состоянии. Ëнбок бы попросту умер. Однако от мыса шла река, которая проложила свой путь почти до самой долины, которую скрывали горы Тао. — Если идти по этой реке от мыса Солькон до наших гор, сколько это будет по времени? — спросила Джун, глядя на Чанбина. Мужчина задумчиво сдвинул брови: — Недели две с небольшим. А что? — Две недели... — Джун задумалась и снова указала на карту, — А если плыть по Восточному морю через этот пролив и выйти где-то в районе гор к этой реке? — Меньше суток. Глаза девушки расширились, и она взволновано посмотрела на Феликса. — Что если... Ну, я могу оказаться неправа, но всё же... Что если ты упал в море, но тебя привезли сюда и спустили по реке, чтобы ты оказался в деревне? Все устремили взгляды на растерянного Ëнбока. Принц тут же бросил тревожный взгляд на карту и порывисто выдохнул. — Да, — еле слышно ответил он, — Кажется, именно это и случилось. Меня сюда привезли. — Я не понимаю, зачем? — взвыл Джисон, чувствуя как голова гудела от непонятной информации, — Тебя специально нам подбросили? — Да. — Но зачем? — Я не знаю... — И что будет, когда ты вернёшься во дворец? Разбудишь старика и скажешь, что ты всё знаешь? Господи, я уже вообще ничего не понимаю! — застонал парень. — Пожалуй, нужно остановиться и остыть, — вздохнул Чанбин, — Нужно всë обдумать. Кажется, мы вляпались в политические заговоры, хотели мы этого или нет. Надо бы поесть и отдохнуть, иначе голова не соображает. Ëнбок? Юноша всё ещё не мог оторвать сосредоточенного взгляда от карты. Хаос из разрисованных бумаг словно хранил в себе ещё одну страшную и сложную тайну. Не только о целостности острова, но и ещё чего-то ещё более запутанного и мрачного. Что делать дальше? Разум никак не мог выдать нужную мысль. Понимание того, что натворил император Мëнбок, усугубляло и без того сложное положение принца. Что делать со всем этим? Джун осторожно взяла Феликса за руку, возвращая его к себе. Она с тревогой и с сочувствием смотрела на его напряжённое и мрачное лицо. Молодой человек будто стал старше ещё на несколько лет за этот разговор. Наконец он устало закрыл глаза и вздохнул. — Нужно обо всём подумать, — сказал он и посмотрел на Чанбина, — Что на счёт дамбы? — Что?.. Чанбин и Хан не сразу поняли о чём спросил парень. Вернуться обратно в реальность оказалось непростой задачей. В голову вернулись воспоминания о шторме и его последствиях. — Нужно восстановить деревню и заново построить дамбу. Скоро май, а значит, начнётся сезон муссонов. Будут ещё бури. Надо подумать как подготовиться, — объяснил Ëнбок. — Ты серьёзно думаешь об этом? — хмыкнул Хан. — Конечно. Деревню нужно успеть подготовить. Как только разберёмся с этим, я уеду обратно в Хансоль. Джун прикусила губу, но ничего не сказала. — Ты задержишься ещё на месяц. У тебя есть столько времени? — спросил Чанбин. — Мне нужно придумать, что со всем этим делать. В Хансоле может быть опасно. Если меня убьют, то я буду бесполезен. Но я могу пока что пригодиться здесь. Заодно узнаем больше, что произойдёт за этот месяц. И я придумаю, что делать дальше.

***

Минхо двигался по направлению реки на самый юг в течение нескольких дней. Его навыки наездника оставляли желать лучшего, и с каждым километром скакать на лошади было всё труднее. Он не привык в целом покидать дворец. Молодой советник действовал неспеша и скрытно, шпионя, дëргая за нужные ниточки, расплетая и заплетая новые паутины тайн. Его стихиями были темнота и тишина. Даже кошки не всегда слышали его лишённую звуков поступь. Но в полевых условиях способности Минхо безжалостно уходили в ничто. Он тяжело вздыхал, ворчал и охал на каждой кочке. Минхо любил лошадей. Особенно любил наблюдать за ними на расстоянии. И то, если они были изображены на картинах. Но обливаться пóтом в жару, мёрзнуть под холодным дождём и бесконечно трястись от скаканий лошади — было его личной пыткой. Найти Ëнбока. Эта мысль не давала ему спуститься на землю и идти пешком. Нужно срочно найти этого мелкого засранца. Если он жив, то испытывает на себе весь гнев и негодование старшего, а потом будет нести советника на своих тонких ручонках обратно в столицу, ибо Минхо больше ни за что не позволит ни одной лошади беспощадно отбивать его задницу до состояния камня. Лошадь фыркнула, будто услышала мрачные мысли своего всадника, и глаза Минхо комично округлились от неожиданности. — Подслушивать не вежливо, — недовольно проворчал он, неловко вцепившись в поводья, когда лошадь шлëпала копытами по грязи, поднимая грязные брызги вверх. Минхо периодически то и дело петлял, останавливаясь в случайных городах и небольших поселениях и задерживаясь на разное количество времени. Не только потому что был на грани грандиозного скандала со своей кабылой, но и потому что ему было необходимо запутать свой след. Разумеется он знал, что за ним следят. Это было ясно как день. Вот только нужно было выяснить кто именно. Его задача была не просто добыть информацию, кто и зачем это делал, но ещë выяснить сколько человек его преследуют. Понимание того, что его смеет кто-то преследовать едва ли не оскорбляло главного советника кронпринца. Не даром Ли Минхо считался одним из самых искусных шпионов императорского двора. Но в то же время, если бы совсем никто не шёл за ним, то это бы заставило его нервничать ещё больше. Предсказуемость создавала иллюзию контроля. А Минхо очень не любил, когда не понимал, что происходит. Иначе бы он не стал главным шпионом кронпринца. За прошедшие дни ему удалось насчитать пятнадцать человек. Идиоты. Кто так преследует? Если ему изначально было ясно, что его не оставят в покое, можно было уже напялить на голову дурацкий шлем с гусиным пером — тогда невооружённым глазом было бы понятно: дворцовый идиот шпионит. И всё же делать небольшие перерывы было куда приятнее, чем отбивать мягкие места о седло. Вот только это отнимало ценное время. Минхо понимал, что время сейчас — непозволительная роскошь. Думать о том, что сейчас могло происходить в Хансоле было тяжело и отнимало много сил. Жив ли Хёнджин со своей лисичкой? А Чан?.. Наконец устав от глупых преследований, Минхо решил задержаться на сутки в густом бамбуковом лесу. Погода была дождливая и мрачная. Несмотря на то, что советник ненавидел промокать, эти обстоятельства помогли ему отдалиться на достаточное расстояние, чтобы подготовиться. Утро было особенно плаксивым и серым. Пахло дождём и молодыми бамбуковыми побегами. Пока Минхо уговаривал лошадь остаться на месте и ждать его, он развлекал себя размышлениями, готовясь к встрече с гостями. В покоях старика императора всегда курились благовония. Он любил их. Особенно старик предпочитал самые простые благовония из бамбуковых палочек. Пахло гвоздикой, амброй, сандалом, лавандой и опиумом. Последний раз ничего не изменилось — его любимые ароматы. Бамбуковые палочки... Минхо увидел маленький зеленый побег бамбука и присел перед ним на корточки. Молодые побеги использовались в качестве овощей. У старика была причуда — он боялся дыхательных заболеваний. Бамбук применяется в медицине как лекарственное средство от кашля, астмы и даже мог бороться с туберкулёзом. Отчего император так был этим обеспокоен? Его никогда не беспокоили кашель, удушье, а туберкулёза и подавно у него никогда не было. Однако старик почти всегда просил добавлять в его рацион ростки бамбука, а благовония никогда не курились из роскошных императорских бошаньлу — курительных сосудов для благовоний в виде гор. Только и исключительно бамбуковые палочки именно в покоях императора. Это странно. Когда Минхо осматривал рот старика, то заметил небольшой налёт на языке и дëснах Мëнбока. От рисового отвара, чтобы не развивалась возможная инфекция. Старику вливали отвар в рот дважды в день. Мужчина достал маленький нож и срезал молодой побег, изучая взглядом. В кулинарии свежесрезанный бамбук варится вместе с "нукой" — мука, которая образуется при шлифовании риса. Эту дрянь император так же поглощал на завтрак, обед и ужин. Это помогало при расстройстве кишечника. Минхо задумчиво бросал в мокрую землю маленький нож. Вот уж о слюнях старика он так долго не ломал голову... Но налётом могла послужить именно нука и бамбук. Чтобы что-то переварить человеку, который спит... Чтобы скрыть следы яда. Вот оно. Значит, старика кто-то или что-то травит. Благовония? Присутствие эфиров опиума, лаванды и другой ерунды для хорошего сна и успокоения могли посодействовать, но этого мало. Быть может в чëртовом отваре нука и бамбук скрыли какой-то неизвестный яд... Чуткий слух мужчины уловил едва слышный топот копыт, и на его лице расцвела тень зловещей улыбки. Минхо обернулся, равнодушно слушая вопли и предсмертные крики его преследователей. Делая остановки в деревнях и других поселениях, Хо зря время не терял. Он нашёл нужную хлопковую нить, которая на первый взгляд казалась не такой уж и прочной. Но если намотать её на тончайшую металлическую леску, то в отличие от шёлковой нити, хлопок создаст нужное трение. В дождливую погоду леска крепко задержится на стеблях бамбука. Дурная погода размочит землю, из-за чего лошади будут медленнее и более неуклюже двигаться. Всадник врежется в нить, натянутую между бамбуком словно паутина. И тогда... Последний предсмертный крик был особенно отвратителен. Минхо поморщился, но не сделал и шага, выжидая. Лошадь обернулась к своему наезднику и посмотрела на него. — Ну чего? Не смотри на меня так. Они знали за кем следуют. Меня ещё лошадь не осуждала... Кто бы говорил о жестокости. Ты так скачешь, будто одержима духами, — ворчал Минхо, двинувшись в сторону расставленных сетей. Пейзаж яркого зелёного бамбукового леса был изрезан окровавленными нитями, с которых медленно стекали рубиновые капли. То здесь, то там обезглавленные или окровавленные тела покоились под крупными листьями папоротника. Дождь безразлично смывал с молодой зелени всю кровь, а мокрая земля жадно впитывала её в себя. На лице Минхо застыла ледяная маска. Ему было отвратительно неприятно видеть это. Он никогда не любил пачкать руки и лишать кого-то жизни. Но сейчас он даже не окинул взглядом висящего вверх ногами человека, подвешенного за ногу, с которого стекала кровь как с освежëванного кролика с переломанной шеей и залитыми кровью глазами. Убитых было ровно пятнадцать человек. Все императорские. Значит, это Увэ Но. А если так, то переживать не стоит. Во дворце не было хороших шпионов. О шпионах Минхо знал лишь сам Минхо, и его ученики были одними из самых искусных мастеров своего дела. О них не знал даже старый император. Минхо осмотрел каждого. Ни посланий, ни явного признака, что это кто-то другой, а не люди Увэ Но. Лишать их жизни было несправедливо. Но речь шла о самом принце, о наследнике Ëнкаля. Малейший проступок, и можно было подвергнуть смертельной опасности будущего правителя. Этого никак нельзя было допустить. И Минхо почти ненавидит себя за то, что ему пришлось сделать. Почти ненавидит. Удовлетворённый тем, что ему удалось избавиться от ненужного хвоста, со спокойной душой он отправился дальше. Больше терять времени необходимости нет. Хаос затопит Ëнкаль с минуты на минуту, ведь его чёрные воды уже срывались на остров с этим бесконечным дождём. Стоило Минхо подойти к своей лошади, как его чуткий слух уловил очень далёкий крик. Вибрация расставленных им сетей приглушенно натянулась с характерным скрипом. С любопытством взглянув в сторону кровавой паутины, которая пронизывала бамбуковый лес, молодой советник двинулся в сторону источника звука, который привлёк его внимание. Преодолев достаточно большое расстояние, Минхо остановился перед молодым шпионом, висящим вверх ногами. Леска до глубокой раны закрутилась вокруг его ноги, впиваясь в плечи и в шею. Он бы задохнулся или лишился головы, если бы мальчишка вовремя не успел достать рукоять своего меча, которая задержала узел лески у его глотки. Кровь, текущая по шее молодого шпиона заливала его затылок и уши. Он хрипел от натуги и боли, чувствуя как обнажённое лезвие меча впивается в его пальцы и ладони, угрожая перерезать сухожилия. Минхо удивлённо поднял брови и обошёл мальчишку, оценив то, что ему удалось выжить. Хотя это ненадолго. — Жить хочешь? — беззаботным голосом спросил Хо, будто спрашивал, удобно ли незнакомцу висеть верх ногами. Шпион стиснул зубы то ли от боли, то ли от злости. Он даже не смог поднять своих глаз, уставившись на клинок, по которому скользили его окровавленные пальцы. Минхо цокнул языком и развернул парня лицом к уродливой картине расправы с другими шпионами. Хлопковая нить впитала в себя кровь, и чудовищная алая паутина лохмотьями висела между зелёными бамбуками. Молодой шпион издал сдавленное рычание. — Жить хочешь? — тихо, почти ласково повторил свой вопрос Минхо, как будто он разговаривал с несмышленным ребёнком. Молодой шпион тихо промычал, и Минхо нехотя перерезал леску, которая освободила шею мальчишки. Меч с глухим звоном упал на землю, и юноша трясущимися изрезанными руками коснулся своей освобождённой шеи. Но его вес едва не заставлял впиваться другой леске в его ногу, прорезая плоть почти до костей. — Ты не человек Уве Но, — хмыкнул Минхо, осмотрев форму шпиона, — Я уже встречался с одним из ваших под мысом. Он оставил мне подсказку и дал направление. Зачем же ты идëшь за мной? Чей ты шпион? Мальчишка упрямо стиснул зубы, не желая смотреть мужчине в глаза. Минхо устало вздохнул, достал кожаный свёрток из-за пазухи, обнажая короткие ножи и длинные метательные иглы — фукибари. — Твоим рукам и так досталось. Не заставляй меня втыкать иглы тебе под ногти. Обещаю отпустить тебя, если согласишься быть сговорчивее, — ровным тоном произнёс Минхо, доставая одну из игл. — Кх! Проклятие... Ладно! — скрипнул зубами мальчишка. Минхо резко выпустил руку вперёд, и игла с невероятной скоростью и точностью пронзила леску, разорвав её. Молодой человек рухнул на землю, вскрикнув от боли. — Многовато звуков издаëшь для шпиона. И слишком молодой. Откуда ты? — лениво пнув камень, спросил Минхо, хмуря брови от надоедливого мелкого дождя. — Не могу сказать, — прохрипел незнакомец. — Разумеется не можешь сказать. Но ты должен сказать. Мы же договорились, помнишь? — спросил мужчина, доставая новую иглу и безразлично разглядывая её. — Но я клянусь, я не могу рассказать. Меня казнят. — Или я убью тебя прямо сейчас, — хмыкнул Хо. — Лучше убей... Я хотя бы умру с честью... Минхо рассмеялся. Но его тихий смех был лишён веселья и тепла. Он был таким же безжизненным, как и кровавая паутина в этом лесу и её жертвы, остывающие под дождём. — Ладно. Ты обязательно умрёшь, но не сегодня. Просто скажи, сколько ещё следуют за мной? — Я один. — Вот как? — Минхо обошёл шпиона и наступил на обрывок лески, который всё ещё впивался в ногу мальчишки, и тот взвыл от режущей боли, — А если подумать? — Да один я! Один! Лицо Минхо внезапно возникло перед лицом юноши, и его глаза были полны жестокости и любопытства. — Почему ты один? — Таков был приказ, — голос мальчишки дрожал. — Кого? Незнакомец чувствовал, как пульсирует кровь в его ушах от страха и адреналина. Он зажмурил глаза, и его зубы уже готовы были откусить его язык, но Минхо успел повалить его на землю и засунул деревянную рукоять ножа глупцу в рот. Это произошло настолько стремительно, что зубы громко клацнули о поверхность рукояти. Мальчишка в панике распахнул глаза. Казалось, что он маленькая беспомощная мышь, которую поймал огромный голодный кот, который собирался сначала как следует замучить свою добычу. — Тебя можно поздравить, ты сегодня заново родился, — произнёс Минхо, хлопнув парня по плечу, — И когда встретишь своих, скажи, что потерял мой след после этого леса. Он убрал нож, дав шпиону возможность говорить. — Они всё равно найдут тебя. Перехватят, когда ты будешь возвращаться. — Я знаю. Я буду ждать, как ждал сегодняшних гостей. Лицо Минхо опасно приблизилось, и на его губах заиграла зловещая улыбка. — Беги. И, сквозь чудовищную боль, парень попятился по земле, почти не чувствуя как грязь впивается в его раны на ладонях. Он смотрел на сидящего на корточках мужчину, будто тот одним прыжком настигнет его и разорвёт его глотку. Игла и кинжал в его руках угрожающе поблëскивали. Минхо безразлично наблюдал, как искалеченный мальчишка убегает так быстро, насколько его раны ему позволяли. Это был такой же странный шпион, как и тот, которого встретил Минхо в гроте под мысом. У прошлого была дощечка во рту — подсказка, указывающая направление. Этот пацан слишком молод для опытного воина, но ему удалось оставаться незамеченным для дворцовых шпионов. Значит, всё же существует независимое войско или что-то вроде того. Некая невидимая армия, которая так же помогла в ночь побега Хëнджина, когда императорский дворец был залит кровью. Кто-то наблюдает за тем, чтобы Минхо двигался в верном направлении? Возможно... Но почему они намерены перехватить его на обратном пути? Ищут Ëнбока? Какой смысл, если они знают, где он, раз указали дорогу? В любом случае, обратный путь будет проложен иначе. Минхо позаботится об этом. Спасибо болтливому мальчишке, что предупредил о грядущей засаде. Осталось преодолеть крайне короткое расстояние. Два дня пути. И больше Минхо не останавливался.

***

Туман стелился мягким густым облаком над водной гладью реки. Высокая влажность и утренняя прохлада бодрили дух и тело. Шёпот реки действовал умиротворяюще, вгоняя в некий транс. Созерцать холодное утреннее мгновение, тишина которой нарушалась лишь тихим всплеском воды, стало чем-то особенным и традиционным. Теперь ясно почему шаманы выбрали это место. Здесь не было людей. Лишь молчаливая красота спокойной реки, высокое небо, утренний туман и могущество зеленеющих гор, величественно возвышающихся над этим крохотным и тихим местом. Хёнджин как никогда скучал по рисованию. Хотелось запечатлеть это утро невесомыми мазками туши на рисовой бумаге. Хотелось изобразить тишину и исцеляющую пустоту. Даже внутренний голос не смел нарушать эту особенную магию утра. Кожа покрылась мириадами мурашек от сырости и прохлады. Юноша закрыл глаза и глубоко вдохнул свежий холодный воздух, готовясь к очередному маленькому побегу от целого мира. До его ушей донёсся тихий всплеск. Это река билась о лодку, которую любезно одолжила Ведьма. Вот уж странная женщина... Невозможно красивая, но совершенно безумная. Ни разу не назвала своего имени. Ни разу не заговорила с теми, кого привела в свой дом. Лишь за редким исключением её можно было заметить, стоящей в дверях собственных покоев. Как и всегда, она курила длинную трубку, выпуская густое облако табачного дыма с лёгким ароматом вишни. И откуда такая роскошь?.. Затем она тихо смеялась, и закрывала за собой дверь, исчезая во мраке собственной комнаты, в которую входить никому не было дозволено, кроме её пожилой служанки Найны. Хëнджин не раз спрашивал Йеджи о Ведьме, но та лишь сердито хмурила брови и говорила, что сама о ней толком ничего не знает. Жизнь набрала на столько много крутых оборотов, что задаваться и этими вопросами сил просто не оставалось. Пламенный меч. Подарок Чана. Самого старшего из четверых. Неуправляемое оружие, с которым Хëнджин всё никак не мог совладать. Самые классические приëмы совершенно не удавались, любой взмах меча — наотмашь, без цели. Всё из-за нестабилизированного баланса. Но ведь Минхо сказал, что это потому, что внутри меча устроен особый механизм, который должен создавать пламя на лезвии при ударе. Даже после того, как Хëнджин и Йеджи забрали специально изготовленные ножны для меча, пробовать испытать пламя юноша всё никак не решался. Размахивать горящим оружием не зная, как удержать его в руках — было слишком опасно. Как же Чан владел этим капризным мечом? Дело в том, что у лучшего ëнкальского воина были сильные длинные руки и выносливые плечи. Кроме того, его ноги так же были невероятно мощные. Поэтому сравниться со скоростью, ловкостью и силой Бан Чана так никто и не смог. Возможно, секрет владения пламенным мечом крылся именно в этих особенностях. А может быть дело в какой-то секретной технике? Хëнджин вспомнил технику фехтования Чана. Уникальность старшего была в том, что всё, что попадалось в его руки — становилось смертоносным оружием. Абсолютно всё. Помимо этого, у Чана была ещё одна анатомическая особенность — его локти имели широкую амплитуду, что позволяло сделать замах такой глубины, что скорость и сила удара могла разбить камни как жалкие щепки. Ещё к этому можно добавить длинные и высокие прыжки, которые тоже поражали воображение. Бан Чан — идеальный воин. Вдруг Хëнджин вспомнил пустой взгляд Минхо, который рассказывал, что старший остался во дворце. Неужели, они потеряли ещё одного?.. Сначала Ëнбок, теперь Чан. Если ещё исчезнет Минхо, то Хëнджин останется совсем один. Покинуть Хансоль было проще простого. Никаких преград. Протяни руку, и ты окажешься в своей лучшей жизни, оставив позади ужасы дворцовых страстей. Но Хëнджин твёрдо решил остаться. Чтобы помешать Увэ Но вступить в союз и впустить в королевство войну. Даже если придётся попрощаться с жизнью, Хван Хëнджин твёрдо решил, что ни за что не отступит. По крайней мере, это будет достойная смерть за свой дом и семью. За своих братьев и даже за старика императора. К счастью, Йеджи даже не помышляла о побеге. Она свято верила, что им место во дворце, поэтому была готова к любому исходу. Это поддерживало, вдохновляло и пугало одновременно. Отчего же она так страстно желала стать женой правителя? Откуда такая вера в свою судьбу? До слуха Хëнджина донеслись отдалённые скрипы деревянных половиц. Йеджи. Длинные чёрные как смоль волосы струились гладким водопадом до пояса. На бледном прекрасном лице застыла маска хладнокровного спокойствия. Белые одежды с голубым рисунком мягко шелестели при невесомых беззвучных шагах неулыбчивой красавицы. Йеджи поклялась себе, что будет любить и гордиться своими огненно-рыжими волосами, которые в народе значились как символ несчастья и дурного знака. Но судьба была жестокой к её чувствам, вынудив ради прикрытия скрыть свои медные косы под чёрной краской. И её лучезарная улыбка, мятежный огонь в глазах и жаркий румянец на щеках померкли под пудровыми белилами. С помощью макияжа, который носили богатые дамы, Йеджи пыталась скрыть свою яркую сущность, чтобы не привлекать внимания, ведь во всей столице беглянок с рыжими волосами было не так много. Когда Йеджи впервые увидела себя после окрашивания, её охватила безграничная злость ко всему на свете. Особенно к мерзкой лживой Ведьме, которая ещё в детстве внушила ей, что девочка однажды будет восседать в тронном зале вместе со своим супругом императором. В порыве всепоглощающего гнева девушка с грохотом раскрыла двери в покои Ведьмы. — Ты лживая тварь!!! Колдунья лежала на полу, лениво растянувшись, словно кошка. Её красивая фигура освещалась тусклым светом бумажного фонаря. Буря кудрей стелилась чёрным туманом на полу. Во мраке покоев сверкала длинная трубка. Йеджи яростно глядела как безразличная ко всему в этом мире Ведьма с тихим смехом выпустила клуб терпкого дыма. — И? — прозвучал насмешливый голос женщины, которая даже не удосужилась обернуться. Йеджи стремительно обошла Ведьму и села напротив неё, уничтожая взглядом идеальные черты лица. — Ты обещала мне трон, — шипела Йеджи, едва не срываясь на рычание, — Ты обещала мне, что я буду королевой. Но вместо этого мы живём здесь как... — Как кто? — ехидно улыбнулась Ведьма, прислонившись полными алыми губами к длинному мундштуку. — Как крысы!!! — выплюнула девушка, — Мы скрываемся в проклятом плавучем сарае, когда наше место должно быть во дворце! Что мы вообще здесь делаем?! — Живëте как крысы, — усмехнулась Ведьма, — Ты же так сказала, верно? Йеджи скрипнула зубами и бросила ладонь в лицо Ведьмы, но та поймала руку девушки, зловеще сверкнув глазами. Она сжимала кисть Йеджи с такой силой, что казалось, кость вот-вот сломается. Девушка вскрикнула неожиданности и боли. — Слушай сюда, лисичка, — голос колдуньи звучал угрожающе тихо, — Я вытащила вас из реки, поселила в своём доме, дала кров, безопасный сон, чтобы ты смела мне предъявлять свои капризы... Рука Ведьмы сжалась сильнее, и Йеджи вскрикнула громче. — Отпусти! Лицо колдуньи приблизилось вплотную, едва не задевая безумно распахнутыми глазами кожу девушки. — Я никогда не ошибаюсь. Твоя задача привести сюда короля. Но вместо этого ты и правда живёшь здесь как жалкая крыса. Твоё будущее в твоих слабых ручонках. Хочешь на трон, так иди по головам, но помни, что ты лишь малая часть истории. Женщина отбросила её руку так, что девушка потеряла равновесие и едва не упала. Йеджи вспоминала об этом со стыдом. Потому что та спятившая колдунья была права. Вместо того, чтобы вернуть себе то, что предназначалось ей судьбой, она впустую тратила время. Пришлось сменить лик, поменяться ролью с Хëнджином. Пусть они выходили крайне редко, но никто и не догадался, что эта статная красавица с чёрными волосами — танцовщица принца-самозванца. А тот худой сутулый слуга в грязной одежде, красоту которого никакие лохмотья не могли изуродовать — тот самый сбежавший из плена кронпринц. Молодые люди сделали заказ ножен у того мастера, о котором говорил Минхо. После этого они отправились к человеку, который должен был сообщить о результатах исследования слюны императора. Вот только дом этого человека сгорел. Местные рассказали, что хозяин дома лично устроил поджёг и сбежал, чтобы не быть казненным. Значит, в слюне что-то было. Далее вылазки в город были крайне редкими. Цель прогулки состояла в том, чтобы собрать слухи о дворце и понять, что там происходит. И пока что вестей никаких не было. От Минхо тоже. Оставалось терпеливо ждать. Хëнджин заметил перемену настроения Йеджи. Девушка стояла словно красивая фарфоровая статуя. Её лицо не выдавало никаких эмоций. Не трудно было догадаться, что всё это был лишь фасад, который чудом сдерживал ураган ярости и отчаяния от безысходности и неопределённости. Молодой человек спрыгнул в лодку и помог своей спутнице спуститься. Йеджи следовала за ним словно тень, когда в городе всё было наоборот. Госпожа всегда шла впереди своего слуги. Не смотря на то, что для неё всё всегда было наоборот. И её внимательные глаза и уши жадно впитывали в себя всю информацию, которую удавалось услышать или увидеть. Хëнджин закатил рукава и начал грести. Лодка унесла их прямо в туман, который скрывал небольшой островок, где росли высокие плакучие ивы, косы которых скрывали остров, купая в реке свои ветви. Путешествие прошло в тишине. Каждый был погружён в свои мысли. Тренировка Хëнджина тоже проходила без разговоров. Йеджи сидела на своём месте под плакучей ивой, наблюдая как молодой человек снова и снова размахивал странным мечом. По коже Хëнджина струился пот. Из пучка на затылке выбивались волосы, падая на лицо и прилипая к мокрым исхудавшим щекам и шее. Это раздражало. Девушка совершенно ничего не смыслила в боях и мечах. Но недели наблюдений её зоркими глазами ясно дали понять, что Хëнджин великолепно владел всеми частями тела. В нём была грация и гибкость танцора, а также выдающийся рост. А он убивал это топорными движениями. В очередной раз не справившись, Хëнджин обречённо вонзил меч в землю и повис на нём, устало опустив плечи и голову. Он обливался пóтом и задыхался. Не знал, что делать. Не знал. Йеджи встала. — Ты умеешь танцевать? — Что? При чем тут танцы? — задыхался он, кривясь от глупости неуместного вопроса. Девушка подошла к нему, глядя на его замученное тело ледяным взглядом. Хван удивленно смотрел на неё. — Ты умеешь танцевать? — невозмутимо переспросила она. — Нет, — тяжело дышал он, — Немного... — Встань. Хëнджин с усмешкой встал, откинув мокрые волосы со лба. Йеджи начала разминать свою шею, делая плавные повороты головой. — Прежде чем молоденькие дурочки, которых приводят в императорский гарем, начинают учиться танцам, их тренируют. Развивают пластичность. Она у тебя есть. Повторяй за мной. — Ты серьёзно? — усмехнулся Хëнджин, расплываясь в скептической ухмылке. — Повторяй за мной, — твёрдо повторила Йеджи. Хван решил попробовать поиграть в эту странную игру и начал повторять за ней разминку. — Кто учил тебя искусству сражения на мечах? — Минхо и Чан. Они приступили к разминке плечей. — Что они говорили тебе? — Что я гибкий. И ловкий. — И где твоя гибкость и ловкость? — У меча нет баланса. — И что? Хëнджин снова усмехнулся, делая махи руками. — Хочешь проверить? — Дай сюда меч. Его ухмылка блуждала на его полных губах. Хëнджин вытащил меч и передал его Йеджи, продолжая разминаться и наблюдать за ней. Девушка некоторое время примеряла вес меча, а затем отошла подальше. — В любой танец можно включить разные предметы. Будь то веер, ленты или даже кинжалы. Смысл должен оставаться в том, чтобы зрители не могли оторвать взгляда не от предмета, а от движений танцовщицы. Она должна поражать мастерством, обманывать и увлекать. Но в кривых руках запутаться можно даже в палке. Смотри. Йеджи делала самые лёгкие круговые движения с мечом, которые совсем не удивляли. Вот только сразу в следующее мгновение она выбросила руку вперёд и сделала такой разворот корпусом, что клинок изящно и быстро проскользил прямо перед лицом Хëнджина, от чего молодой человек изумлённо отшатнулся. Йеджи сделала ещё несколько движений, поражая грацией, гибкостью и лёгкостью. Меч в её руках казался легче пера, а сама она извивалась, словно лента, брошенная в воздух. Искусство. — Как ты это делаешь? — не веря своим глазам, тихо произнёс он. Йеджи остановилась и вонзила меч в землю. — Ты дурак, Хван Хëнджин. Ты не чувствуешь баланса, потому что пытаешься рубить и резать. — А нужно танцевать, — фыркнул с недоверием юноша. — Нужно чувствовать своё тело, а не пытаться почувствовать кусок железа, каким бы он символичным для тебя не был. Продолжай разминаться. — Ты серьёзно хочешь меня научить владеть этим мечом? — засмеялся Хëнджин, но в ответ получил лишь молчаливый холодный взгляд. Он продолжил разминаться. Затем девушка заставила его по очереди двигать руками, головой и ногами, ускоряя темп, заставляя его почувствовать своё тело, каждый сустав и сухожилие. Как и ожидалось, Хван великолепно с этим справлялся. — Не пытайся найти баланс меча тупыми взмахами. Меч уносит тебя, ты не можешь найти силы вернуть его и сгруппировать мышцы. Твой рост тебе мешает. А стоило бы воспользоваться этим преимуществом. Представь, что это лента. Бросай её легко и просто следуй за ней. Попробуй. Хëнджина переполняло недоверие. Однако он сам был свидетелем, как Йеджи выполняла грациозные выпады и повороты. Пусть это совсем не напоминало фехтование, однако она двигалась так легко и быстро, будто неповоротливость меча чувствовал только он. Решив прислушаться, Хëнджин попробовал просто делать простые взмахи, следуя телом в то направление, куда уносила его тяжесть оружия. И к своему большому удивлению молодой человек обнаружил, что его движения больше не скованы, а мышцы не горят от нагрузки сопротивления. И он пробовал ещё и ещё, прислушиваясь к словам Йеджи. — Ты боишься этого меча. Вложил в него глубокий смысл, почитаешь, но не знаешь, как им владеть. — Этот дар многое для меня значит, — не прекращая пробовать новые выпады, бросил Хëнджин. Слова Йеджи его задевали. — Только не для того, чью жизнь ты должен будешь отнять. Ты же понимаешь, что меч нужен не для памяти или красоты. У него есть мрачное предназначение. И если ты несколько недель пытаешься справиться с ним, значит, ты это понимаешь. — Ну и что? — коротко выдохнув и совершив выпад, сказал Хëнджин, не глядя на девушку. — Разозлись. Как и в танце, в фехтовании должна быть цель, эмоция. Ты почитаешь это оружие, но не сражаешься им. Разозлись. Вложи в свои движения смысл. Клинок с беззвучным свистом рассекал холодный воздух. Взгляд Хëнджина ожесточался. Глаза заливал пот, но всё внимание было сосредоточено на новых ощущениях движений. Бессвязные взмахи обретали черты сражения. В лёгких горел огонь, но он следил за дыханием, не позволяя себе сбиться. — Разозлись, Хван Хëнджин! — возмущённо повысила голос Йеджи, критично наблюдая за ним, — Разозлись на Увэ Но, на императора, на тех, кто пленил тебя. Хватит беречь меч от ударов. Сражайся. Хватит боготворить чëртов клинок! Он ничего не значит, если ты боишься его! Хëнджин прикусил щеку, чувствуя как внутри растёт раздражение. Если Йеджи решила его мотивировать, то явно зашла не с того угла. — Твои движения нервные и резкие. Плавнее, — строго продолжала она, повышая голос, — Будь уверенным в том, что ты сейчас делаешь. Ты столько дней стоишь на месте, вспоминая бесполезные советы и уроки. Давай же! Хëнджин сильнее взмахнул мечом, прочертив полукруг, и сделал выпад вперёд, влекомый весом меча. Гибкость его тела позволяла создавать новую канву фехтовальных движений. Благодаря длинным ногам, радиус разворота был внушительным. — Смелее! Ты что, привык вообще всё делать так размеренно? Ты не свой сад во дворце разглядываешь! Разозлись сейчас же! — Йеджи! — предупреждающе выкрикнул Хван, нанося быстрое движение и извернувшись от инерции меча. — Да разозлись же немедленно! Разозлись на Ëнбока, что он исчез и оставил вас! На Чана за то, что пожертвовал собой! На Минхо, за то что бросил тебя совсем одного! На меня за то, что я раздражаю тебя! На императора, который загнал вас всех в ловушку! На себя, что ты любуешься хаосом, в который погрузился! Ты же ничего не делаешь, а только горишь в аду! На последнем слове Хëнджин стиснул зубы и с металлическим звоном ударил мечом так сильно, что от камня отскочила искра, и клинок охватило пламя. — Вырази своё отчаяние и ярость! — кричала Йеджи, — Вы попали в беду, так покажи как ты ненавидишь это! Взмах, выпад, поворот, ещё взмах. Пламя рисовало в воздухе огненные круги, полумесяцы и спирали, разрушая тишину и прохладу утра. Хëнджин ускорился, выражая в ударах свою боль, о которой боялся думать. Чан. Вырезал половину дворца, если не больше, чтобы сгинуть. Бросил. Как Ëнбок, который если и выжил, то даже весточки не послал, чтобы сообщить, что вернётся домой. Как Минхо, который никогда ничего не объясняет и всё делает сложнее. Проклятье. Бросил и этот старик, который воспитывал всех четверых как родных детей. Бросил в самое пекло, отдав странные приказы, а сам ушёл в мир грёз, не ведая, что всё, что было ему так дорого уже горит синим пламенем. Хëнджин сжал зубы. Сжал пальцы на рукояти меча до хруста в костяшках. И закричал, делая молниеносные удары, прочерчивая огненный след, как грозовая молния. Как страшное знамение. И весь мир внутри сотрясался от невыплаканных слез, от отчаянного крика, который был заперт где-то внутри. Безвольный. Глупый мальчишка в пёстрых нарядах, который просто привык молча выполнять любые приказы. Любуется несправедливостью своего прошлого и настоящего, уничтожив будущее. Больше всего на свете Хëнджин ненавидел себя. За молчание. За то, что боялся сомневаться. Боялся слышать голоса в своей голове, которые кричали всегда об обратном. Если бы он не отправился на мыс, не отбился от всех по приказу Мëнбока, то этот кошмар не начался бы. Ëнбок был бы здесь. Чан не омыл бы кровью целый дворец. Минхо остался бы здесь и помог распутать эту паутину. — Я ведь чувствовал!!! — наконец заорал он, и его слезы сверкнули вместе с яростным пламенем в глазах. Удар. Йеджи вздрогнула. Её сердце разрывалось, но она не вмешивалась. — Я знал, что это ловушка!!! Удар. — Я просто выполнял приказ!!! Удар. — Я ненавижу всё это!!! Яркие искры летели во все стороны, когда лезвие билось о камень. Пламя окружило Хëнджина огненным вихрем. Грациозные и гибкие движения были похожи на смертоносный танец. Йеджи смотрела на него с широко распахнутыми глазами, боясь за него. Вся боль и всё отчаяние в его душе нашли путь на свободу. Его ярость рисовала огненный узор, разрубая ветки деревьев, кромсая камни, вспахивая землю, выпуская огненные молнии, отбрасывая жалящие искры. Хëнджин с яростным рычанием разрубил ствол старого дерева, оставив огненный шрам на его коре и земле. И отбросил горящий меч. Быстрыми шагами он подошёл вплотную к Йеджи, грубо схватив её за лицо. — Разозлись наконец на всё. Ни слез, ни крика, — говорила Йеджи, сражаясь яростным твёрдым взглядом с потемневшими от гнева глазами Хëнджина, — Ты даже не можешь позволить себе скулить от страха. — Зачем ты это делаешь? — Ты как безжизненная тряпичная кукла. Хватит, Хëнджин. Ты никого не спасёшь, если не поможешь себе. Пусть всё, что болит внутри вырвется и найдёт свою цель. — С огнём играешь, — его глаза яростно сверкнули. — А нужно, чтобы играл с огнём ты. Пальцы на её челюсти сжались сильнее. Хëнджин тяжело дышал, испытывая только ненависть и боль. — Ты больная на голову, — угрожающе тихо произнёс он, — Ты спишь и видишь как займёшь трон. Но пропади всё пропадом, Йеджи! Мы горим в аду!!! Йеджи сжала его кисти рук. Её глаза полны отчаяния, ищущие, требующие, взывающие. — К чёрту трон. Я собираюсь заживо сгореть вместе с тобой. Мгновение. Хëнджин непонимающе смотрел на её лицо, пытаясь найти хоть какой-нибудь ответ. Намёк на страх или сомнение. Хоть что-нибудь. Но в её глазах лишь... Губы Хëнджина болезненно вонзились отчаянным воспалëнным поцелуем в губы Йеджи. Его ладони обнимали её лицо, пальцы впивались в нежную кожу, путаясь в шёлке длинных волос. Йеджи полной грудью вдыхала его ярость, отчаяние, боль. Её руки обвились вокруг его шеи и она прильнула к нему всем телом, отвечая чувственным поцелуем на жестокость его губ. Пусть всё горит. Они упали на землю, задыхаясь, погибая и убивая друг друга. Опаляя раскалëнными поцелуями. Причиняя боль и освобождая одновременно. Им было это нужно. Потому что они остались совсем одни. Незнание будущего убивало, а прошлое тяготило. Было только настоящее. Только они вдвоём против целого мира. Только эта тьма, которая окутала их. Только это пламя, грозящее погубить их вместе с этим маленьким островком. — Что ты со мной делаешь... — прошептал он, задыхаясь между жадными поцелуями. — Освобождаю, — шепнула она в ответ. Глаза Хëнджина блеснули, и тихий злой смех вырвался из его горла. — Мне так больно, — его губы снова обожгли её кожу, — Я ненавижу это. Я во всём виноват и жду, когда кто-то это всё исправит. Торопливые дорожки поцелуев проследовали от уголка рта Йеджи вниз, вдоль линии челюсти и остановились на пульсирующей вене. С губ девушки сорвался испуганный вздох, граничащий со стоном, как только она почувствовала жадный и полный отчаяния поцелуй на своей шее. А затем она вздрогнула, ощутив слезы Хëнджина горячими каплями стекающие по её коже. — Больно, — шептал он, не в силах больше держаться. Словно огромная волна, на него обрушилось собственное признание. Стена рухнула. Он разбился. Его трясло от страха, что он чувствует это. Эту вину, это сожаление. Это проклятое чувство бесконечного зла. Это пламя, текущее по его венам вместе с закипающей кровью. — Я не выбирал это, — шептал он, пряча свои слезы в её волосах, даже не заметив, что её руки успокаивающе гладили его сотрясающиеся в немых рыданиях плечи. — Я знаю. — Клянусь... Я ничего этого не выбирал. Выбирали за меня. Начиная с Ëнбока в тот день, когда он меня решил забрать с улицы. А потом... я просто выполнил приказы. Привёл всех туда, где всё началось. Но я чувствовал, что что-то не так. Только безразлично промолчал. Я ненавижу себя за это каждый прожитый день. Несколько минут тишины. Лишь негромкие всхлипы и мелкая морось начинающегося дождя. Йеджи обхватила его щёки ладонями и заглянула в его глаза. Он улыбался. Горько. От боли. Сквозь слезы. Так, как мог делать это только он. Хëнджин ронял свои горячие слезы на её лицо, ища в её глазах ответы. Но ответ был в нём самом. В том, что болело внутри. Вдруг в его взгляде блеснул ужас осознания. Он порывисто выдохнул, всхлипы прекратились. — Я... Ненавижу... Ëнбока, — прошептал он, удивлённо глядя в глаза Йеджи, — За то, что он не дал мне умереть на улице. Встретить свою судьбу. За то, что не дал быть тем, кто я есть. Йеджи молча смотрела на него, слушая ужасное признание. Не вмешиваясь. Не пытаясь переубедить. Потому что знала, что испытывая ненависть, Хёнджин всё равно продолжал горячо любить своего названного брата, в котором, Хван готов был поклясться, было больше света и тепла, чем в самом солнце. Хмурое небо зевнуло, и на землю мелкой моросью пролился дождь. — Я... Могу быть собой... Только с тобой. Почему?.. Глаза Хëнджина искали ответы в темно-зелёных глазах Йеджи. Хоть какой-то намёк. Хоть что-нибудь. — Кто ты такая? — прошептал он, тяжело дыша. Его дорожки слез на щеках смешались с каплями дождя. — Я такая же, как и ты. Я с улицы. И я самозванка. Разница между нами лишь в том, что я остаюсь собой и не пытаюсь быть кем-то другим. Я не выполняю приказов. Я мечтаю их отдавать. Просто... Будь собой. Не ради меня. Не ради тех, кто тебе дорог. Ради себя. Тело Хенджина била мелкая дрожь. Его руки сжались на щеках Йеджи. Правильно. Вот в чем дело. Она с самого начала знала, кто он такой. Вот почему его тянуло к ней. Потому что они были похожи. Одной породы. Одной сущности. Два лжеца, проживающие липовые жизни, занявшие чужое место. Два уличных ребёнка, знающие тяготы несчастного бедного существования. Помнящие голод, холод и свой настоящий дом. Вот почему она никогда не ожидала его милости, его нужды в ней или благосклонности. Ему нéчего было ей предложить, а она никогда не стремилась у него что-то забрать. — Мы свободны, — прошептала она, — Вот что отличает тебя и меня от остальных. Мы свободны. Сердце Хенджина бешено стучало в груди. Йеджи толкала его в пустоту, или Хëнджин тащил её за собой в пропасть... Но в пропасть ли? Неважно. Важно лишь то, что она была права. Он свободен. Ëнбок был ему как родной брат. Но именно Ëнбок завёл его в ложь, взвалив на его плечи тяжесть ноши, непосильное бремя быть принцем. Самозванцем. Ненависть к этому переплеталась с преданностью и любовью. И только с Йеджи ему не было страшно признаться в этом. Она принимала его любого. Разодетого в дорогие шелка или же залитого пóтом и грязью. Любого. Без слов она говорила ему "можно". Быть любым. Неправильным, непослушным, мятежным, слабым и сильным. Настоящим. Быть собой. Глаза Хëнджина бегали по её прекрасному лицу. Ей пришлось пройти тяжёлый путь, и она вырвалась в чистоту и красоту, о которой так мечтала. И без колебаний протянула ему свою руку, упав вместе с ним в водоворот, не жалея своего красивого платья, длинных рыжих волос, белой ухоженной кожи. Потому что... Потому что... — Я люблю тебя, — прошептала она, не ожидая ничего в ответ. Зная, что рано, что он не готов ей ответить, потому что потерялся в темноте. Но Хëнджин потрясëнно вздохнул. Он никогда ни от кого не слышал этих слов. Никогда. Никогда бы не подумал, что это произойдёт. Ни за что бы не поверил, что его сердце в груди забьётся быстрее. — Проклятье, — со злостью прошептал он и врезался в её губы новым поцелуем, — Зачем ты так со мной? Ты же знаешь, что я тоже... Зачем?.. Он горячо шептал между жадными поцелуями. Какая же она наивная дурочка... До чего же она была слепой. Она никогда не смотрела на его картины, которые он рисовал, прося её приходить в его сад и держать эти чертовы фрукты. На каждой, каждой картине он изображал её руки, её белые нежные пальцы. Пропади всё пропадом, он не мог признаться даже в этом... Даже сейчас слова застревали в его горле. Но его губы и руки говорили громче слов. Их дыхание смешалось. Дождь заливал их, путая их волосы, заставляя прижиматься друг к другу сильнее замёрзшей и в то же время раскалённой кожей. Сердца отчаянно рвались друг к другу. — Не могу, — тяжело выдохнул Хëнджин, не в силах сопротивляться, отпуская себя, — Прости меня... Не могу. Больше не могу. Требовательные и отчаянные поцелуи не прекращались. Пусть всё горит. Прямо сейчас. Прямо здесь. Они давно играли с огнём, и вот они доигрались. Пламя охватило их, заставляя кровь закипать в венах. Задеревеневшими от холода и напряжения пальцами, Хенджин грубо одëрнул платье Йеджи, обнажая белые хрупкие плечи под холодные поцелуи дождя. Белая ткань промокла и испачкалась. Как и их кожа. Но им было всё равно. Глаза Йеджи закрылись, когда горячие губы Хёнджина оставляли ожоги поцелуев на её ключицах. — Хëнджин... — дрожащим голосом прошептала она, цепляясь за его плечи. Он вернулся к её губам, подняв её руки над её головой, переплетая их пальцы. Колено Хëнджина медленно раздвинуло её ноги, и он прижался к ней своими бёдрами. — Хëнджин!.. — Йеджи задохнулась от того, что почувствовала нуждающуюся горячую плоть, его длину и твёрдость. Он сделал плавное движение бёдрами, посылая разливающийся жар по всему её телу. Йеджи крепче сжала его талию своими бёдрами и неосознанно толкнулась ему на встречу. Хëнджин закрыл глаза и с тихим мычанием выдохнул, крепче сжав её руки. Огонь горел в его жилах. Но он готов был поклясться, что Йеджи — и есть огонь. Потому что. Его губы приблизились к её. Делая вдох, он ощущал как дрожит её горячее дыхание. Поцелуев не было. Словно два хищника, они изучали друг друга, дышали единым воздухом, готовились совершить прыжок, нанести смертельную рану. Погибнуть. Вместе. Губы Хëнджина скользнули по её уголку рта, вниз, едва касаясь её подбородка, мазнув линию челюсти, чтобы найти слабое место. Там, где пульсировала вена на её шее. С губ девушки сорвался вздох, граничащий со стоном, когда она почувствовала новый глубокий и жадный поцелуй на своей шее. Руки Хëнджина, словно змеи обвились вокруг её тела, сжав тонкую талию, упираясь большими пальцами в рëбра. Торопливо лизнув нижнюю губу, Йеджи приложила усилия, чтобы толкнуть Хëнджина в грудь и поймать тонкими пальцами его челюсть. Чтобы вернуть к себе. Чтобы сделать хуже. Отнять у него способность думать. Только чувствовать. Её поцелуй был глубокий, чувственный. Язык скользнул по его нижней губе, прежде чем она укусила его, заставив его чёрные брови нахмуриться. Он тяжело выдохнул, промычав от смеси боли и удовольствия. Хватит. Он сел, посадив её на себя сверху. Пачкая её белую одежду, оставляя на ней влажность своего пота, следы от своих поцелуев. Он медленно спускал белое платье ниже, прикладывая дорожки поцелуев по каждому открывающемуся ему сантиметру раскалённой плоти. Наконец его руки ощутили тепло нежной кожи. Особую мягкость окружности её груди. — Йеджи... — отчаянно прошептал он, с трудом оторвавшись от неё. — Я убью тебя, если ты остановишься, — прошептала она ему в ухо, а затем прикусила его мочку. Она толкнула его в грудь и перевернула его на спину, схватив его за челюсть и покрывая его лицо своими поцелуями. Губами она стирала дождевые капли на его лице. Её волосы чёрным водопадом упали на его плечо, разливаясь чернилами, которые, казалось, проникают в его душу и охваченное пламенем сердце. Она развязала его пояс и распахнула рубаху, подставляя его обнажённую грудь и живот прохладному влажному воздуху, посылающему волны мурашек, заставляя его мышцы на животе напрячься. Йеджи села. И она медленно развязала пояс на своём платье и распахнула его. Дыхание Хëнджина перехватило, когда он увидел её безупречное тело. Кожа была светлой, кажется, белее, чем рисовая бумага. Она была чистым листом, и ему как никогда хотелось нарисовать узоры. Провести рукой по мягкой нежной коже, изобразить невидимые линии, которые означали бы то, что она — искусство. Картина, которую он никогда не сможет нарисовать. Не посмеет. Слишком прекрасна. — Йеджи... — её имя сорвалось с его губ в последний раз. Остров охватило пламя, которое не мог погасить даже дождь. Но не языки костра опаляли всё вокруг. Это были они. Одежда летела в стороны. Никакой холод дождя и утреннего весеннего ветра не могли сравниться с высокой температурой их кожи. В мокрых волосах Йеджи запутались зелёные травинки, оживляя черноту её длинных локонов, прилипающих к её плечам и спине. Белое платье безнадёжно испорчено зеленью травы, темнотой мокрой земли и алыми лепестками крови. Это должно было случиться. Йеджи знала, что первым и последним будет Хëнджин. Поэтому не больно, потому что это было так правильно. И видит небо, они были созданы друг для друга и дожили до этого момента, чтобы всё встало на свои места. Навсегда. Йеджи лежала на раскинутом белом платье, дрожа не от холода и не от жалящей боли между своих ног. От трепета. От волнения. От чего-то ещё, что не требовало названия. От Хëнджина. Её принца-самозванца. Руки самозванца скользнули вверх, повторяя изящные изгибы и контуры её тела. Он осторожно коснулся её щеки, стирая единственную слезу. Его карие глаза смотрели в её тёмные, пытаясь отыскать хоть каплю или сомнение. Но видел лишь любовь и трепет. Её ресницы дрожали, а с губ срывались судорожные вздохи. Ещё мгновение, и она сжала его своими ногами, притягивая его к себе за его плечи. И он медленно толкнулся, заставив её зажмуриться и ахнуть от незнакомого чувства, зарождающегося внутри неё. Он двинулся ещё раз. Медленно, осторожно. Постепенно раскачивая её и себя. Челюсть Хëнджина сжалась, его глаза закрылись и он опустил голову. Из его груди вырвался приглушённый стон. Он старался не торопиться, не делать ей больно. Старался изо всех сил. Но не мог. Йеджи тяжело дышала, пока не растворилась в ощущениях. И с её губ сорвался громкий стон. Это уничтожило всё самообладание Хëнджина. И его движения ускорились. Губы Йеджи распахнулись, и она выгнулась в его руках, крепче сжимая бёдрами его талию, приглашая его смелее входить в неё, чтобы остаться и сгореть заживо вместе с ней. Прямо сейчас. — Боже... — прошептал Хëнджин, и обхватил бёдра Йеджи своими сильными руками, обрушая на её челюсть, шею и плечи свои поцелуи, — Не могу... Прости... Не могу... Больше не могу... сдерживаться. Мокрые волосы Хëнджина хлестнули его по щекам, прилипая с острым скулам и худым щекам. Он задыхался, двигаясь смелее, быстрее, яростнее, глубже, почти до синяков впиваясь пальцами в её разведённые в стороны бёдра. Ему казалось, что он сошёл с ума и бредит, потому что ничего более прекрасное он не видел. Мышцы её плоского живота напряжены, красивая грудь усыпана каплями дождя, мерцающие словно звезды. Истерзанные розовые губы распахнуты, и с них срывались стоны, похожие на пение морских красавиц, способных своим голосом заставить пасть целые города. Её глаза закрыты, а длинные ресницы трепещут на порозовевших щеках. Руки Йеджи скользнули по его горячей крепкой груди, вверх, к его шее, царапая ногтями его кожу. — Хëнджин... Я... — она не могла договорить. Он пронзал её снова и снова, толкая к самому краю, к самой бездне, вырывая из неё всё новые стоны, которые ему так необходимо было слышать, — Пожалуйста... Хëнджин... Он наклонился к ней, рыча в её шею. Его рука сжимала её челюсть, но не сдавливала. Он так старался держаться. Изо всех сил. Держаться. Потому что сейчас он на грани того, чтобы окончательно сгореть в аду. — Я убью за тебя, — тихо прорычал он, — Клянусь, я брошу к твоим ногам целый мир. Только сгори со мной. Сейчас. Йеджи громко вскрикнула и отчаянно схватилась за крепкие плечи Хëнджина, оставляя кровавые следы от её ногтей. Она ещё раз закричала, чувствуя, как внутри неё закружился огненный смерч, сжигая изнутри, опаляя до кончиков ресниц. — Хëнджин!!! — закричала она, опрокинув голову назад и зажмурив глаза. Оглушенный собственным именем, он видел, как её лицо исказило удовольствие. Жидкий огонь разлился внутри него, заставляя его упасть в бездну. Его движения были быстрыми, отчаянными, хаотичными. Его руки обхватили её тело, прижимая к своей покрытой дождём и пóтом груди. Как будто он пытался слиться с ней в единое. Как будто боялся, что если отпустит, она исчезнет, а затем и весь мир вместе с ней. Он задохнулся и низко простонал, срываясь до хрипа, когда огонь вырвался наружу, сжигая его сознание. Он изливался внутрь её, сжимая её кожу в своих огрубевших руках, задыхаясь в её мокрые волосы, умоляя небо, чтобы это никогда не прекращалось. Толкнувшись в неё в последний раз, он без сил упал на неё, всё ещё отчаянно сжимая её в своих руках, почти лишая кислорода. И от их кожи исходил пар. Дождь медленно заставлял огненный смерч угаснуть. Вот только было поздно. Они сгорели до тла. До самого сердца. Как и сгорело чувство вины, боль утраты, скорбь и разрушающая ненависть. Остались лишь тлеющие угли, которые однажды разожгутся в пожар. И весь мир будет объят пламенем.

***

После разговора Ëнбока с Чанбином прошло несколько дней. Всё это время то шёл, то прекращался дождь. Но деревня восстанавливалась так быстро, насколько могла. Кроме того, принц был намерен хоть как-то помочь жителям деревни пережить ещё потопы. Он поделился с Чанбином знаниями, которые помогли создать новые способы предотвращения затопления. Мужчины вырыли большой ров прямо перед плотиной, которую так же восстанавливали. Песчаный пляж был неузнаваем, но нужно было принимать меры. Рыбаки были не рады, ведь некуда было ставить лодки и пришвартовывать их скромные рыбацкие судна. Пришлось заново строить более безопасное причало. С двух сторон от дамбы закрепили тугие канаты, чтобы строение было более устойчивым. Кроме того, мужчины набрали сотни мешков песка и укрепили деревянное строение, которое защищало деревню от дикого океана. Вдоль дорог на каждой улице пришлось вырыть каналы, куда могла бы сходить лишняя вода. Ëнбок работал со всеми, не покладая рук, до последних сил, чувствуя, что его позвоночник готов сломаться от тяжёлой работы. Его травмы давали о себе знать, но он думал об этом в самый последний момент. Ведь даже Джисон вышел на стройку со своей сломанной ногой. В один из дней силы Ëнбока окончательно истощились. Его спина так невыносимо болела, что он не мог больше наклониться, не согнув коленей. Терпеть уже было невозможно. Чанбин похлопал его по плечу, благодаря за работу. — Тебя Джун ждёт. Иди. Дальше мы сами, — сказал старший, одобрительно кивнул. Принц тяжело встал, опираясь на свою лопату, которая за эти дни превратила его ладони в сплошные кровавые мозоли. Ëнбок торопился сделать как можно больше, чувствуя, что совсем скоро ему предстоит покинуть это место на очень долго. Деревня стала ему такой родной, что сердце сжималось каждый раз, когда думал, что, возможно, он больше сюда никогда не вернётся. Джун подхватила его под руку и закинула её на свои плечи, стоило ему подойти к ней. Тёмные волосы Феликса упали на его исхудавшее лицо, и он не смотрел на неё, не желая показывать боль в своих глазах. Но девушка итак всё понимала. Когда они наконец добрались до дома, солнце вышло из-за туч, стараясь просушить о обогреть землю после затянувшихся дождей. Принц сидел у окна и задумчиво смотрел на стройку и на любопытный океан, который облизывал седыми волнами берег. Ëнбок вздрогнул, когда нежные пальцы Джун коснулись его висков и провели по волосам. От её прикосновений по коже пробежали мурашки. — Что ты делаешь? — тихо спросил он, чувствуя, как его волосы собираются на затылке. — Твои волосы отрасли, — произнесла Джун, заплетая его передние пряди в короткий хвост на затылке. Нижние пряди были распущены и змеились по его загоревшей шее. Феликс закрыл глаза, позволяя делать ей, всё, что хочется. Потому что любое её прикосновение было похоже на лекарство. Её забота и ласка исцеляли, но в то же время причиняли боль. Должен ли он сказать ей?.. Прямо сейчас... Руки Джун легли на его плечи, а большие пальцы рисовали успокаивающие круги. — Феликс... Твоя спина не в порядке. Что-то не так, — осторожно начала она. — Не думай об этом, — тихо ответил он, слегка повернув голову в её сторону. Его голос звучал низко, тепло и спокойно. — Не могу. Я не знаю, как ты... перенесëшь возвращение в столицу, — Джун закрыла глаза, чувствуя горечь на своём языке. Она так ужасно не хотела, чтобы он уезжал... Феликс не ответил. Он и сам не знал, как доберётся. И дело было вовсе не в его спине. Он чётко понимал, как теперь выглядит карта Ëнкаля, даже мысленно проложил множество маршрутов. Чанбин обещал, что вместе с Джисоном покажет ему дорогу, и, если надо, даже проводят до самой столицы. Вот только куда идти дальше? Там опасно. Во дворце и на улицах Хансоля. Стоит только объявиться, и его тут же убьют. Но он должен найти Хëнджина, если ему и правда удалось сбежать. Вместе они что-нибудь придумают. А пока в голове звенела мучительная пустота. Сейчас как никогда нужен был совет дедушки, но принц не был уверен, жив ли старый император, спит ли он до сих пор и на чьей он вообще стороне? Его рука мягко легла на руку Джун. Будто бы он успокаивал её, хотя это его мысли метались, словно стая напуганных птиц. — Сынмин сказал, что будет праздник, — слабо улыбнулась девушка, — Как только закончится стройка. — Что за праздник? — Мы отмечаем начало нового года с тех пор, как деревня пережила свой первый шторм. Примерно в это время, в начале лета, рабы обрели здесь свой дом и свободу. — Вот как, — мягко улыбнулся Ëнбок, — Я очень рад. — Ты же останешься с нами на праздник, правда? — голос Джун дрогнул, и она поджала губы, стараясь скрыть своё волнение. — Я... Я постараюсь. — Обещай. Пожалуйста, — твёрдость её дрожащего голоса перешёл в едва слышный, полный мольбы шёпот, — Пожалуйста... Феликс обернулся, и его сердце сжалось от боли, когда он увидел, как по щеке Джун скатилась слеза. Она пыталась бороться с собой, но правда в том, что она разваливалась на части от одной только мысли, что их время на исходе. Джун боялась не того, что он покинет деревню. Она боялась, что Феликс будет убит, когда вернётся в столицу. От этих мыслей хотелось упасть на колени и умолять его не уезжать, пока он не будет вынужден остаться. Да, несколько дней назад она обещала себе, что не поставит его в такое положение, не будет ставить Феликса меж двух огней. Но страх и паника заставляли действовать вопреки голосу разума. Ей до тошноты было страшно думать, что он может погибнуть. И об этом думали все. Даже Чанбин и Джисон. Даже они понимали, насколько опасно в Хансоле. Рука юноши нежно коснулась её щеки, отчего её сердце сжималось от тоски и боли. Он стёр слезу большим пальцем, нежно поднимая её подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. — Обещаю. Даю слово, Джун. Я встречу с тобой ваш новый год. И встречу его ещё раз и ещё. Его слова звучали мягко, нежно, успокаивающе, но резали по сердцу без ножа. Джун всхлипнула и обняла его, прижимая его голову к своей груди, пряча свои слезы в его чёрных волосах. Тем временем Джисон, изрядно устав на стройке, сказал, что ему нужно прогуляться. Звуки боя молотков и крики надоедливых любопытных чаек уже сводили его с ума. Солнце пекло так, что духота впивалась в его поры, заставляя одежду неприятно липнуть к телу. Сначала он хотел пройтись до Джун и Ëнбока. Но что-то подсказывало ему, что лучше оставить их одних. Этим двоим придётся скоро расстаться, и любое чужое присутствие ещё больше отняло бы у них эти короткие мгновения. Никто не знал, как скоро Ëнбок покинет деревню Тао. Но кажется, что все чувствовали, что это произойдёт так же внезапно, как и его появление здесь. И никто не будет к этому готов. Джисон брёл по улицам, надеясь услышать тихое пение Сынмина, который обычно сидел на ступенях пекарни и плёл корзину, но судя по дымящейся трубе, он помогал семье печь хлеб для рабочих. И это не удивительно, всех нужно было накормить. В деревне во всю кипела работа. Не смотря на боль в ноге, Джисон продолжал идти, опираясь на деревянный костыль. Может быть не стоило столько ходить, но таким уж был Хан. Ему просто необходимо было уединение. Поэтому он любил отдалиться от деревни подальше, чтобы вздремнуть или подумать о своём. Юноша всё дальше отдалялся от деревни, поднимаясь вверх по дороге. Вскоре он вышел на небольшое поле, где росли дикие цветы, а трава уже выросла выше колен. Здесь дышалось легко и ощущался простор. Хотелось пройтись вдоль мокрой травы и лечь в неё, позволив росе пропитать одежду и солёную от пота кожу. Небо высокое, и в нём местами проплывали разорванные в клочья дождевые облака. В воздухе витал аромат полевых цветов. Джисон поднял свою глазную повязку и прищурился, позволяя глазу привыкнуть к яркому солнечному свету. Обычно он так делал, когда никого не было. Ему не хотелось, чтобы его глаз утратил зрение, но чувствительность к свету уже говорила о том, что долгое ношение глазной повязки даёт о себе знать. К сожалению, однажды Хан действительно останется с одним зрячим глазом. Но печалиться из-за этого не хотелось. В конце концов он и так понимал это. Вдали, у опушки леса, Хан заприметил уютное местечко под тенью дерева, ствол которого обвивал мягкий плющ. Идеальное место, чтобы вздремнуть и подышать свежим воздухом. Но чем больше Джисон приближался, тем больше ощущал, что что-то не так. Вот он лес. Но что с ним? Дорога, ведущая на высокий утёс раздваиваться в противоположную сторону. Вторая дорога вела в самую глубь леса и заканчивалась у горного перевала — выход в остальную часть острова. Юноша исследовал эти места вдоль и поперёк. Но что же было не так? Хан остановился, вглядываясь в тени деревьев, в дорогу, в камни, в кусты... Он положил руку на молоток, висящий на его поясе, сделав ещё несколько шагов вперёд, медленно опуская глазную повязку на место. — Лошадь?.. Какого чëрта?.. Джисон удивлённо глядел на лошадь, которая жевала листья папоротника. Его рука едва коснулась молота на поясе, как вдруг чья-то рука обхватила его сзади и легла на его рот. Несмотря на панику, Хан, не глядя, ударил деревянным молотком бедро неизвестного, и, уронив свой костыль, развернулся, тут же отшатнувшись, от летящего в его лицо кулак. — Эй! Что за х... Удар прилетел ему по корпусу сбоку. Хан охнул, но наотмашь взмахнул молотком, не достигнув лица нападающего. Неизвестный с разворота ударил ногой юношу по руке, выбив молоток. Джисон стиснул зубы и бросился вперёд, ударив незнакомца плечом в грудь, но тот ловко схватил Хана за одежду и упал вместе с ним. Они оба кубарем скатились вниз по дороге, охая на камнях и кочках, но продолжали драться, пока Джисон не оказался прижатым к земле. На его скуле зияла ссадина и расплывался свежий синяк. Он распахнул глаз, глядя на лицо незнакомца перед собой. Белая кожа. На аккуратном носу с едва заметной горбинкой крошечная родинка. Чёрные глаза, в которых был необъяснимый блеск. Незнакомец сдвинул брови, тяжело дыша, и низко наклонился к лицу Хана, сжимая его одежду в кулаках. — Мне нужен Ли Ëнбок. Глаз Хана распахнулся. Откуда этот человек знает его? К шее юноши прикоснулось лезвие ножа. Почему-то этот факт рассердил Джисона и, зарычав, он изо всех сил ударил головой в лицо напавшего и скинул его с себя. В глазах Хана поплыли круги. Он охнул от боли и разочарования. Ему казалось, что этот удар будет более эффективный и менее болезненный. Тяжело вставая, он едва снова не упал, чувствуя как боль в сломанной ноге, казалось, пронзала всё его тело. Незнакомец схватил его за здоровую ногу, и Хан рухнул обратно, хватая по пути камень, который тут же запустил в голову мужчины, переносица которого теперь была с краснеющей ссадиной и отекла из-за назревающего синяка. Однако камень не достиг своей цели — рука незнакомца остановила руку Джисона. — Мне нужен Ëнбок! — зарычал мужчина, стиснув зубы. — Серьёзно, мужик, ты хочешь убить его или что? — выкрикнул Хан, устав от драки. — Нет. Но я убью тебя, если ты ещё раз попытаешься меня ударить. — О, да ладно?! Ну прости уж! — возмущённо крикнул Джисон, выпустив с рук камень. Они отпустили друг друга и отползли в разные стороны, пытаясь выровнять дыхание. Юноша заметил ещё несколько ножей, включая метательные. Очевидно, если Хан попытается бежать, один из них настигнет его без затруднений. — Кто ты такой? — голос Джисона едва не срывался от страха и паники. — Не твоё дело, квокка. Веди меня к Ëнбоку. — Квокка? Ты аху... — Я сломаю тебе вторую ногу, если ты скажешь ещё хоть слово. Веди меня к Ëнбоку. Я не буду его убивать. — Да чтоб тебя... Джисон с трудом встал, под пристальным взглядом незнакомца. У обоих был потрёпанный вид, но чёрные глаза мужчины сверкали блеском хладнокровного убийцы. Сопротивление было бесполезным. Хан хромал в сторону деревни, понимая, что сейчас он ведёт за собой опасного и вооружённого до зубов чужака. Конечно же он не собирался приводить его в дом Джун. Он не хотел подвергать опасности сестру. Поэтому он вёл мужчину в сторону хижины Чанбина. Незнакомец остановился, когда они вышли на каменистую дорогу, которая спускалась в деревню. Его глазам предстал вид поселения, где кипела жизнь. Деревянный монстр обнимал песчаный берег, а океан встречал кипящими волнами. Джисон услышал, как неизвестный тихо выругался, глядя на деревню. Не удивительно. Обычно все так реагируют, когда впервые приходят сюда. Взгляд Хана упал на притаившегося мальчишку, который прятал маленького козлёнка. Это один из младших братьев Чонина. Мальчика напугал незнакомец, который с мрачным видом следовал за избитым хромающим Джисоном. Юноша бросил выразительный взгляд на мальчишку и одними губами произнёс "Чанбин". К счастью, мальчик оказался достаточно смышленным и незаметно юркнул в другую сторону, торопясь предупредить старосту о непрошеном госте. В то время Ëнбок шинковал зелень, сидя за столом у открытого окна. Джун мыла овощи, стоя к нему спиной. Принц прищурился, увидев, что ребёнок со всех ног бежит к плотине, отчаянно выкрикивая имя Чанбина. Юноша подался вперёд, видя, как лицо мужчины помрачнело. Чанбин бросил тревожный взгляд на жилище Джун и побежал в сторону своего дома, доставая нож из-за пояса. Стул Ëнбока громко скрипнул по деревянному полу. Джун удивлённо посмотрела на Феликса, который торопился к выходу. — Ты куда? — Я скоро вернусь, — бросил он, хлопнув за собой дверью, оставив девушку растерянно смотреть ему в след. Сердце принца колотилось в груди, предчувствуя что-то неладное. Он почти настиг Чанбина у его дома и окликнул старшего, задыхаясь от бега. Староста обернулся и приставил к губам палец, тяжело глядя ему в глаза. — У нас гости. Возьми, — тихо сказал он, протягивая ещё один нож Ëнбоку, — Стой снаружи. Я войду первым и попытаюсь выяснить, кто это. Понял? Чанбин перехватил свой нож и вошёл в свою хижину. Гость сидел на полу, скрестив ноги. Выражение его лица было совершено безмятежным, не смотря на разбитый нос. Хан стоял поодаль, тяжело глядя на незнакомца исподлобья. — Ты кто такой? — голос Чанбина прозвучал как внезапный раскат грома. — Я ищу Ëнбока, — ответил незнакомец, и ни одна мышца на его лице не дёрнулась, даже когда он обратил внимание на нож в руках мужчины. Вместо того, чтобы смотреть на него, незнакомец наклонился в сторону и посмотрел на закрытую дверь, — Выходи! Я знаю, что ты здесь. Сердце принца упало, и он тяжело сглотнул, узнав знакомый голос. Он открыл дверь и застыл на месте, столкнувшись с острым как игла и убийственным взглядом своего советника. — Приветствую вас, Ваше Высочество, — мрачно прозвучал угрожающе тихий голос. Ëнбок почувствовал на себе устремлённые взгляды Чанбина и Джисона. Но принц тихо выдохнул и расправил плечи. — Здравствуй, Минхо.

***

Старческий тяжёлый кашель разорвал тишину, заставив пыль в воздухе вздрогнуть. Увэ Но смотрел на спящее лицо старого императора. Мужества и решительности так и не хватило прервать жизнь Мëнбока. Старый советник просто не смог этого сделать, хоть и приходил в покои императора уже не первый раз. А приказать кому-то сделать это за него — казалось чем-то настолько низким и грязным, что советник просто не мог так поступить. В конце концов, это его сын... Проснётся ли Мëнбок? Прекратит ли Увэ Но его жизнь? Всë это вопрос времени. Но тянуть нельзя. Пора. После побега самозванца прошло уже больше месяца. Беглеца не обнаружили, но то, что он не покинул столицу — сомнений никаких не было. Бан Чан не был казнён, но ежедневно он подвергался чудовищным пыткам, нескончаемой расправе. Палач ломал его кости, превращал тело в обмякшую черно-синюю гематому. Стены темницы насквозь были пропитаны кровью. Величайший воин Ëнкаля пугал своей стойкостью. По началу он сдерживал свои крики, до скрежета стискивая зубы, терпя новые и новые увечья. Хруст костей был слышен даже в коридорах темниц. Затем душераздирающие крики, срывающийся на хохот. Воспалённый, гадкий, издевательский, безумный. Кровь стыла в жилах, когда потеряв в очередной раз сознание от боли, во сне он начинал хрипло смеяться. Увэ Но приказал оставить его в живых, но не щадить. Поэтому тело ломалось так, как не смог пережить ни один человек. Когда к нему заходили, чтобы проверить, дышит ли он, или покормить, если это можно было так назвать, и напоить водой, в темноте темницы сверкали его обезумевшие глаза и рокотал тихий хохот. Лучше бы казнили. Казалось, что из-за пыток, ломалось всё человеческое, рождая в темноте уродливого монстра, который не поддавался никакому описанию и объяснению. Старый советник пришёл внезапно. Когда Чан, истощённый, переломанный, залитый запëкшейся кровью уже перестал кричать, а только мычал, когда снова и снова получал удары. Старик старался не смотреть на месиво, которое было на полу и стене. К счастью, темнота скрывала нелицеприятные подробности зверства, которое здесь творилось. На стене висели колодки, которые пленили изуродованное тело. Кисти и сами руки были заведены за спину и неестественно вывернуты. Должно быть его руки уже давно утратили чувствительность, что спасало от боли... Стражники поставили стул для советника, удивляясь бесстрастному выражению лица старика. Находится здесь было просто невозможно. Вонь и ужас смешались и заполнили собой это душное тёмное место. Наверное это теперь самое уродливое место во всём Ëнкале. Голова Чана низко свисала вниз. Он не реагировал на гостя. Честно говоря, вряд ли он уже мог реагировать хоть на что-то. Вот уже несколько недель он не подавал признаки ясного сознания. Казалось, что его разум не выдержал и стал мëртвым. Вот почему Увэ Но пришёл к нему именно сейчас. Старик сел, не обращая внимания на кошмар и зловоние, царящие вокруг. Он бросил связку длинных чёрных волос под ноги пленного. — Это волосы самозванца, – заговорил советник, – Я не буду тебя обманывать, Бан Чан. Он выжил. И благополучно скрылся от меня. Поиски продолжаются, я уверен, что он всё ещё в Хансоле, но пока он не показывался. Чан оставался недвижим. Его лица не было видно. Он дышал так слабо, и казалось, что и сердце его с большой аритмией вяло билось, готовясь сдаться. Увэ Но по-старчески пожевал губы, оценивая состояние собеседника, пока не покачал головой. — Я не жалею тебя, Чан, – почти ласково сказал старик, – Ты лишил жизни тех, кто просто нёс свой пост в час твоей расправы во дворце. Унесенных жизней слишком много — всё это твоя вина. Ты и сам знаешь. Наверное ещё и поэтому до сих пор жив. Принимаешь наказание. Вот только я не уверен, что ты жалеешь. Немного помолчав, советник продолжил. — Я пришёл к тебе тогда, когда ты сломался. Когда от тебя и твоей сути больше ничего не осталось, чтобы сломать последнюю веточку внутри тебя, за которую ты до сих пор наверняка цепляешься. Нет, не для того, чтобы причинить тебе боль — я не люблю жестокость. Всё это лишь для того, чтобы ты меня выслушал. Тяжёлый бурлящий кашель прервал Увэ Но и прошло несколько минут, прежде чем он смог начать снова нормально дышать. На платке осталась слизь с густой тягучей кровью, к виду которой старик уже давно привык. — Я умираю, Чан. Но не могу испустить дух, потому что у меня ещё так много дел. Мне не нужен трон, я уже говорил. Меня не интересует власть и игры. Я просто хочу сохранить то, что строил Мëнбок, – коротко откашлявшись, советник посмотрел на волосы, которые безжизненно валялись на холодном залитом кровью полу, – Я следил за тобой. Я верил, что ты найдешь зацепку. Я не сомневался, что ты не подашь виду, что обнаружил хлебные крошки. Я знал, что ты укажешь на этот след Минхо. И я знал, что мальчишка достаточно умён, чтобы даже быстрее тебя взять след. И не удивительно, учитывая, кто он такой. Разумеется, мы идём по его следам. Я не сомневаюсь, что скоро он всё поймёт, если уже об этом не догадался. И самозванца мы так или иначе обнаружим. Но самое главное — наконец-то найдётся пропавший маленький принц. Ëнбок, верно? Тишина. Чан даже не вздрогнул. Казалось, что он даже не слушал или уже не мог слышать. В его сломанных ушах запеклась кровь, высохшая на его щеках и шее багровыми разводами. — Я помню вас четверых, когда вы были ещё совсем маленькими щенками... Лицо Увэ Но смягчилось, стало добрым и грустным. Испещрëнные мелкими морщинами губы растянулись в дрожащую печальную улыбку. Его глаза впервые за столько десятилетий прищурились из-за улыбки. Поражённые уродливым бельмом глаза выражали тепло и нежность. — Ты знаешь, Чан, Мëнбок в молодости был похож на свирепого дракона. Его имя состоит из двух иероглифов — "мужчина" и "счастье". Однако назвать его счастливым очень тяжело. Ему пришлось пройти не простой путь. Война трёх королевств только началась, и Ëнкаль едва не стал четвёртой стороной. Поэтому Мëнбок беспощадно начал вырезать всех возможных предателей. Он назвал это Чисткой. Воды, которые омывали остров, полностью очищены от каких-либо кораблей других королевств. Все проливы, проходы — всё под жёстким контролем Мëнбока. Топились даже торговые корабли и корабли с рабами. Лишь бы на наши берега не пришло никого, кто стал бы разлагать наш дом изнутри. Все независимые кланы и поселения были беспощадно выжжены. Лучшие генералы без сожалений стирали с лица земли целые города. Никаких независимых деревень, никакой династии, клана — никого, кто мог бы стать той силой, которая пронзит сердце Ëнкаля отравленным шипом. Это был геноцид. Уроборос. Змея, поглощающая собственный хвост. Мëнбок истреблял возможных предателей. Всё потому что у этого могущественного чудовища было слабое место — маленькая принцесса Ëнвон, чье имя означало "душа". В глазах старика заблестели слезы. Его иссохшая от времени душа почти ничего не чувствовала, но всё ещё болела каждый раз, когда он вспоминал свою внучку. Кашель снова заставил старика на время прервать рассказ. — Мëнбок видел в ней всю человечность, которая жила в его душе. Она была ангелом. Самым настоящим ангелом. В ней было столько добра и света, что она могла исцелить даже темноту, понимаешь? И когда девочка узнала, что творит её величайший отец, она смогла остановить его меч. Последнее уничтоженное поселение было кланом синоби — искусных воинов, поступь которых была тише самой тишины. Они знали обо всём и даже больше. Похитители и хранители тайн, тайные свидетели и убийцы, лишённые звука. Приручить их было невозможно, а допускать того, чтобы кто-то смог завладеть их силой — чудовищная ошибка. Поэтому Мëнбок искоренил их. И Ëнвон остановила его, когда от целого могущественного клана остался всего один мальчишка. Принцесса уговорила отца взять на себя ответственность и забрать выжившего ребёнка, чтобы дать ему возможность прожить лучшую жизнь. Мальчика звали Минхо. А свою фамилию "Ли" Мëнбок подарил ему, оказав свою защиту. Как и всем безродным сиротам, которые выжили после его Великой Чистки. Вот почему всех сирот объединяет общая фамилия "Ли", как у императора, — старик тяжело вздохнул, — Принцесса Ëнвон... Бедная девочка... Ей не повезло быть дочерью своего отца. Даже всего света души ей не хватало, чтобы исправить то, что натворила империя, которая никогда и никого не любила и ни во что не верила. Исправить то, что натворил Мëнбок... Ведь одно дело, когда война уносит миллионы жизней, а другое дело — мнительность императора, который отказывался верить в то, что его утопии настанет конец. Добродетель принцессы не знала границ. Она отказывалась быть просто прекрасным цветком. Ëнвон отрезала свои роскошные косы, чтобы не превосходить любую обычную женщину. Принимала роды у служанок. Ездила в разоренные земли Ëнкаля, чтобы вы́ходить выживших детей и стариков. Старалась оказать помощь всем нуждающимся. Рисковала своей жизнью и безопасностью, только бы отмыть залитый кровью Ëнкаль своими руками. И народ любил и верил в неё. Она и правда была душой Ëнкаля. Острова дракона. Бесчинства закончились. Казни прекратились. Земли Ëнкаля очищены. Принцесса смывает кровь с лица королевства, но взор её отца направлен на внешний мир. И Мëнбок вовремя осознаёт, что война трёх царств зашла слишком далеко. Скоро ревностно оберегаемый Ëнкаль посетят первые вестники войны и смерти. И вот тогда Мëнбок решил, что настало время отдать свою дочь замуж за лушуньского короля. Вот только насколько Ëнвон была добра, настолько принцесса была упряма. Прямо перед тем, как Мëнбок добрался до клана синоби, Ëнвон догадалась, что однажды она будет продана в замужество другому королевству. Она не верила, что такой союз остановит войну. Скорее всего Ëнкаль станет четвёртой стороной. И принцесса пошла на весьма отчаянный шаг. Она родила от одного генерала своего первого сына. Увэ Но замолчал. В эту секунду его лицо будто бы стало старше ещё на сотни лет. Чувство вины тяжёлым камнем давило на старую рану. — Мëнбок был в ярости. Дочь с позором понесла своё дитя от какого-то безродного, но довольно талантливого воина, которого император приказал казнить в тот же час, как узнал обо всём. Мëнбок любил свою единственную дочь, но она вонзила ему нож в спину. И я чудом смог уговорить императора сохранить жизнь младенцу. Вот только он сохранил мальчику имя и фамилию его казнённого отца и отправил его воспитываться в военные казармы, лишив возможности стать наследным принцем. Ëнвон едва не свела счёты с жизнью. Она не могла вынести разлуки. К счастью, мои слова смогли сохранить в ней частичку надежды, что она встретит своего сына, назовёт его по имени и никогда с ним больше не разлучится. И Ëнвон дала ему второе имя, тайное. О котором знали только она, я и Мëнбок. И этот ребёнок. Мальчика звали Кристофер. Иноземное имя, которое она выбрала. Из другой религии. "Титул дарованный тому, кто нëс на своих плечах сына бога." Так она мне сказала, когда она прощалась со своим ребёнком. И действительно, мальчик нёс на своих плечах силу бога. Вот откуда в нём было столько мощи и жизни. Планы Мëбока сорвались, и о возможном союзе речи быть не могло. Он любил свою дочь, но осознал, что она была его слабым местом. Одной из тех, кто устроит мятеж и изменит ход истории. И он отправил её прочь в другую часть острова, которую никогда не заносил в карты. В тех землях он хотел построить свою тайную военную мощь, но Ëнвон и здесь не дала его планам воплотиться в жизнь. Принцесса жила в тайных ëнкальских землях в своей резиденции. Несколько лет император не знал ничего, чем занималась его дочь. Всё потому что война ужесточилась и опасно приблизилась к острову. Мëнбок приказал топить чужие корабли и охранять границы королевства. Так он уничтожал любого, кто мог приблизиться к нашему дому. Тем временем принцесса встретила доброго человека. Полюбила его и вышла замуж. И родила ещё одного сына. Прознав об этом, император забрал дочь вместе с её семьёй в императорский дворец. Теперь Мëнбок решил, что должен сохранить семью своей дочери, ведь чувство вины убивало его все эти годы. Я так и не узнал как звали того ребёнка — был в изгнании. Мëнбок не мог простить меня за то, что я скрывал первую беременность его дочери. Отчего-то я так устал от всех этих смертей, что мне, глупому старику, хотелось, чтобы родилась хотя бы одна жизнь... Увэ Но посмотрел на висевшее на стене безмолвное неподвижное тело. Этот вид не причинял боль. Ëнвон точно бы не внесла этого, но судьба и без того была к ней слишком жестока. Старик набрался сил, чтобы продолжить. — Настали мирные времена. Мальчик рос, императорская семья процветала. Границы защищены, мысли о войне хоть немного отпустили сознание стареющего императора. Посему он и не заметил, что то, чего он боялся всю свою жизнь, произошло так внезапно. Ночью во дворце произошло чудовищное убийство. Принцессы Ëнвон и её мужа не стало. Няня маленького принца смогла улизнуть от убийц, спрятавшись вместе с ребёнком в тайном ходу, который ей когда-то показала принцесса. Во дворце начался переполох, Мëнбок узнал об убийстве. Своими же руками он задушил убийцу, но он понимал, что это был простой наёмник. Выяснить кто за этим стоял, он так и не смог. Убитый горем император велел мне вернуться во дворец, чтобы я помог ему распутать этот клубок. Я предложил Мëнбоку скрыть выжившего внука и не показывать никому, пока он не взойдёт на трон. И тогда император окружил своего наследника ещё тремя мальчиками — его старшим братом, выжившим сиротой из клана синоби, а позднее ещё и уличным бродяжкой. Занятый разгадкой этого дела, я забыл имя и лицо младшего сына Ëнвон. Да я и не особо хотел запоминать, потому что мне было слишком больно. Я уже был поражён болезнью и надеялся умереть. Ëнкаль лишился души. Мëнбок утратил могущество. Я тоже уже устал от всего. Однако... Я верю, что Ëнвон наблюдает за нами, и её бессмертный дух до сих пор бережёт берега этого острова от беды. Она ждала, когда её сыновья вырастут и защитят свой дом. Тишина повисла в темнице. Был слышен треск огня факела и тонкий писк мышей. И не ясно что было страшнее. Изувеченное тело молодого мужчины подвешенного на стене или покрытое паутиной морщин измученное временем, болезнью и болью прожитых трагедий лицо старика. — Я хотел найти истинного принца, чтобы расскрыть все тайны и грехи его предшественника. Судить его или понять уже выбор принца. Что делать с куском необжитого острова, который должен был стать военной силой Ëнкаля, и что делать с войной, которая всё равно грядёт — выбор наследника престола. Я надеюсь, что я успею всё поведать, указать путь и наконец-то уйти на покой. Вот зачем мне нужен был принц. Я уже объяснял. Казнь самозванца и возвращение истинного принца — начало новой эпохи правления Ëнкаля. Если принц силён и решителен как Мëнбок, а его сердце такое же светлое и милосердное как у Ëнвон, то у нашего дома будет светлое будущее ещё несколько поколений. Но, — Увэ Но сделал паузу, а затем продолжил низким хриплым голосом, — Если наследник престола имеет божественную силу, железную решительность, звериный оскал как у старого императора и пламенное сердце своей матери, то Ëнкаль станет той империей, о которой мечтал Мëнбок. Враги падут ниц. Поэтому... Наконец за всё это время старый советник взглянул прямо на силуэт фигуры пленного, скрытого во тьме. — Минхо приведёт к нам наследного принца. Самозванец тоже будет пойман. Но в доме нет хозяина и мы беззащитны. Кровавую баню, которую ты устроил, я назвал массовой эпидемией, чтобы не сеять хаос и чтобы выиграть время. Заключать союз никто не будет, пока свирепствует болезнь. Но это не значит, что никто на нас не нападёт. Сейчас, пока зверь внутри тебя замучен настолько, что сейчас ты смог меня выслушать и подумать над своим решением, я надеюсь, что та часть в тебе, которая досталась от твоей матери, придаст тебе сил и укажет верный путь... Кристофер. Увэ Но встал и направился к выходу, но вдруг услышал тихий лязг металла о камень. Советник обернулся и увидел как в тусклом свете факела, переломанные ноги находят по собой опору и поднимают изувеченное тело. Изуродованные побоями руки странным образом вывернулись, выкручивая суставы, будто они были бескостные. Цепь жалобно звякнула. Пленник поднял лицо, которое было похоже на залитое запечëнной черной кровью месивом. Налитые кровью глаза смотрели на советника с такой дикостью и безумием, каких старик никогда не видел. Это был монстр. — Я согласен, — прохрипел он, булькая кровью и обнажив зловещий кровавый оскал. После этих слов монстр закрыл глаза и с грохотом упал, снова безвольно повиснув на колодках.

***

В столице было суетливо и тревожно. Народ предчувствовал грядущие события, шептались, пытались понять, что происходит. В городе повсюду были военные. Никто не знал причину их присутствия. Казалось, что они никого не искали. Если ранее жители Хансоля знали о том, что из дворца сбежал какой-то странный преступник, то сейчас солдаты постепенно заполняли улицы города, готовясь к чему-то. Хëнджин и Йеджи должны были затаиться, но им не хватало информации. Им необходимо было узнать, что происходит в столице, что задумал Увэ Но. Перемещаться по городу было опасно, но ничего не поделаешь, им пришлось выйти на небольшой рынок, чтобы разузнать обо всём самим. Хёнджин держался в тени, следуя за Йеджи, которая подходила к прилавкам, делая небольшие покупки, но прислушиваясь к разговорам. К их облегчению, никто не обращал на неё внимания — она ни чем не отличалась от обычной горожанки. Кроме того, люди и сами притаились, опустив глаза и переговариваясь друг с другом едва слышно, боясь, что стража заберёт кого-нибудь из них для допроса. — Вы слышали? Говорят, что наследный принц сбежал... — тихо говорил мужчина, опустив глаза себе под ноги. — Да это был не принц, а самозванец! — возразил ему собеседник, с опаской оглядываясь. — Всё равно что-то здесь нечисто... От императора никаких вестей. Говорят, что он болен. — Военных слишком много... Быть может это было покушение? — Тише! Ни дай небо, нас кто-то услышит и в чём-то заподозрят, — шикнул мужчина, увидев вдалеке не большой отряд. Йеджи задумчиво выбирала тушь и рисовую бумагу, прислушиваясь к разговорам. Продавец недобро поглядывал на них, боясь, что эти перешëптывания могут навлечь беду и на него. Йеджи расплатилась, положила покупки в свою сумку и пошла дальше, блуждая между рядов. Украдкой она бросала взгляд в сторону, зная, что Хван движется где-то рядом, стараясь не попадаться на глаза. Здесь теперь каждый выглядел подозрительно. Женщины не пускали детей на улицу. Бродяг грубо прогоняли куда подальше, боясь, что военные патрули могут остановиться и начать допросы. — ...Слышал, что назревает мятеж... Самозванец хочет захватить власть и свергнуть старого императора, — продолжались едва слышные разговоры. — Упаси бог попасть под гнев императора. Последние годы стало тяжко жить. Сейчас будет ещё хуже, вот увидите... — Быть может... Жизнь измениться?.. Понимаешь о чём я говорю? — Замолчи. Замолчи и не произноси это вслух, если не хочешь лишиться головы. Йеджи нахмурила брови. Полезной информации не было. Было лишь ясно, что жители были напуганы. Ни для кого не секрет, что жизнь в Ëнкале становилась всё более сложной и непредсказуемой. Возможно, в этом действительно был виноват император. Возможно, дело было в чём-то другом. В чём-то более чудовищном и необъяснимом. Йеджи взглянула на свою сумку, поправляя бумагу, кисти и тушь. Это для Хëнджина. Он очень скучал по рисованию, и ей хотелось порадовать его. Пусть сейчас было неподходящее время, но ей был просто необходим хоть какой-то символ тепла и любви в это опасное время. Наверное он обрадуется и сможет отвлечься от тяжёлых мыслей. И сама Йеджи с радостью снова понаблюдает, как его талантливые руки нарисуют мир и жизнь хотя бы на бумаге. Утешающие мысли внезапно прервались, как только девушка почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, царапающий её кожу невидимыми лезвиями. Это не Хëнджин. Кто-то другой. Кто-то, кого не видно. Но кажется, что за ней следят отовсюду. Она не слышала обрывки слухов о какой-то эпидемии, который взял начало в императорском дворце. Ни о туберкулёзе, ни о том, что некоторые дома начали сжигать, чтобы уничтожить другие очаги. Не замечала, как улицы заполнил дым и крики тех, чьи дома начали поджигать военные. В голове пульсировала паника. Кто-то следит за ней. Уши заложило от страха. Идти в сторону Хëнджина было так же опасно, как и двигаться в сторону поселения шаманов, где было их тайное убежище под крышей Ведьмы. Девушка двинулась в противоположную сторону, углубляясь в лабиринты улиц, пока не вышла к трущобам, где улицы заволокло густым дымом. Мимо проносились люди, пытаясь позвать хоть кого-нибудь на помощь. Кто-то едва не сбил Йеджи с ног, неся ведра с плещущейся водой. Она рассеянно отступила, проигнорировав брань мужчины. Вода плеснула на дорогу и на край её платья. И даже это не привлекло её внимания. Чей-то взгляд загонял её в ловушку. Со всех сторон смотрят. Из теней. Сквозь серое молоко дыма. Она точно знала это. Нечто страшное следует за ней, прячась в клубах дыма. Хëнджин следовал за ней почти бегом. Он тоже чувствовал это. Тревогу, которая угрожала раздавить его. Сердце отчаянно билось в груди, вопя от страха. Вдруг Йеджи остановилась и обернулась, задыхаясь. Она смотрела на пустую улицу, позади неё, умоляя Хëнджина не выходить из укрытия. Это ловушка. Хëнджин тоже остановился и замер, наблюдая за ней из неприметного переулка. Сердце тяжело колотилось в груди, отсчитывая обратный отсчёт. Три... Два... Один. Всё вокруг поглотил вакуум, лишая мир звуков, света, тени. Всё закончилось. Потому что чёрные руки возникли из дыма и обхватили тело Йеджи. Её сумка упала, и от туда выпали кисточки, тушь и рисовая бумага, на которую опали тяжёлые капли рубиновой крови. Хёнджин не слышал собственного душераздирающего вопля, который рвался из его глотки. Он даже не чувствовал, как ноги несут его к Йеджи, шею которой медленно от уха до уха перерезал острый кинжал. Кровь залила её кожу и платье. В стекленеющих глазах ужас и боль. Немой вопрос. Руки сжимающие окровавленный кинжал растворились в воздухе, как дым. Хёнджин успел поймать Йеджи, прежде чем она упала на пыльную дорогу. Он ничего не слышал. Ни единого звука. Но его рот продолжал извергать такой крик, какой он сам никогда не слышал. Хван в ужасе смотрел, как в глазах его любимой меркнет свет. Её всё ещё горячая кровь омыла реками её тело и руки её любимого. А затем стало темно. Он больше ничего не чувствовал. Даже удара по голове, из-за которого он обмяк, потеряв сознание, всё ещё сжимая в руках тело Йеджи. Но прежде, чем его глаза закрылись, Хëнджин увидел языки бушующего пламени, охватившие всю улицу. В следующий раз сгорит весь Ëнкаль вместе со старым императором. Это обещание.