Часть 3

      Анна сидела в кафе, где каждая трещинка на столешнице напоминала ей об Иване. Вот здесь они пили чай с мятой. А у этого окна он обернулся к ней и выдохнул то самое слово, которое до сих пор жгло изнутри: «Чудовище».       Анна прикрыла глаза, и на мгновение картинка изменилась. Она представила, как послушно, почти нежно прокусывает его шею. Как дает ему напиться своей крови, связывая их навсегда. Пусть бы её потом заперли в клетку под ток, как Ольгу Анваровну, — плевать. Лишь бы Иван был рядом. Лишь бы смотрел на неё, держал за руку, гладил по волосам... Но в руках была лишь остывающая чашка, а рядом — пустота.              «Что толку себя жалеть? Откусили и забыли», как говорят её подопечные в камере. А если забыть так и не получится, то всегда можно найти способ покончить с этим существованием. Дедулю жалко, конечно, но есть предел всему.       Надо было покончить со всем ещё в девяностые. Когда стало окончательно ясно, что всё, во что она верила, оказалось ложью. Вся жизнь — псу под хвост. Анна помнила, как вчерашние шестерки-уголовники начали швырять пачками денег ей в лицо, а старики-ветераны дрожащими руками выкладывали на прилавки свои ордена, чтобы просто купить хлеба. Пенсии задерживали месяцами. Кривич тогда ходил с серым лицом и в открытую материл власть, чего за ним отродясь не водилось.       А вот Ольга в том хаосе словно расцвела, нашила себе новых платьев, вернула свой особняк и совсем перестала приходить за кровью, чем довела Жана до бешенства. Людей убивали на каждом шагу со звериной жестокостью. Так что вампиры могли оставаться безнаказанными, затерявшись в общем бандитском разгуле. Тем более, что хранители почти прекратили свое существование.       Смутные времена настали. Но когда Жан использовал это сравнение, дед кривился и говорил, что куда там до смуты. Это все пока еще цветочки, а ягодки опосля будут. До них еще дожить надо. И они, как водится, доживут.       И даже жабе Витальевне пришлось несладко. А потом приехал Усачёв. Молодой капитан из Москвы.        Анна только-только стала привыкать к постоянной смене биографии, устала искать родную душу и смирилась с одиночеством. Жан, конечно, старался поддержать ее на первых порах, но после того, как Ольга увидела их в машине, с головой ушел в работу. Андрей чем-то напомнил Аннушке ее молодые годы. Задор в глазах, бесстрашие, готовность идти до конца, до победы. Такой милиционер не будет брать долю у рэкетиров и крышевать бордели.       У Аннушки замирало в груди, когда Усачев смотрел в её глаза. Лейтенант Остроумова следила за тем, как московский капитан отдает приказ провести экспертизу, осматривает место преступления. А потом Андрей во время следственного эксперимента предложил ей поменяться с Ирой Бредихиной местами. Аня помнила, как на нее повеяло мужским одеколоном Андрея, а его шея с пульсирующей веной оказалась так близко. Что ее удержало от того, чтобы впиться в него клыками?       Руки Усачева блуждали по ее телу, беззастенчиво проводили по нежной коже бедер. «Ноги вы мне все-таки раздвинули».       Знал бы капитан, что находится в объятиях страшного монстра, убежал бы от Тамары со всех ног. Маньяка они все-таки поймали, но на этом счастье закончилось.

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна.. »

— строчки Цоя колотились в висках.       Надо было. Надо было прикусить его тогда и обратить. А она только коснулась клыками его кожи, чтобы он забыл её страшный оскал в ту единственную ночь страсти.       Анна резко вскочила, снося со стула свои мысли, и тут же в неё врезался зазевавшийся посетитель. — Тамара?       Голос был старше. В нем больше не было того юношеского задора, только хрипотца и тяжесть прожитых лет. Но это был его голос. — Андрей?..        — Аннушка, ну надо же как-то думать… Легенда нам на то и дадена, чтобы за ней прятаться. А ты взяла и всё выложила, — Кривич сокрушенно покачал головой, пропуская узловатые пальцы сквозь седины. — Не сразу. Тридцать лет прошло, — Анна Петровна, краснея и смущаясь, как девчонка, отчаянно отстаивала свое право на правду. — Тридцать лет он с этой «Тамарой» в голове жил...       Святослав Вернидубович тяжело вздохнул. Не хотят «детки» без любви, всё ищут счастья на стороне, обжигаются, а одного не поймут: кто их еще так будет любить, как дед родной? Примет, обогреет, крошки с бороды стряхнет. Когда-то и французик вот так ушел за своей графинькой, теперь Аннушкина очередь пришла на те же грабли наступать. Да всё одно — прибегут обратно под дедово крыло. Жизнь-то длинная, длиннее любого терпения. — Ладно, ладно, внученька. Ничего. И не такое в нашей семье бывало, — он примирительно махнул рукой. — Жанчик тоже когда-то Ольку-стрыгу в дом на аркане притащил, а гляди, как обернулось. — Андрей — не Ольга! — воскликнула Анна, обиженно вспыхнув. Сравнение её «настоящего полковника» Усачева с высокомерной и капризной Воронцовой показалось ей почти оскорблением. — Он... он другой, дедуль. Мужчина. С большой буквы. — Э-эх! — дед усмехнулся в бороду. — Значит, еще один кобель в нашей псарне прибавится. — Если бы... — Анна поникла, и в её голосе прорезалась такая безнадежная тоска, что дед перестал улыбаться. — Что-то он не слишком обрадовался моим клыкам, Святослав Вернидубович. О чем ты только думал, когда меня обращал? Кому я теперь такая нужна?       Кривич коротко усмехнулся — сухо, по-стариковски, но в глазах его мелькнула бесконечная, вековая нежность.       Пока Аннушка и дед секретничали на кухне, маркиз Дешам пригласил подполковника Усачева в гостиную. Обсудив инфаркт Андрея Петровича и выудив из него крупицы истории тридцатилетней давности, Жан ненавязчиво подошел к сути дела. — Вы же понимаете, что мы свято оберегаем тайну нашего существования? Могу ли я рассчитывать на ваше офицерское молчание? — спросил Жан, с безупречным изяществом подливая гостю чай. — Это само собой разумеется, — Андрей подобрался. Он чувствовал: за этим вежливым «французом» стоит нечто большее, чем просто гостеприимство. Не зря тот прощупывал его подноготную. — Только я всё в толк не возьму... как же вы, господа, питаетесь?       Жан невольно усмехнулся. Сакраментальный вопрос. В природе хищник и жертва редко ведут светские беседы за чаем, но в Смоленске всё всегда было «по-особенному».       «А ты умен, подполковник Усачев, — подумал Дешам, разглядывая гостя. — И что занесло тебя в наши стены? У тебя же должно быть звериное чутье на опасность, раз дожил до седин, гоняясь за маньяками. Почему же оно сейчас молчит?» — Мы пьем кровь. Чаще всего — донорскую, из больничных запасов, — Жан постарался придать голосу максимально будничный тон. — Бывают, конечно, м-м… исключения, но мы никого не убиваем. Разве что на войне. — Так вы ветеран? — оживился Андрей Петрович. Эта зацепка была ему понятна и близка. — И я, и дедуля тоже, — скромно сообщил Жан. — Но при каждой смене биографии все заслуги остаются в прошлом. Таковы правила. — Ох, вот ведь судьба! — Усачев покачал седой головой. — Вы что же, герои Советского Союза? С вашими-то... способностями.       Жан кисло улыбнулся, вспомнив, сколько раз за сто тридцать лет ему приходилось проливать свою вампирскую кровь. — Не совсем. Мы в лесах партизанили. Безымянные герои, Андрей Петрович. Официально нас здесь нет. В этот момент в гостиную зашла Аннушка. Она тихо подсела к Усачеву. — Ну ты как? Освоился? — ласково спросила она, непроизвольно проведя рукой по его поредевшим волосам. — Вливаюсь в коллектив, — Усачёв заметно приосанился под её рукой, и в глазах его на миг мелькнул тот самый задорный капитан из Москвы. — Жан Иванович, оказывается, герой. И дед твой — личность историческая.             Дешам моментально испарился, чтобы не мешать Аннушке с её кавалером. Андрей почувствовал лёгкое дуновение и увидел тёмную тень. Вот оказывается как они умеют. Ну-ну, многое теперь становится на свои места. — Ну да, — небрежно пожала плечами Аннушка, которую раньше Усачёв знал под другим именем, — Жан мне тоже рассказывал, как во время Крымской войны Пирогову помогал оперировать. — Крымской? — Усачев чуть не поперхнулся чаем, — Это когда же такое… Да мы про Отечественную войну.       Аннушка удивлённо округлила глаза, искренне не понимая его замешательства. — И как тебе удалось его разговорить? Он так не любит вспоминать то время. Замёрз, бедненький, в наших лесах. Дед же его тут рогатиной проткнул, когда они отступали. — Погоди, — Андрей Петрович напрягся, в нем снова проснулся следователь. — Так Жан что... с немцами заодно был? Аннушка пожала плечами. — Да кого там только не было, и голландцы, и поляки. — Гитлеровцы, — резюмировал Усачёв. Аннушка досадливо фыркнула и погрустнела. — Про эту войну? Я-то думала... А эту и я помню. Меня же дед сразу после войны обратил. А Жан в плен попал к каким-то гадам из спецслужб. И потом в госпитале умер. Его пытали здорово в гестапо.       Историю о военных подвигах Дешама капитан Остроумова узнала не сразу. Жан отделывался скупым замечанием о том, что он погиб и рассказывать о своих подвигах не собирается. Но однажды дед Слава проговорился о том, как отбил Жанчика у гестаповцев. Вернее то, что от него осталось. — Гестапо... — Андрей Петрович потер переносицу, пытаясь уложить это в голове. — Как в кино про Штирлица. Ань, извини, но я окончательно запутался. Для меня «Отечественная» — одна. Ну, разве что та, старая, с Бородино... «Гусарская баллада», кавалергард-девица Дурова, — он нервно усмехнулся, цепляясь за знакомые образы из комедий. — А Жан что же? В Финскую воевал? Или, может, в Испании? «Рот фронт», пассионария?       Анна неопределенно пожала плечами. Когда Жан бывал в духе и пускался в воспоминания о своем человеческом прошлом, он упоминал такие страны, названия которых Остроумова даже запомнить не могла — многие из них давно стерлись с географических карт, превратившись в пыль. Маркиз Дешам обожал приводить сестру в недоумение, мельком бросая названия вроде Иллирии, великого герцогства Берг или совсем уж сказочного Вестфальского королевства. — Андрей, я в истории наполеоновских войн не сильна, — мягко прервала его Анна. — Это ты у него лучше сам спроси. Если он захочет... — Что?! — Усачев едва не выронил чашку. — Наполеоновских?.. Аня, предупреждать же надо! То есть он и есть тот самый француз, который замерз под Смоленском в двенадцатом году? Боже, как неудобно-то вышло... Я же ему про героев Союза затирал.       Анна грустно покачала головой, глядя на его искреннее смущение. — Ничего, Андрей. Жан не обижается. Он за сто с лишним лет привык к таким шуткам. Для него это было будто вчера. Чай был заварен со знанием дела. Усачев оценил почти черную крепость заварки в стакане Дешама и невольно задумался: где этот француз, два века сидящий на кровавой диете, научился готовить такой чифирь? На уголовника Жан не походил, но, видимо, и его репрессии стороной не обошли. Что ж, об этом они еще поговорят долгими зимними вечерами... Но сейчас, вновь обретя свою Тамару, Андрею было жаль тратить даже секунду на кого-то другого. Не верилось, что она рядом, что это не морок и не галлюцинация инфарктника. Усачев прижал её к себе, уткнувшись носом в ямку над ключицей, вдыхая родной запах. Анна в его руках мелко задрожала от острого, почти позабытого удовольствия. — Спасибо... спасибо, что не стала больше врать, — жарко зашептал Андрей ей в волосы. — Я ведь с ума сходил все эти годы без тебя. Искал в каждой толпе... — После смерти Ивана ты у меня один остался, — призналась Аннушка, и в её голосе прорезалась непривычная для капитана полиции беспомощность. — Я поняла, что второго расставания просто не переживу. Слишком долго я была одна. Анна тесно переплела свои пальцы с его ладонью. Ей не нужно было быть вампиром, чтобы читать его мысли — сейчас для этого достаточно было просто смотреть в его повлажневшие глаза. — Я больше никуда не уйду, — произнес Андрей, словно давая присягу. — Если, конечно, сама не прогонишь. Анна лишь молча кивнула, не в силах сдержать улыбку: — Я знаю. В коридоре вкрадчиво заскрипели половицы, послышалось характерное старческое шарканье, и неожиданно прямо перед Андреем Петровичем возник дед. Он остановился и картинно возвёл глаза к потолку, словно вопрошая небеса, за какие грехи ему это всё. — Это мой дедушка, — представила его Анна, не выпуская руки Андрея. — Кровный. Святослав Вернидубович Кривич. — Кровный... — Усачев на мгновение замялся, подбирая смысл. — Это в том самом, вашем смысле? — В самом прямом, — подтвердила Остроумова.       Андрей Петрович поднялся и крепко пожал сухую, неожиданно сильную руку древнего вампира. — Усачев Андрей Петрович. Подполковник полиции. — Да помню я тебя, милок, помню... — дед хитро прищурился, и в глубине его глаз на миг блеснуло что-то древнее, как сами смоленские овраги. — Бывал ты у нас в городе. Еще когда столичным капитаном по нашим лесам бегал, маньяка нашего местного ловил. Помню, как вы с Аннушкой тогда ловко на живца его выманили... Иринка Бредихина тогда свидетельницей шла, всё боялась, а вы двое — ничего, сдюжили.       Анна невольно вздрогнула, покрепче сжав пальцы Андрея. Она-то наивно полагала, что их роман с Усачевым остался тайной, запертой в кабинетах и лесных засадах. Но Кривич, похоже, читал этот город как открытую книгу. Он знал всё: и про тот рискованный выход Анны в лес, и про то, как Андрей страховал её в кустах, готовый всадить пулю в любого, кто посмеет к ней прикоснуться. И про ту единственную ночь после поимки, когда адреналин смешался со страстью.       Дед закряхтел, поудобнее устраиваясь напротив. Андрей Петрович нутром почуял неладное — тот самый «ментовский подсос» в животе. Не то чтобы ему здесь были не рады, но и в «свои» записывать не спешили. Слишком уж временным он казался в этом доме, где время измерялось веками. — Я порядок уважаю, — веско начал Кривич. — И тебя, служивый, понять могу. Ты на нас не обижайся, но тут дело такое... семейное.       Дед снова замялся, виновато поглядывая на Анну. Усачёв, привыкший работать на опережение, не дал ему договорить. — Святослав Вернидубович, меня уже ввели в курс дела. Я даю слово офицера: обязуюсь хранить вашу тайну и соблюдать все законы вашего сообщества.       Анна испуганно дёрнула его за руку. — Ну что ты такое говоришь, Андрей? Тебя никто не неволит! Ты можешь отказаться, уйти прямо сейчас... В любой момент, понимаешь? Ты не обязан становиться частью этого.       Андрей заметил, как старик многозначительно переглянулся с бесшумно вернувшимся в комнату французом. В этом взгляде читалось: «Ну-ну, доброволец из МУРа...».       Усачев понимал: за счастье придется платить. Чтобы остаться рядом с Тамарой... с Анной, надо принять правила этой странной семьи. И наверняка это потребует жертв. Но что ему терять? Одинокая квартира в Москве и маячащая пенсия? Да пусть хоть джедаи с черепашками-ниндзя, лишь бы снова чувствовать это тепло. Андрей нежно посмотрел на Аннушку. — Я сам этого хочу, — уверенно заявил подполковник. — В конце концов, Иван погиб. И я намерен найти виновных. Опыт у меня, как вы знаете, имеется.       Дед только рукой махнул. — Шпана залетная, — дед досадливо махнул рукой, отметая лишние вопросы. — Принесла их нелёгкая... Я уже всё выяснил. Завтра отчаливают. А тот паренёк, которого вы в теплице нашли, ихним товарищем был. — Тоже... из ваших? — уточнил Усачев. Он по-прежнему стоял по стойке «смирно», но в глазах подполковника уже проснулся профессиональный азарт охотника. — Нежить какая-то, прости господи. Не понимаю я, как сейчас молодёжь живет! — расстроился дед, искренне возмущенный упадком нравов. — Наобращают дегенератов, а сами потом мучаются. Ладно, чего тянуть-то... Стой спокойно, служивый. Тебе и делать ничего не надо.       Анна почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она знала этот тон деда — так он говорил перед тем, как «навести порядок». — Де-е-ед... — жалобно протянула она. — Пожалуйста, не надо... — Нишкни, деточка! — гаркнул Кривич так, что зазвенела посуда в шкафу. — А то и тебя сейчас прикушу для острастки!       Андрей не успел даже отшатнуться. В глазах внезапно помутилось от вспышки выжигающей боли в шее. Он не увидел, как Кривич размылся в угольно-черную тень, почувствовал лишь, как зубы Древнего вошли в плоть. Дед не собирался его обращать — он просто «заземлял» подполковника, вливая дозу дурманящего яда, чтобы тот не вздумал сбежать до прихода графини. Мир качнулся, ноги Усачева подкосились, и он мешком рухнул на руки подоспевшего Жана. Подполковника бережно уложили на диван. Жан тут же проверил пульс. — Всё в порядке. Будет лежать смирно, пока яд не выветрится. Теперь дело за Ольгой. Хотя... — Жан замялся, бросив взгляд на деда. — Ты же знаешь, дедуль, её гипноз сейчас... нестабилен. Из-за «состояния» она может и не продавить такую волю. — Справится! Куда денется, — причмокнул дед, вытирая губы. — А время идет. Задерживается твоя зазноба, Жанчик.       Дешам нервно выудил телефон. Экран подсветил его бледное лицо с залегающими тенями. — Не отвечает. — Совсем ты бабу свою распустил, — проворчал дед, устраиваясь в кресле. — Давай без этого, ладно? — огрызнулся Дешам. Его беспокойство за Ольгу и исход этого «стирания памяти» перерастало в глухую ярость.       Аннушка, не в силах смотреть на неподвижного Андрея, подошла к столу и налила стакан крови. Холодная жидкость обожгла горло, но не уняла дрожь. Она понимала: дед просто ждет «специалиста по зачистке», а для неё это — конец надежды на правду. — Вот ведь, нервничает девонька, — пожалел её дед. — Ты холодную-то не пей зазря, Аннушка. Согреть бы надо... — Жан, есть что-нибудь покрепче? — глухо спросила она брата, имея в виду пьяную кровь. — Нет. Всё выпили, — резко бросил Жан. — Да где её, дьявол возьми, носит! Святослав Вернидубович отодвинул тяжелую занавеску. — Ну, всё. Приехала графиня. Только не одна... Иди, дверь открывай! — прикрикнул он на Жана.       Жан распахнул дверь и замер. На пороге стояла Ольга, придерживая за локоть Барановского. — Олечка... а это еще кто? — голос Дешама начал опасно вибрировать.             Только «студентика» здесь не хватало для полного комплекта семейных бед. Француз в упор разглядывал Барановского, и этот тяжелый, ревнивый взгляд приводил графиню в истинный восторг. — Жан, а где мой бокал шампанского? — засмеялась Ольга, проходя мимо него.       Было видно, что она снова на пике: забыты тюрьма и страх, она готова на любые безумства. Пьяная кровь донора сделала своё дело — глаза графини лихорадочно блестели. — Надо закодировать твоего Сергея, — мрачно пообещал Жан ей в спину. — Иначе он до родов не дотянет.       Ольга надменно хмыкнула и проплыла в гостиную. Заметив неподвижного Андрея на диване, она по-хозяйски устроилась в кресле. — Мило, мило. Значит, у нас новый фамильяр? Может, и Сержа сразу посвятим в тайны мадридского двора? — Оль, боюсь, твой гипноз на него не подействует. Барановский сидит на таких серьезных таблетках, что его мозг — запертая крепость, — Жан положил руки на спинку её кресла, склонившись к самому лицу. Но графиня держала маску невозмутимости, старательно не замечая маркиза, будто он был частью мебели.       Дед в углу ехидно ухмыльнулся. Не будь Ольга сейчас единственным шансом «подчистить хвосты» за Аннушкой, он бы её на порог не пустил. «Ишь, шлендра дворянская... ни стыда, ни совести», — привычно ворчало внутри у Святослава Вернидубовича.       Сергей тем временем по-хозяйски перебирал старые пластинки, совершенно не вникая в высокие материи. — Патефон у вас — пушка! — авторитетно заявил он. — А вот записи — старье какое-то. Могу подогнать пару годных пластов, чисто для драйва.       Дед Слава обреченно покачал головой, глядя на это воплощение современного хаоса: — Спасибо, сыночек. Вижу, душа у тебя добрая... Хоть и пустая, как барабан. — Серж — фронтмен рок-группы! — с гордостью вставила Ольга.       Дед поморщился, как от зубной боли: — Ты бы хоть постыдилась, Оленька. А еще из благородных... Фронтмен. Тьфу.       Жан тем временем внимательно сканировал Барановского, оценивая бледность его кожи и зрачки. — Давно завтракал? — поинтересовался доктор у своего самого проблемного пациента. — Да мы с Олей доставку заказали, — Серёжа преданно оглянулся на Воронцову.       Жан сделал вид, что фраза пролетела мимо. В его кабинете сейчас был только пациент и его диагноз, а никакой Ольги не существовало. — Тебе нужно мясо, Сергей. Много красного мяса. Иначе начнется малокровие, — серьезно произнес Дешам. — Напишите рецепт, Жан Иваныч! — с готовностью кивнул Барановский. — Таблы у вас годные. После них вообще всё по барабану, штырит ништяк.       Жан по-отцовски похлопал парня по плечу и, чтобы тот не мешался, отправил его изучать коллекцию винила в свою комнату.             Ольга, до этого скучающе наблюдавшая за суетой своих мужчин, демонстративно зевнула. — Вы зачем меня звали? — капризно осведомилась графиня, оправляя платье. — Чтобы я смотрела, как Жан-Клод замеряет пульс очередному недорослю? — Андрей Петрович теперь про нас всё знает, — осадил её Святослав Вернидубович, кивнув на спящего Усачева. — Удивительно, что не весь отдел. Да, Аннушка? — Ольга едко усмехнулась, полоснув взглядом по застывшей Остроумовой. — Сдайте вы этого мента Хранителям. Это их работа — хвосты зачищать. — Нельзя, — отрезал Кривич. — Ты лучше подполковнику нашему убедительно так объясни, что язык за зубами — вещь полезная для здоровья.       Ольга надменно вскинула бровь. Просто так, «за спасибо», она работать не собиралась. Чего ради стараться? Тем более для Аннушки. Хватит, помогла уже один раз на свою голову — чуть саму не обезглавили. — И что мне за это будет? — вкрадчиво спросила Ольга.       Дед аж крякнул от такой наглости. Вот ведь молодежь — ни стыда, ни совести! — Жанчик, ты на неё посмотри! — возмутился Кривич. — А тебе мало, что из подвала вышла? Сняли с тебя вину, гуляй пока... — «Пока» — что? — ледяным тоном перебила его графиня. — А это уже от тебя зависит, Олечка, — вздохнул дед, и в его голосе прорезалась вековая усталость. — Вы теперь все умные стали, на Договор плевать хотели. А посмотрели бы, как другие без закона-то лютуют... Головы по теплицам разбрасывают. Ажно с самого Урала к нам в Смоленск принесло эту заразу. — Дед, так это они Ивана?.. — быстро спросила Аннушка, подаваясь вперед. В глазах её мелькнула опасная надежда — найти того, кто на самом деле нажал на спуск, или, вернее, метнул тот злополучный знак. — Поймал я их беглянку и Хранителям сдал, — хмуро ответил Кривич. — Всё по закону: за убийство гражданина Смоленска. Сидит теперь в твоей клетке, графиня. Ждет своего часа.       Ольга демонстративно фыркнула, поправляя локон: — Искать спасения в Смоленске мог только ребенок. Нелепо и жалко. — Так она и есть — крохотуля совсем, — ласково, почти с болью произнес дед. — Мила её звать. Дар у неё проклятый — смерть чует. Потому того мужичка в парке и «опечалила», на дерево закинула. Всё равно он не жилец был, через пару часов сам бы преставился, а она лишь... ускорила неизбежное. Решила, чего добру пропадать. — А Иван? — голос Аннушки дрогнул. — Иван ведь не собирался умирать! — А Ваню твоего Агата погубила, — вздохнул Святослав Вернидубович. — Уральская кобра. Приехала за девчонкой, чтобы вернуть на Урал или прикопать по дороге, чтоб тайны не разносила. Она и есть та самая «залетная шпана», что нам тут кровь портит. — Ребенок-вампир? Значит, это всё-таки возможно?! — Жан мгновенно превратился в азартного исследователя, его глаза лихорадочно блеснули. — Дед, я должен с ней поговорить! Это же... уникальный метаболизм! — Тебе бы только всех на опыты извести, — проворчал Кривич. — Вон, графиню свою изучай! А эта... отбегалась. Она ведь и свою смерть предсказала. Знает, что не жилец. Вот такое у неё самоё предчувствие. Так что спасать Милу смысла нет. Сама себя приговорила. — Но мы же бессмертные! — Ольге явно не по душе пришлись слова деда. Она невольно прижала ладонь к животу.             Разговоры о смерти детей-вампиров в её положении звучали как дурное предзнаменование. — А вот не скажи, графиня, — веско напомнил дед, глядя ей прямо в душу. — С топором Хранителей еще никто не договорился. — Опять казнь будет? — с нескрываемым отвращением спросила Остроумова. — Я больше в этом балагане не участвую. У меня в отделе дел нераскрытых гора, а мы в палачей играем.       Кривич пожевал губами, глядя в пространство. Опозорился «профсоюз» на заводе по полной программе, чего уж там. Ну, бывает. Костик не сдюжил, жиденький оказался Хранитель. Вся надежда теперь на Ирину Витальевну — может, пойдет на поправку? Не зря Жанчик над ретортами день и ночь шаманит, кровь свою на микстуры переводит. Всё же хороший он «дохтур», за столько веков не так уж много пациентов на тот свет отправил. — Да какая там казнь... — туманно отозвался дед, и голос его стал тихим, шелестящим. — Девчонка эта, Мила, и без топора долго не протянет. Срок её вышел. Время пришло. — А Ивана... это они, пришлые? — Анна мертвой хваткой вцепилась в деда взглядом, требуя правды. — Анюточка, ну пойми ты... Они ж не знали, что он из нашей Семьи. Своего хлопчика отбить хотели, вот и лютовали, — кисло ответил Святослав Вернидубович. Душегубство он никогда не одобрял, но и ввязываться в кровавую войну с уральскими дикарями, подставляя под удар своих «деток», деду не хотелось. — Порядки у них такие, волчьи. Людей беречь не обучены.       Аннушка, в силу молодости, а может, и врожденного упрямства, была настроена куда решительнее. — И мы им это просто спустим? — удивлённо, почти с вызовом спросила она. — А что тут поделать? — дед развел руками. — Я за Смоленск отвечаю, за каждый холмик. А Ваню твоего в Подмосковье настигли, там своя епархия, свои порядки. А вот не надо было от дедушки бегать! — он сурово глянул на Анну, и в глазах его сверкнула сталь. — Я всегда талдычу: кроме меня вас защитить некому. Жанчик вон двести лет у меня как за пазухой живет — и ничего, не жалуется. И ты, внучка, еще двести проживешь, если дурить не будешь. А Оленька... — дед хитро ухмыльнулся, покосившись на графиню, — Оленька пусть бежит. Я никого на цепи не держу. На свободе-то оно сподручнее... до первого столба.       В комнате повисла гнетущая тишина. Слышно было только, как в углу мерно отсчитывают секунды старые ходики. — Жанчик, посмотри... что там Андрейка наш никак не очнется? — обеспокоенно подал голос Кривич.       Дешам подошел к дивану и склонился над Усачевым, внимательно вслушиваясь в его дыхание. — Так ты же его прикусил, дедуля, а он, извини, уже далеко не мальчик, — Жан нахмурился, его пальцы профессионально искали пульс на сонной артерии. — С его сердцем такие встряски опасны. Как бы обращать не пришлось, чтобы он не скончался прямо здесь, у нас в гостиной. — Да ну, чего сразу обращать! — замахал руками Кривич. — Куда их потом девать-то, новообращенных? Очухается. Ты ему нашатырь какой дай. Ты дохтур или кто?       Ольга Анваровна, до этого хранившая величественное молчание, изящным движением извлекла из сумочки флакон матового стекла с нюхательной солью. Жан принял его с тонкой улыбкой, на мгновение коснувшись пальцев Воронцовой. В воздухе поплыл терпкий аромат нашатыря и лаванды. Усачев поморщился, дернул головой и открыл глаза. Взгляд его был затуманенным. — Кажется... я отключился. Извините. Андрей сел, с трудом фокусируя зрение.       Он не понимал, откуда в этом доме взялась эта ослепительная женщина с белокурыми локонами и почему она смотрит на него с таким пугающим пристрастием. — Человек с такими умными глазами должен уметь хранить тайны, — отчетливо произнесла Ольга Анваровна. Её голос, казалось, вибрировал в самом его мозгу. — Вы никогда и никому не расскажете о том, что в Смоленске живут вампиры. Это самая главная тайна в вашей жизни.       Кривич, не удержавшись, добавил от себя: — И чтобы, значит, супротив Хранителей — ни-ни!       Ольга недовольно поморщилась, но вплела волю деда в канву внушения: — И вы будете беспрекословно подчиняться Хранителям Договора... иначе вам отрубят голову.       Анна недовольно насупилась. — Ну, это ни к чему, Оленька, — проворчал дед. — Про голову — это уж лишнее.       Графиня лишь насмешливо взглянула на Жана. Тот страдальчески вздохнул, глядя на неё с нескрываемым восхищением и горечью. «Дьявол в юбке. И вместе — как на пороховой бочке, и врозь — невозможно. Тянет за душу, не отпускает».       Ольга скрылась в комнате Жана, где её ждал Барановский. Андрей проводил её долгим взглядом. — А... кто это? — Это моя жена, — поспешно ответил Дешам, поправляя манжеты. — Бывшая, — тут же вставила Аннушка и вопросительно взглянула на брата. — Так ведь, Жан? — После того, что случилось сегодня, боюсь, меня обяжут присматривать за её сиятельством круглосуточно, — вздохнул Жан-Клод. — Присматривать? — удивился Андрей. — Но почему? — Ольга Анваровна — моя обращённая, Андрей Петрович. В нашем мире эта связь — навсегда. Таковы наши законы.       Андрей решил, что доктор вздумал пошутить над новичком, и в поисках поддержки взглянул на Кривича. Но старик лишь угрюмо покивал, подтверждая слова Дешама.                         «Начинается...» — подумал Усачев. В груди внезапно потяжелело, сердце сжало знакомой тоской — впору было снова доставать нитроглицерин. — Тебя это пугает? — тихо спросила Аннушка, заглядывая ему в глаза. — Ты бы... хотел остаться со мной навсегда, Андрей? Несмотря на всё это? — А отвечать обязательно сейчас? — Андрей заметно побледнел и быстрым, привычным жестом засунул под язык таблетку. Жан Иванович не сводил глаз с его рук, фиксируя каждое движение пациента. — Нам в любом случае придется сообщить о тебе Хранителям, — мягко, но настойчиво продолжила Аннушка. — Если они узнают сами, у тебя начнутся серьезные проблемы. — Это те самые, о которых вещала та странная дама? — Андрей выпрямился, стараясь унять дрожь. — Послушайте, я уже сказал: я офицер и буду хранить вашу тайну, я не привык разбрасываться словами. Но я категорически не согласен, чтобы кто-то при малейшем поводе рубил мне голову. Так и передайте своему «профсоюзу».       Вампиры в комнате синхронно переглянулись. В воздухе запахло грозой. — Что значит — не согласен? — Кривич медленно поднялся во весь свой немалый рост, и его глаза, казалось, начали затягиваться угольной чернотой.       Он впился в Андрея тяжелым, давящим взглядом Древнего. — То и значит. Я не болванчик, — твердо отчеканил Андрей Петрович.                         Профессиональная гордость следователя МУРа оказалась сильнее страха перед упырями. Он не собирался пасовать. — Ольга Анваровна была чертовски убедительна, я признаю её авторитет. Но я не обязан выполнять её указания беспрекословно, как заведенный автомат. У меня есть своя воля. — Оля! — зычно прикрикнул дед в сторону закрытой двери.       За дверью послышалась подозрительная возня и тяжелый скрип мебели. Жан, не выдержав, решительно дернул ручку на себя — и замер. — Её сиятельство не затруднит выйти?! О-о-о... Ну что вы тут устроили! — Дешам болезненно поморщился, глядя на смятое покрывало своей постели, где Ольга только что бесстыдно «утешалась» в объятиях Барановского.       Жан принялся лихорадочно собирать с пола рассыпавшиеся пластинки, стараясь не смотреть на разрумянившуюся Ольгу. Он чувствовал запах их близости, смешанный с ароматом её любимых духов, и это бесило его больше, чем любая угроза Хранителей.       Ольга, не спеша поправляя платье и крепко сжимая руку растерянного Сержа, величественно вернулась в гостиную. — Ты что это, Оленька, шутки с нами шутишь? — сразу пошел в атаку Кривич. — Не работает твой гипноз на подполковнике-то. Брак гонишь. — Что? — Ольга вскинула брови, и в её глазах, еще подернутых дымкой недавней страсти, мелькнуло возмущение. — Этого просто не может быть.       Сергей, тяжело дыша и хлопая глазами, перевел взгляд с деда на Воронцову. — Оля... а что за гипноз? О чем они? — Я работаю в институте, на кафедре психологии, ты забыл, мой хороший? —       Ольга одарила его такой лучезарной улыбкой, что Барановский окончательно поплыл. — И кого ты там гипнотизируешь? — с сомнением переспросил Сергей, всё еще пытаясь прийти в себя.       Жан, чувствуя, что еще минута — и он сорвется на Барановского, решительно потянул того за плечо. — Ольга Анваровна просто делится опытом с коллегой Анны Петровны. — Серёжа, иди в аптеку, — ласково, но с той вкрадчивой силой, которая не терпит возражений, произнесла Ольга Анваровна. — У меня кружится голова. Мне нужны лекарства. Прямо сейчас.       Барановский преданно заглянул ей в глаза. Ему не нужен был гипноз, чтобы подчиниться. С того момента, как он увидел её — живую, настоящую, восставшую из пепла той выдуманной Жаном аварии, — Серж был готов босиком дойти до края света, не то что до ближайшей аптеки. Он без лишних слов выхватил рецепты из рук Дешама и выскочил на улицу. Вскоре в тишине двора надсадно зашумел мотор его потрепанной «бэхи».       Усачев, всё это время сохранявший профессиональную выдержку, терпеливо ждал возможности продолжить беседу. — А этого молодого человека... — негромко спросил Андрей Петрович. — Его разве не вводили в курс дела? — Нет! — в один голос отрезали Жан и Анна. — Да, — одновременно с ними бросила Ольга, поправляя локон. — Что?! — Дешам едва не выронил коробку с пластинками. — Ольга! Когда ты успела?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Какая разница, когда? — графиня снисходительно повела плечом, направляясь к своему креслу. В её походке снова появилась та царственная легкость, от которой у Жана всегда холодело внутри. — Сегодня рассказала, завтра скажу, что ему всё приснилось. А если не скажу — он всё равно будет молчать. Потому что он любит меня, Жан-Клод. Понимаешь? Просто любит. Без твоих манипуляций и дедовых клятв.       Дешам замер, глядя на неё с горьким изумлением. Его, великого мастера внушения, ударили по самому больному месту. Оказалось, что верность Барановского держится на чем-то более прочном, чем серебряные нити гипноза. — Ты с огнем играешь, Оленька, — проворчал дед из своего угла, но в голосе его вместо гнева прозвучало странное, почти уважительное сомнение. — Любовь — штука ненадежная. Сегодня любит, а завтра... завтра испугается. — Он не испугается, — отрезала Ольга Аннушка раздраженно фыркнула, нарушая повисшую тишину. — Твой гипноз больше не работает, Оля. Кажется, ты всё стремительнее превращаешься в человека, — пробормотала она, и в её голосе смешались тревога и странное облегчение. — Да, боюсь, это медицинский факт, — глухо признал доктор Дешам.       Ольга Анваровна вздрогнула, словно от физического удара. — Как... как такое вообще возможно? — она непроизвольно коснулась своей шеи, где когда-то пульсировала лишь холодная жажда.       Жан хмуро посмотрел на неё, и в этом взгляде была вся боль его столетней вины. — И я не собираюсь ничего менять, пока ты в положении, — предупредил он ледяным тоном врача. — Любое вмешательство, любая попытка вернуть тебе «силу» сейчас может убить ребенка.       Ольга оскорбленно дёрнула плечами, выпрямляясь в кресле с прежним величием, которое теперь подпитывалось не магией крови, а чем-то более прочным. — А я ничего у тебя и не просила, Жан-Клод. Можешь оставаться в обнимку со своей стерильной вечностью. Я выбираю жизнь. Настоящую. Буду жить с Сережей и нашим ребенком в нормальном мире, а не в этом склепе.       Кривич в углу довольно покивал — природный круговорот жизни всегда был ему ближе, чем заумные опыты француза. Аннушка закусила губу, чувствуя, как внутри шевелится горькое, немыслимое прежде чувство — она завидовала графине. Завидовала её праву на старение, на слабость и на это глупое, человеческое счастье.       Жан удивлённо, почти с испугом уставился на Ольгу. Такого манифеста он от неё не ожидал. — А если... если у тебя родится вампир?! Ты подумала, что тогда будет с твоим «нормальным миром»? — Дешам, ты невыносим в своей мелочной ревности, — Ольга Анваровна вдруг весело и чисто рассмеялась, и этот смех заставил Жана окончательно сдаться. — Всё, Маркиз. Твой поезд ушел. Я больше не твоя покорная обращенная. И ты теперь — навсегда мой бывший муж. А вот Сережа... Сережа сделал мне предложение. И я ответила «да». — Мои поздравления, — процедил Жан, бледнея так, что стали видны синие жилки на висках.       Кривич быстро подошел к Дешаму и потянул его за рукав, уводя в сторону: — Тихо-тихо, Жанчик... Не кипятись. Остынь, дохтур. Вот ведь разошёлся, мусью!       Но Жан резко отдернул руку. Ольга без остатка завладела его вниманием. Бывшие супруги настолько увлеклись своей вековой пикировкой, что перестали замечать окружающих, превратив гостиную в сцену для семейного театра. — Я лично составлю тебе календарь прививок! — увлеченно загибал пальцы француз, наступая на неё. — И прослежу, чтобы и ты, и твой драгоценный Серёжа прошли через процедурный кабинет. Дифтерия, столбняк, корь, краснуха...       Ольга не выдержала напора. Перечень болезней, звучащий как список проклятий, привел её в истинный ужас. За столетия неуязвимости графиня напрочь забыла, сколько дряни подстерегает простых смертных на каждом шагу. В памяти всплыла чахотка, которую, как она слышала, так до конца и не победили... Нет, расставаться с вампирской броней было явно преждевременно. — Ладно! Я согласна на обращение, — в сердцах уступила Ольга Анваровна, картинно прижимая руку к груди. — Не думала, Жан-Клод, что ты стал таким невыносимым занудой. — И ты еще забыла про недавнюю пандемию! — не унимался доктор Дешам, входя в раж. — А ребёнок? Это колоссальная ответственность, ma chérie. Смертность среди людей — это тебе не театральные спецэффекты!       Кривич, Аннушка и Андрей Петрович почувствовали себя лишними на этом празднике жизни. Усачёв смотрел на спорящих аристократов как на героев сюрреалистического фильма. — Жан, помолчи. Я всё поняла, — Ольга постаралась утихомирить бывшего мужа и в порыве раздражения привычно оскалилась. — Это я давно понял, что твоё сиятельство — мой вечный и единственный крест, — уже мягче, с усталым вздохом проговорил Жан-Клод. — Сто лет пытаюсь тебя вылечить от безрассудства, но, видимо, это наследственное... И всё равно я буду рядом, Оленька. Куда я от вас теперь денусь? — Ах, так?! — Ольга не сразу смогла сменить гнев на милость, продолжая патетически вскидывать подбородок. — Я больше ста лет отдала служению искусству! Пока ты пропадал в своей «лекарне», я просвещала смоленский народ! Я внушала этим людям любовь к прекрасному!       Андрей Петрович, стараясь быть незаметным, придвинулся к Аннушке и едва слышно прошептал: — Слушай... они действительно когда-то жили вместе? По-настоящему? — Да, в девятнадцатом веке, — так же тихо ответила Анна, не сводя глаз с «артистов». — Имей в виду, Андрей... у вампиров очень хороший слух. Даже когда они спорят о вечном.       Усачев сконфуженно замолк. — Лады, тогда давайте за стол садиться. Выпьем красненькой за встречу! — дед Слава приободрился, обводя взглядом присутствующих. — Кто за то, чтобы принять Андрея Петровича в Семью? Ольга царственно склонила голову и первой подняла тонкую руку. Жан, не сводя с неё глаз, последовал её примеру. — Единогласно! — торжественно провозгласил Кривич, разливая густую жидкость по бокалам. — А что насчёт Хранителей? — голос Усачева всё еще подрагивал от пережитого, но профессиональный интерес брал своё. — Хотелось бы на берегу понять: чего от меня ждут? И желательно, знаете ли... без спецэффектов. Без гипноза. Кривич буквально расцвел. Наконец-то в этом доме нашелся благодарный слушатель, не перебивающий его на полуслове. Осушив свой бокал, дед с коротким рыком выпустил клыки. Остальные вампиры, подчиняясь древнему инстинкту трапезы, последовали его примеру. Глядя на острые зубы Аннушки, по которым медленно стекали рубиновые капли, Усачев невольно содрогнулся. — Ну что, милок? Испужался? — по-доброму усмехнулся дед, обнажая свои желтоватые резцы. — По-моему, бояться уже поздно, — Андрей Петрович заставил себя не отводить глаз, внимательно присматриваясь к чужим бокалам. — Жребий брошен. — А это правильно. Бояться нас не надо, — Кривич довольно крякнул. — На то Хранители и приставлены, чтобы люд от нелюди беречь. Порядок — он во всем нужон. Значит, дело было так... — дед поудобнее устроился в кресле, готовясь к долгому повествованию. — Жили мы на этой земле еще тысячу лет назад. А я тогда вождем племени был...       Ольга устало и нарочито изящно зевнула. Жан, уловив момент, тут же подхватил графиню под локоть и увел в спальню — «померить давление», а на деле — просто укрыть её от этого бесконечного исторического экскурса. Аннушка достала из папки недописанный отчет, привычно погружаясь в работу.       В комнате сгустились мягкие сумерки. Оранжевый свет абажура над столом делал всё вокруг уютным, почти домашним. Усачев вдумчиво слушал деда Славу, постепенно входя во все тонкости вампирского общежития.             Жизнь в этом странном логове на окраине города текла дальше — размеренно, под тихий шепот Древнего и неторопливое тиканье старинных часов. — А Жан Иваныч... он так в Париж и не вернулся? — искренне удивился Усачёв, представляя судьбу маркиза, застрявшего в смоленских оврагах на два столетия. — А чего ему там делать-то? — хитро ухмыльнулся дед, прищурив один глаз. — У нас хорошо, привольно. Родина — она там, где кости греешь. Зачем ему тот Париж? Здесь он нужнее. — А Женю вашего... всё-таки казнили? — Андрей поднял самый тяжелый вопрос, который не давал ему покоя.                         Профессиональное чутье подсказывало, что за этой потерей стоит не просто закон, а чья-то большая ошибка. — Не уследил я, дурак старый... — внезапно всхлипнул Святослав Вернидубович, и в этом звуке прорезалась такая древняя, нечеловеческая тоска, что Усачёву стало не по себе. Дед быстро смахнул слезу рукавом. — Моя вина. Недоглядел за малым. — Я всё-таки в толк не возьму: для чего вам этот институт Хранителей? — Андрей попытался вернуть разговор в рациональное русло. — Зачем добровольно идти под надзор? — Без них нельзя, милок. Порядок — он как обруч на бочке: не будет его, всё содержимое и вытечет, — дед стал серьезным. — Чтобы мы, упыри, берега не теряли. По себе знаю: когда силы через край, тяжело себя неволить. А тут какой-никакой, а присмотр. Особенно за молодыми — у них же тормозов нет, одна жажда в голове. — Логично, — нехотя согласился Андрей. — Но гуманность-то никто не отменял. Ошибки правосудия при такой системе... они же непоправимы. Слишком дорогую цену вы платите за этот «присмотр». — Не мы такие, Андрейка... Жизнь такая, — дед широко развел руками, будто обнимая весь этот несовершенный мир. — Селяви, как французик наш говорит. Такова, значит, доля наша. — Сурово, — вздохнуть Усачев, глядя на пустой бокал из-под «красненького». — Ничо-ничо, живем, — успокаивающе похлопал его по плечу Кривич, и в этом жесте было что-то пугающе вечное. — И ты, сынок, привыкнешь.