Часть 2

      Для проведения казни Костя Бредихин выбрал заброшенный завод. Огромные пустые помещения цехов продувались ветрами и выглядели как декорации к фильму ужасов.       Наспех собранные стулья в углу помещения занимало поредевшее семейство Кривичей. Дед сидел в центре, рядом Анна и Жан. Костик стоял напротив, окруженный своими подручными.       Графиня свысока взирала на происходящее. К чему этот маскарад с капюшонами и накидками? Они боятся показать свои лица? Кажется, раньше обречённым на смертную казнь завязывали глаза. Ольга пробежала глазами в поисках повязки из чёрного шёлка.       Ну вот, нигде нет. В груди её сиятельства затеплилась надежда. Жан не допустит ничего подобного. Её нельзя убивать… Казнь обещали отложить.       Из-за приступа паники сбилось дыхание. Зачем эта жалкая комедия? Кому вообще нужны эти архаичные церемонии в XXI веке? Глаза Кривича вспыхивали багровыми искрами, когда он смотрел на графиню. Да, ему эта церемония очень нужна. И он ужасно разгневан.       Повисла гнетущая тишина. Только барабанного боя не хватает. «Сэкономил, Костик. Мельчает нынче хранитель», — подумала Ольга и отчего-то тоскливо улыбнулась.              Как же это всё… недостойно её звания и положения.       Ну почему всё так нелепо? Неужели для этого она пережила революции и войны? Ольга помнила, кем были предки её нынешних надсмотрщиков. Крепостные семьи Бредихиных, холопы. Было время, когда они сами предлагали ей свою кровь. Да, слуги Бредихиных смотрели на них как на нечисть. Знали, кем на самом деле являются графиня и доктор-француз. Но это было достойное противостояние. А теперь возомнили о себе. Дерзки непомерно.        За несколько месяцев в обществе хранителей Ольга прекрасно изучила этих людишек. К ней относились как к заложнице, вели себя как бандиты из 90-х. Наверняка Костя шантажировал Дешама, заставляя его лечить Ирину Витальевну лекарством из вампирской крови. И где здесь достоинство и борьба добра со злом? Тайный орден вымогателей. Бандитское толковище, а не благородный суд во благо смоленского люда. Кого вы только хотите обмануть? Самим не смешно?       Подбородок Ольги Анваровны гордо взлетел вверх, когда Бредихин начал свою речь. Именно с таким вежливо-отстраненным лицом графиня слушала доклады своего приказчика. — Ольга Анваровна Воронцова обвиняется в нарушении Договора, а именно в убийстве хранителя и гражданина Смоленска. Итого двух человек. По закону графиня приговаривается к смертной казни, — зачитал Константин и, сверившись с планом, составленным по совету маменьки, спросил у Кривича, — Ниспровергать будете?       Ольга удивлённо изогнула бровь. Обвинение она услышала, но ни одного доказательства её вины хранители не предоставили.       Конечно, Святослав Вернидубович не пылал к ней любовью, но она же не убивала. В этом городе люди умирают каждый день. И если кто-то оставил на жертве следы вампирских клыков, это не означает, что виновата семья Кривича. Один раз Святослав уже заступился за неё и потребовал отложить казнь. С чего бы древнему поменять своё мнение? Выходит, им было нужно вытащить её из клетки и привести в подвал, пусть даже под предлогом суда и… Казни. Нет, нет. Жан-Клод не позволит её убить.       Ольга впилась глазами в бывшего мужа. Её ноздри едва заметно подрагивали, ловя запах пыли и его знакомого парфюма, а губы побелели от страшного напряжения. — Я могу сказать слова утешения? Это моя обязанность как обратившего, — с нажимом произнёс Жан. Его голос, обычно мягкий, сейчас прозвучал как удар стали о сталь.       Святослав Вернидубович важно покивал: — Надо бы уважить, Константин Сергеевич. Уговор дороже денег.       «Упрямый старик», — недовольно скривился Бредихин. Вампирские кодексы казались ему сказками из глубокого детства. «Обративший», «обращённый»... Глупость какая. Налицо хищники, которых пора проредить. Оставить пару покладистых, обложить данью — и пусть платят за право жить в Смоленске. — Ладно, ладно. Только быстрее, — бросил Костя, поглядывая на часы. — У меня и других дел хватает. Не вампирских. — Так и мы, Костя, чай, не ряженые, — грозно осадил его дед, почуяв запах наживы. — Нашёл время о мошне своей заботиться.       Жан медленно подошел к Ольге. Графине было дурно, она едва держалась на ногах, и Хранители подпирали её под локти, словно тряпичную куклу. — Я не убивала... — выдохнула Ольга, вглядываясь в лицо Жана. — А как же мой ребёнок? — Я обо всём позабочусь, — пообещал он, и в его голосе прорезалась пугающая нежность.       Костя счел нужным вмешаться: — Сразу, как вам отрубят голову, Жан Иванович извлечет дитя. Отдадим Святославу Вернидубовичу. Сожжение — только после всех манипуляций. У нас всё по регламенту.       Дешам глухо, по-звериному зарычал, и Костя невольно отшатнулся. Жан сделал резкое движение рукой, призывая замолчать, и вновь повернулся к Ольге. — Credimi, Olga. Le catene sono arrugginite da tempo. Sai cosa fare. Ti aspetterò al nostro posto. Al cimitero, — его голос зазвучал монотонно, почти торжественно, как на литургии.       Ольга едва заметно качнула головой. Итальянский она не забыла — язык их тайных свиданий в Риме. «Цепи проржавели. Я буду ждать тебя на нашем месте. На кладбище». Значит, это не казнь. Это шанс. Или последняя, самая жестокая ловушка? — Говорите по-русски! — сорвался на крик Константин. — Эй, что он сказал? — Константин Сергеевич, я только французский в школе учил, — принялся оправдываться Хранитель под капюшоном. — А это... латынь, кажется. — Всего лишь католическая молитва об отпущении грехов, — сухо бросил Жан, выпрямляясь.       Кривич удивлённо вскинул брови: — А чой-то, Жанчик, я такой не слышал никогда? Столько лет живу, а тут на тебе — новости. — Дедуля, ты же у нас язычник, — терпеливо, как ребенку, растолковал Дешам. — А это специальная молитва. Для вампиров. Уходящих.              Анна тоже что-то зашептала деду на ухо и он успокоился, поглаживая девушку по руке. — Ага, ага. Скоро, скоро домой пойдём. Потерпи, внучка. Дело-то семейное.       Бредихин гневно посмотрел на своего подчинённого. Найти среди посвящённых в тайну хорошего переводчика было трудно. Пришлось раскошелиться на курсы французского. А теперь ещё прикажете и латыни хранителей обучать? А потом может и греческому? Одни расходы. — За что я только вам деньги плачу? — зашипел на бедолагу Костик. — Действительно похоже на молитву, что-то про… кладбище? — узнал знакомое слово хранитель и обратился к Жану, — Вы можете повторить?       Дешам издевательски фыркнул. — Мы не в цирке. И я прошу «уважаемое» собрание воздержаться от использования шокеров. Мы ведь не собираемся убить дитя в утробе матери? — с нехорошим прищуром обратился к охранникам Жан. — Вы нас не пугайте! — снова сорвался на крик Костя, — И соблюдайте дистанцию. Графиня наша забота. Не мешайте правосудию.       Хранители зашевелились, открывая стоящую за их спинами плаху и древнюю секиру. Графиню подвели к месту казни. — Пожалуйста, опуститесь на колени и склоните голову. — Me casse pas les couilles! — прошипела Ольга, с ненавистью отдергивая руку от охранника. — Мы всё равно заставим вас подчиниться! — огрызнулся тот, защелкивая кандалы.       Кривич страдальчески возвёл очи к небу, Жан и Аннушка синхронно зашипели, обнажая клыки. Костик не отрывался от зрелища — его глаза хищно поблескивали в полумраке цеха. — Je t’emmerde!— в последний раз выругалась Ольга, когда её грубо потянули за цепи, заставляя упасть коленями на холодный каменный пол.       Аннушка вздрогнула и до крови закусила губу. Жан побелел, его клыки вышли на всю длину, пальцы судорожно впились в подлокотники стула. Пока Бредихин бубнил текст приговора, Дешам сжался, как пружина. Он был готов броситься в самую гущу, создать сумятицу, ослепить Хранителей и задержать деда — всё, чтобы дать Ольге те несколько секунд, которые отделяют жизнь от плахи.       Обычно «профсоюз» рубил головы новообращенным выскочкам, которые не умели владеть силой и сходили с ума от первой крови. Но перед ними была Ольга. Сто тридцать лет опыта, выдержки и скрытой мощи. Она могла вырвать эти цепи одним рывком и раствориться в воздухе, оставив после себя лишь дуновение ветра.       «Чего же ты ждёшь? Ну же, Ольга! — кричало всё внутри Жана. — Другого шанса не будет!»             Ольга рванулась — железо зазвенело, вгрызаясь в запястья. Еще раз... и еще... Тщетно. Графиня оскалилась, готовясь выпустить вековую ярость, но вместо грозного шипения из горла вырвался лишь сухой, жалкий всхлип. Клыки — краса и гордость Ольги Анваровны, которые она берегла десятилетиями, потягивая кровь из пакетов через соломинку, — так и не показались. Природа брала своё: внутри неё больше не было хищника, только слабеющая женщина.       Аннушка и Жан взволнованно переглянулись. Анна на пробу выпустила свои зубы — острые, настоящие — и тут же спрятала. С Ольгой явно происходило что-то невозможное.       Голос Жана, озарённый внезапной догадкой, гулко ударил под своды цеха: — Я протестую! Вы пытаетесь казнить человека!       Среди Хранителей началось замешательство. Капюшоны задвигались, послышался испуганный шепот: — Да какая она вампирша? Баба беременная, еле дышит... — Я чуть человека не загубил? — палач с грохотом отбросил секиру, и та жалобно звякнула о бетон.       Костя, почуяв неладное, попятился, прячась за спины своих людей. — Да где ты здесь человека увидел, маркиз? — возмутился Кривич, хотя в его глазах тоже мелькнуло сомнение.       Бредихин позеленел, его лоб покрылся испариной. — К-как человек? Но вы же сами говорили... Договор... графиня... — Сядешь теперь, Костя. За похищение, пытки и попытку убийства группой лиц по предварительному сговору, — ледяным тоном посулила Остроумова, эффектно выкидывая из кармана красные корочки. — Сроку хватит на всю твою короткую жизнь.       Хранители загудели, словно растревоженный улей. Кто-то уже начал срывать накидки, бросая их в пыльный угол. — У нас «Договор» с вампирами! Не слушайте её! — заверещал Бредихин, хватая соратников за рукава. — Мы неприкосновенны! — Константин Сергеевич, вот пусть её по людскому закону и судят, — выкрикнул кто-то из толпы, пробираясь к выходу. — Мы на мокруху не подписывались. — Это всё липа! Не слушайте её! — всполошился Бредихин, срываясь на визг. — Никакая она не капитан Остроумова! Мы же сами им дипломы выписываем липовые, легенды рисуем! Эти удостоверения — фальшивка.       Но слова Кости никого не убедили. Одни Хранители были в ярости от того, что грозный вампир оказался испуганной женщиной, другие всерьез опасались повторить судьбу коллеги. Трусость Бредихина, как липкая зараза, передалась его людям. Члены древнего ордена позволили себе то, чего никогда не допустила бы железная воля Ирины Витальевны: они просто начали пятиться во тьму, пряча лица. Кривич украдкой смахнул скупую слезу, видя, как на его глазах в дешевый балаган превращается всё, во что он верил веками. Декорации великой трагедии были безжалостно растоптаны. Заброшенный завод больше не внушал трепета. Из темных углов несло сыростью и туалетом, а факелы чадили едким керосином. Взрослые мужчины в карнавальных накидках выглядели нелепо. Кто-то из них, стыдливо отводя глаза, накрыл топор грязной мешковиной. — Форменный балаган! — рассвирепел дед, и его голос ударил в своды цеха. — Что творите-то?! Вы Хранители или кто?!       Жан, не дожидаясь ответа, пробился сквозь толпу разбегающихся мужчин. Он подхватил Ольгу, почти невесомую, с холодного пола. — Оля... Оля, ты меня слышишь? — зашептал он, и его пальцы привычным движением сомкнулись на звеньях.       Из-за скупости Кости старые цепи так и не заменили на новые — поставили те, что столетиями гнили в подвале. Ржавое железо лопалось под пальцами Жана, словно хрупкий фарфор. Он ломал кандалы с такой оскорбительной легкостью, что стало ясно: Жан ни секунды не рисковал её жизнью. Для любого из них эти путы были лишь декорацией, детской забавой, которую он позволил надеть на Ольгу только ради финала этой пьесы. Если бы она осталась вампиром, она бы сама стряхнула их, как сухую грязь. — Хороший план, Жан-Клод... — слабо пробормотала графиня, цепляясь за его плечи. — Но я не смогла. Что-то... что-то во мне сломалось. — Плевать на план, — прошептал Жан, прижимая её к себе и вдыхая запах её волос, смешанный с пылью цеха. — Я рад, что ты жива.       Доктор Дешам замер, вглядываясь в запястья Ольги. Кожа под ржавым железом лопнула, обнажив живую, пульсирующую плоть. Разливался безобразный синяк — багровое клеймо её новой уязвимости. Жан скрипнул зубами так, что челюсть свело судорогой.       Он ведь приходил к ней в камеру каждый божий день. Приносил кровь, мерил пульс, смотрел в эти глаза... Как он, Маркиз Дешам, лучший диагност Смоленска, просмотрел очевидное? Его профессиональная гордость обернулась слепотой, которая едва не стала фатальной. Он отправил её на эшафот, будучи уверенным в её сверхсиле, а она всё это время медленно «трезвела» от вечности, превращаясь в хрупкого человека. Он рискнул не вампиром. Он рискнул живой женщиной и своим нерожденным ребенком. — Как вы могли не заметить, что она очеловечивается? — Жан вскинул голову, выплескивая на Бредихина всю ярость и жгучую ненависть к самому себе. — Ольга была под вашим надзором двадцать четыре часа в сутки. — Так... не было же ничего, — Костя трусливо отвёл глаза. — Она кровь пила. Всё как обычно. — А это, по-вашему, что? Обыкновенная гематома! — Жан почти сорвался на крик, указывая на рану, которая и не думала затягиваться. — Вы понимаете, что регенерация — это база? Фундамент! Кому я это объясняю...       Он замолчал, чувствуя, как внутри всё леденеет. Сто тридцать лет назад он не смог позволить ей умереть, а сегодня — почти убил её сам, своим самонадеянным планом.       Жан снова склонился к Ольге. Его руки заметно дрожали, когда он промакивал кровь на её руках своим платком. — Всё, едем домой. Там твой Серёжа. Он даст тебе своей крови... Ну, или ещё чего-нибудь. Чего ты хочешь, Оленька? — голос его надломился.       Графиня подняла на него взгляд, в котором больше не было ни капли ледяного высокомерия. Только детская, земная растерянность. — У тебя нет с собой шоколадки?       Это слово ударило Жана под дых сильнее, чем электрический ток в её камере. Шоколадка. Не месть, не кровь врагов, не свобода — а грёбаная сладость из кондитерской лавки. Она просит еду живых. — Прости... не догадался, — Жан горько усмехнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я был слишком занят своими «великими заговорами», чтобы заметить, что ты просто хочешь есть. Я обязательно привезу. Самую лучшую, обещаю.       Кривич метнул на француза долгий, пронизывающий взгляд. Он видел Жана насквозь: видел его страх, его запоздалое покаяние и то, как тот судорожно прижимает к себе свою «стрыгу». — Так я не понял, — голос Святослава Вернидубовича снова обрел громовую мощь. — Кто человека-то убил?       Аннушка подобралась, шмыгнув носом. Она видела, как брат лихорадочно кусает губы, и поняла — Жан сейчас на грани срыва. — Прямых доказательств, что это графиня, нет. Но и алиби у неё отсутствует... — начала Анна. — В любом случае, Договор распространяется на вампиров! — отрезал Жан, заслоняя Ольгу собой, словно живым щитом от собственного прошлого. — А она — почти человек. Дедуль, ты же сам видишь...       Он вновь указал на рваные раны. Кровь на запястьях Ольги была неопровержимым доказательством её «алиби» перед вечностью и вечным Договором. Она больше не подлежала суду Хранителей. Она подлежала только жизни. — Всё так, всё так... — вынужден был согласиться дед, тяжело опираясь на посох. — Против природы не попрёшь. Раз шоколадка — значит, живая. Пошли по домам, балаганщики.       На главном Хранителе не было лица. Власть, доставшаяся Косте Бредихину по наследству, утекала сквозь пальцы вместе с расползающимися по щелям соратниками. А ведь как сладко было чувствовать себя вершителем судеб! Да и маменька недвусмысленно намекала на солидную выгоду от управления этим «профсоюзом». — Верните... верните Ольгу Анваровну в наш подвал! — набравшись отчаянной храбрости, потребовал Костя.       Святослав Вернидубович медленно обернулся и смерил зарвавшегося мальчишку взглядом. От бездонных черных глазниц повеяло такой могильной жутью, что у Константина свело под ложечкой, а сердце сжало ледяной тоской.       «Как он это делает? — пронеслось в голове у Бредихина. — Как мама десятилетиями исполняла эту должность?» Костя затравленно заозирался. Надо было бежать сразу, плевав на всякие Договоры. Должность в аппарате губернатора у него никто не отнимет... Или и это тоже во власти лохматого старика? — А вот на-кося, выкуси! — Кривич свернул из узловатых пальцев внушительный кукиш и с наслаждением повертел им перед самым носом Бредихина. — Но я... я же потратил свои деньги! — суетливо запричитал Костя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Аренда цеха, костюмы... И похороны Хранителя в копеечку встали! — Не блажи, мздоимец, — цыкнул на него дед, и в этом звуке послышался скрежет могильной плиты. — Заплачу я тебе твою лепту. Сгинь с глаз, пока я добрый!       Косте не нужно было повторять дважды. С удивительной для его комплекции прыткостью он вылетел из цеха вслед за последними Хранителями и юркнул в поджидавшую машину. — Домой, Константин Сергеевич? — уточнил водитель, неспешно убирая недоеденный пончик в бумажный пакет.       Бредихин глухо застонал, представляя лицо маменьки и её неминуемый разнос за проваленную операцию. — Да какой там «домой»! В клуб вези. К черту всё. — Может, и девочек сразу вызвать? — деловито осведомился шофер. — Не до девочек мне сейчас... — Костя бессильно потряс кулаком в сторону заброшенного завода. — У-у, проклятые упыри!       Кривич подошёл к Жану, склонившемуся над Ольгой. — Так, стало быть, кровопийца не она. Кто-то незнаемый у нас хозяйничает. Аннушка, ты поищи получше убивцу-то, — нахохлился Кривич. — Обязательно, дедуль. Дело открыли, весь отдел землю рыть будет.       Кривич прищурился, не доверяя раскаянию на лице Аннушки. Вертижопит, внучка. Тяжко ей без Ивана, тяжко. — Вот и хорошо, что весь отдел помогает. А там посмотрим, что за гости. Я тоже без дела сидеть не буду, — пообещал дед.       Вампиры выбрались из подземелья на свежий воздух. Аннушка шла впереди. Жан аккуратно вёл под руку Ольгу Анваровну. Святослав Вернидубович замыкал процессию. — Дед, поехали домой, — позвала Кривича Остроумова, открывая дверь своей машины. — Спасибо, внученька. Пойду, прогуляюсь. А вы, деточки, езжайте.       Святослав Вернидубович похромал по заводскому двору. Но через несколько шагов старик остановился, вокруг него сгустилась тьма, окутывая своего владыку, и Кривич исчез, как сквозь землю провалился. — Интересно, а он может превратиться в стаю летучих мышей? — задумчиво произнёс Жан, глядевший ему вслед. Ольга устало оперлась на плечо маркиза. — И это меня... — она едва слышно, горько усмехнулась, — меня обвиняют в любви к театральным эффектам?       Жан не ответил. Он бережно взял её руку — ту самую, с багровым следом от кандалов, где на тонкой коже еще проступали капли живой, несворачивающейся крови. Его сердце сжалось от почти физической боли. Как он мог допустить это? Его «безупречный» план оставил на ней клеймо человеческой немощи. Жан медленно наклонился и припал губами к её изящным пальцам, стараясь не задеть израненное запястье. В этом поцелуе было всё: и мольба о прощении, и ужас от того, что он едва не стал её палачом, и неистовое, вековое обожание. — Нам пора ехать, ma chérie, — прошептал он, не поднимая глаз.       Машина Аннушки быстро миновала окраину и затормозила у высокого кованого забора графского особняка. — Совет да любовь, — криво ухмыльнулась Остроумова, бросив на Жана едкий взгляд через зеркало заднего вида. — Не шути так, Аннет, — отрезал Дешам, помогая Ольге выйти. — Ночевать буду дома, у деда. Так что мою комнату не занимай.       Ольга молча смотрела вслед уносящемуся автомобилю. Как только красный свет габаритных огней растаял в темноте, она гневно обернулась к Жану. — И кому из вас двоих пришла в голову эта «блестящая» идея? Могли бы заранее предупредить!       Дешам замер и медленно склонился в почтительном поклоне. — Твоя игра была выше всяких похвал, Ольга. Ты смогла провести даже меня. Моя дорогая, браво!       Он несколько раз отчетливо хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине сонного Смоленска прозвучал как выстрел. — Я не играла! — выкрикнула она, и в её голосе послышалась настоящая, непритворная боль. — Я умирала там, на этом чертовом бетоне!       Бесстыжий французишка! Лукавый царедворец своего деда. Графиня, не помня себя от унижения, размахнулась, чтобы влепить маркизу пощёчину. Но рука безвольно застыла в воздухе — Жан на лету перехватил её запястье. Он сжал его чуть выше раны, чувствуя под пальцами частый, лихорадочный пульс человека. — Прекрасно вы с этой легавой спелись! — прорычала Ольга ему прямо в лицо.       Жан не сводил с неё глаз. Он завороженно смотрел, как над её верхней губой, вопреки всей логике последних часов, медленно и мучительно выдвигаются острые белые клыки. Жар её гнева пробуждал засыпающего зверя.       «Значит, не до конца... Еще не человек», — пронеслось в голове у Дешама. Азарт ученого мгновенно смешался с восторгом любовника. Какой поразительный, какой великолепный и страшный случай!       — Аннет хотела тебе помочь, — мягко пояснил Жан, не отпуская её взгляда. — Мне не нужна её жалость! — Ольга вскинула голову, и в лунном свете блеск её глаз казался опасным. — Впредь пусть внимательнее следит за своими кавалерами, а не за моими делами. — Вы так добры, ваша светлость. Обязательно передам ей ваши слова благодарности, — Жан иронично поклонился, но в глубине его глаз всё еще плескалась тревога. — Прекрати паясничать! — она шагнула к нему, сокращая дистанцию до опасного предела. — Жан-Клод... ты ведь не поверил, что я могла его убить? — Ты? — Жан позволил себе короткую, сухую усмешку. — Нет. Я слишком хорошо знаю твой вкус. Изрядно облысевший пенсионер ни за что не прошёл бы твой «высочайший отбор». — Кто бы говорил, — Ольга раздражённо фыркнула, отворачиваясь. — Твоим похождениям нет числа. Французский мерзавец. — Salope... — почти ласково, но с нескрываемой усталостью выдохнул Жан. Семейный скандал набирал обороты, и это было привычно, как дыхание, и так же утомительно. — Да, стала такой с тех пор, как пустила тебя на порог своего дома! — А мне казалось, это ты в 1890-м молила о том, чтобы войти в нашу Семью, — ледяным тоном процедил Дешам. — Не льсти себе. Я видела тебя насквозь. Очередной французский авантюрист в поисках легкой жизни. — Полно тебе. Дед сделал меня полноценным кривичем. Теперь Смоленск — моя родина. И твоя тоже, Ольга. Смирись.       Ольга вдруг замолчала. Гнев испарился, оставив после себя лишь серую, пепельную тоску. Она посмотрела на темные силуэты деревьев за забором. — Всё бы отдала, чтобы вернуться в Петербург... В тот, прежний. Жан сглотнул вставший в горле комок. Больше всего на свете ему хотелось сейчас пообещать ей этот Петербург, кареты и блеск балов. — Так за чем дело стало? — спросил он, заранее зная ответ. — Некуда ехать. Я не смогу там жить, — она обхватила себя руками, будто замерзла. — Ты был прав. Мы врастаем в эту землю. Выпитая кровь держит нас крепче любых кандалов. — Ну так живи здесь, в Смоленске. Кто тебе мешает? — Жан подошел ближе, его голос стал наставительным. — Только больше не иди поперек дедовой воли. Не нарушай Договор, Ольга. Хранители не всегда будут такими идиотами, как Костик. Ольга раздражённо дёрнула плечом, стряхивая его нотации. — Как старик мог поверить Аннушке? Он же не слепой. — Дед хотел поверить, — Жан чуть заметно улыбнулся. — Уверен, он обо всём догадался с первой секунды и был совсем не против твоего освобождения. Костик перестал его уважать, начал вымогать деньги, хамить... А ты же знаешь Святослава Вернидубовича. Он прощает многое, но не отсутствие почтения. Он любит уважение. — Кто же его не любит… — Ольга выжидательно посмотрела на Жана, не давая ему уйти от ответа. — Но это не объяснение! — Минуту терпения, моя дорогая. Скоро ты окажешься в объятиях своего студента и позабудешь обо всем на свете… — Только не надо этой мелочной ревности, Жан-Клод, — мгновенно расцвела улыбкой графиня.       «Всё-таки переигрывает», — с тоской подумал Дешам, глядя на её сияющее лицо. — Олечка, я официально отказался от супружеских прав восемьдесят один год назад. И не претендую на их возобновление. Ты уже придумала, как объяснишь ему своё чудесное воскрешение? — А что именно ты ему наговорил? — Что ты погибла в автокатастрофе. — Фу, какая мерзость! — Ольга картинно прикрыла рот ладонью. — Бедный мальчик... — А вот с этим я согласен. Я не смею препятствовать твоему мезальянсу, но прошу выслушать мою скромную просьбу: береги своего компаньона. Я не собираюсь больше никого обращать, — Жан произнес это с такой тяжестью, будто за этими словами стояли все тени его прошлого.       По лбу графини пробежала едва заметная морщинка. — Серёжа — отец моего ребёнка, Жан. — И как только это тебе удалось? — в голосе доктора прорезалась горькая, почти научная зависть. — Тебе показать на практике?       Ольга придвинулась к нему вплотную. Глаза в глаза — слишком близко, чересчур откровенно. Обычно в такие моменты один из них отступал, спасаясь ироничной колкостью или воздушным поцелуем, но не сегодня. Пружина, сжатая в подвале завода, лопнула.       В следующую секунду их губы слились. Мир перестал существовать. Время, которое они так привыкли презирать, вдруг обернулось вспять, возвращая их в ту самую ванную, в те самые ночи, где не было ни Хранителей, ни Договора, ни измен. Жан пил этот поцелуй, как заблудившийся в пустыне пьет нектар, — жадно, до боли. Для Ольги его глаза всегда были омутом страсти и сладкого греха, и сейчас она добровольно шагнула в эту бездну. Они делили одно дыхание на двоих, пока вечность замерла, оглушенная их близостью.       А потом всё вернулось. Жан первым отшатнулся, словно ожегся. Дыхание было сбитым, пульс частил. Он молча протянул Ольге свой накрахмаленный платок, когда увидел, как она с деланной брезгливостью пытается стереть жар поцелуя тыльной стороной ладони. — Не надо было этого делать, — фыркнула графиня, возвращая ему смятый батист. Голос её дрожал, выдавая правду. — Ты меня очень испугала сегодня, — серьезно произнес Жан, глядя ей прямо в душу. — В следующий раз... будь осторожней. Пожалуйста. — Это моя природа. Ты сам сделал меня такой.       Дешам потер лоб. Вот она, его вечная головная боль и любимая девочка. Беспечная хохотушка, капризная сирена, которой никогда не было жаль тех, кто попадал в её сети. Разумом Жан понимал: для Барановского было бы милосерднее считать Ольгу мертвой. Но графиня была голодна, измучена подвалом и жаждала утешения. А Жан... Жан снова не смог ей отказать. — Оля, подожди в тени. У Барановского вечно толпа, не хотелось бы лишних глаз.       Ольга тут же растаяла в ночном воздухе. Жан привычно толкнул дверь особняка и нашел Сергея в облаке сигаретного дыма. Коротко поманив парня пальцем, он вытащил его во двор. — Чо такое, Жан? Тут холодно вообще-то, — пробормотал Сергей, зябко кутаясь в куртку. Джинсы опасно сползали с бедер, а под ними, как отметил наметанный глаз доктора, явно отсутствовало белье.       Дешам на автомате оценил темные круги под глазами парня и, цепко перехватив его руку, сосчитал пульс. С огорчением заметил налет на языке бывшего студента. «Все-таки проблемы с желудком. Надо будет внушить Ольге, чтобы она прописала Барановскому ЗОЖ», — меланхолично подумал доктор. — У меня для тебя новости, Серж. Произошло досадное недоразумение. В той аварии погибла не Ольга. Ошибка опознания. — Ольга... жива? — выдохнул паренек, и в его глазах вспыхнул такой фанатичный свет, что Жану стало почти неловко. — Жива. И очень хочет тебя видеть. — Прямо сейчас, — договорила графиня, стремительно выступая из тени. — Олечка! — радостно простонал Серёжа.       Звук оборвался на полуслове. Барановский начал оседать на траву, когда Ольга жадно впилась клыками в его шею. Жан замер, во все глаза наблюдая за этой сценой. Его охватило профессиональное изумление. Еще пару часов назад её буквально выворачивало наизнанку от одного запаха крови во флаконе. В тюрьме она медленно угасала, отвергая суррогат как яд, но пережитое на заводе потрясение — этот холодный блеск топора и близость смерти — пробудило в ней дремавшего хищника. Инстинкт выживания оказался сильнее «очеловечивания». Сейчас она пила живую, пульсирующую кровь с таким упоением, будто возвращала себе право на существование. Она менялась прямо у него на глазах.       «Интересно, — пронеслось в голове у Дешама, — как скоро её начнет тошнить и от этого? Ведь природа берет своё, и, возможно, это её последний по-настоящему вампирский пир». — Как же я об этом мечтала! — Ольга на миг отстранилась, вдыхая прохладный воздух Смоленска, и снова прильнула к ране. — Не переусердствуй, — поморщился Жан, скрывая за ворчанием нарастающую тревогу. — Нам он нужен живым. И здоровым, если это вообще возможно.       Где-то в глубине сада заливисто защелкал соловей. В особняке гремела музыка, Жан прикидывал диету для «отца ребенка», а Ольга утоляла голод. Жизнь продолжалась. Бессмертие снова радовало их уютным и при этом совершенно непредсказуемым постоянством.