Мир рухнул

Обычный день, обычное утро. Уже стал обычным туман по утрам. Бутерброд с чаем на завтрак. В окне была видна жизнь людей. Все они бежали на работу. Кто-то спешил на автобус, кто-то, видимо, опоздавший, мчался на своих двоих. Я отставил чай и наклонился ближе к окну. Вид открылся получше. Я заметил парня в строгом черном костюме. Возможно, это был и не парень, с высока не поймешь. Он бежал, держа в руках кожаную сумку. — Сядь нормально и ешь. — Крикнула мама где-то сзади меня. — Тебя папа подвезет. Ты хочешь, чтобы он на работу опоздал? Я ничего не ответил, лишь сел ровно и вновь начал давиться черным хлебом с маслом. — Та чего ты ворчишь. Еще минут 20 есть. Он все ровно будет в школе сидеть не меньше часа. — Это был папа. И правда, он подвозил меня сегодня. Я не очень был рад таким дням, ведь тогда я вставал необычно рано, но и возможность не идти по холодному туманному городу радовала. Ехать в теплой машине, где пахнет бензином и вонючкой-елочкой очень приятно. И вот я оделся и выбежал с дома, мама провожала меня не довольным взглядом. Я спустился по лестнице, отворил тяжелую железную дверь и встал во дворе. На улице было немного людей. Я заметил уборщика, одинокого работягу, что шел на работу. И естественно был человек, для которого осень не наступила. Этот чудак был одет в легкие брюки и рубашку с коротким рукавом. Я косо посмотрел на него, как и работяга, закутанный в пальто до ушей, и пошел за многоэтажку к гаражам. Там где, кажется, не существовало асфальта, где был целый город из одинаковых железных коробок, стоял гараж моего отца. Там за железной дверью, такой же старой и железной, как и все остальные, стоял Жигуль. Эта машина была старше меня, но папа любил это ведро с болтами больше моей матери. Он холил и лелеял ее. Когда-то она досталась ему за честный и упорный труд, это было еще при союзе. Мой отец так восхвалял СССР, и это было не странно. Тогда они имели все (по тогдашним меркам), сейчас же от былого величия остался шкаф на всю стену, который сейчас ютился у бабушки, и куча ковров. Я прыгал между луж и пытался не заляпать кроссовки. День был хмурым. Я уже почти подошел к гаражу отца. — Дождь обещают. — Сказал один из мужчин, который стояли около моего отца. — Та! — Воскликнул один из них. — Верь больше, эти чего только не наплетут. — Будет-будет. — Равнодушно сказал отец, пытаясь зажечь сигарету. Сейчас они были похожи на старичков. Такие же ворчливые и недоверчивые. Хотя, возможно, они и есть старички, по крайней мере, мой отец уже был полу-лысым. Он прятал лысину за картузом. Я подошел к ним и встал в просвете между несколькими мужчинами. — О твой уже здесь! — Крикнул один из мужчин. — Юркий парень, далеко пойдет. Они говорили так, будто меня здесь нет. Папа молча подозвал меня рукой, я подбежал. — Давайте мужики. — Он по очереди подошел к каждому и пожал руку. Некоторые из рук, что только что высунулись с карманов, были в мозолях. Папа только с первого взгляда кажется суровым и злым. Дома он часто заботится о маме, и помню, препятствовал моим ограничениям. Думаю, он считает меня уже достаточно взрослым, чтобы не бежать домой сразу после школы, но маме сильно перечить он не может. Может, это и значит любовь? Мы зашли в гараж. В нос ударил запах мазуты и бензина. Сбоку стоял старый, черный от времени и просиженный диван, по всему гаражу валялись запчасти. Посередине холодного помещения стоял белый вымытый жигуль. Подойдя к столу, отец затушил сигарету об пепельницу. — Садись. — Сказал папа и влез в машину, я забежал вслед за ним. Я поставил рюкзак на ноги, мы тронулись. Запахло вонючкой, папа приоткрыл окно. Катаюсь на машине я не часто. Чаще всего ей пользуется отец, когда ездит на работу, а ездит он рано. Лишь в такие дни, когда у меня есть желание проснуться в самую рань, я могу на ней покататься. Летом мы всей семьёй ездим на ней на море, где ждут продавцы вареной кукурузы и горячий песок. Мы ехали, и я даже не видел школьников идущих в школу — настолько было рано. Да, рассвет уже осветил землю, но город, казалось, ещё сражался за последние часы сна. Зимой всё ещё мрачнее. В такое время зимой солнце и не подумало б вставать. И хоть стрелки часов показывали бы 7, было бы темно как ночью, а вдоль дорог горели фонари. Но не сейчас. Сейчас утро, сейчас светло и я еду в школу, мои мысли летают черти где, а в окне, с которого веет холодом, проплывают мимо деревья. И вот мы приехали. Я выбежал на пустой школьный двор, отец кивнул мне в знак прощания и поехал трудиться. Я же пошел в школу. В школе трудились уборщицы, я здоровался с каждой из них, на что они отвечали не добрым сонным взглядом. Класс естественно закрыт, а Иван Григорьевич будет ещё не скоро. Я пошел вдоль коридора первого этажа к белой невзрачной двери. Легонько толкнув ее, я вбежал внутрь. Это была пожарная лестница. Здесь всегда спокойно и нет людей. Мы с Коляном сидели на одной из этих пыльных ступеней. Огромные окна во всю лестницу выходили на окраину сада. Я опустился на ступеньку. Никто не увидит меня здесь кроме деревьев. Но в одиночестве просидел я не долго. Вдруг кусты начали шевелиться, мне кажется, я почти услышал треск веток. "Может это лиса? — Подумалось мне. — Хотя откуда в городе лисы?". Без ответа я оставался не долго. Листья осыпались, ветки раздвинули две руки, с кустов вывалился Саша… Меня это очень удивило, обычно он приезжал на дорогущей машине и с гордостью выходил оттуда. Чтобы он шел в школу пешком, а тем более через кусты, я видел впервые. Я даже подошёл к самому краю лестницы и уперся руками в стёкла. Саша встал, отряхнул одежду, волосы и пошел. Я наблюдал за ним сверху, сейчас он был совсем другим. Резко он поднял голову вверх. Наши взгляды встретились, но я продолжал стоять и смотреть. По лицу Сани было понятно, что он злиться. Брови его свелись к переносице, щеки залились румянцем и оголились зубы. Он ринулся к пожарному входу. Я мигом встал и помчался наверх. Я легко перелетал две ступени одновременно, на адреналине сердце бешено колотилось, я слышал, как Саша бешено дёргает железную дверь, грохот отражался от бетонных стен. И когда я уже был напротив двери третьего этажа, грохот стих. Саня оставил дверь в покое, но не меня, возможно, именно сейчас он пойдет искать меня по школе. Я даже не понял, за что он разозлился на меня или зачем мне бежать. Я вышел с пожарной лестницы и тихонько закрыл за собой дверь. Обернувшись, я увидел Ивана Григорьевича с термосом и контейнером с гречкой в руках. — Доброе утро. — Я не придумал ничего лучше, чем просто поздороваться. — Доброе-доброе. — Он с высока посмотрел на меня. — Я смотрю, вы тут решили пораньше в школу прийти. — Он посмотрел мне за спину на дверь к пожарной лестнице. — Ещё и таким необычным способом. — Ну да. — Пожал я плечами. — Ладно, пойдем я тебе кабинет открою. — Иван Григорьевич успокоился и вновь стал добрым. — Спасибо. Мы пошли. Я шел за ним, как малое дитя. Ступенька за ступенькой, поворот. Но вдруг учитель остановился, я врезался в него. Потирая нос, я выглянул за Ивана Григорьевича, у лестницы стоял Саша. В утренней школе ещё было холодно, с его рта вырывался пар. — Доброе утро Саша. — Поздоровался учитель, не обращая внимания на его плохое настроение. — Доброе. — Фыркнул тот. — Пойдем, я как раз иду открывать кабинет Степану. — Иван Григорьевич стал спускаться, я побежал за ним. Когда мы проходили мимо Сани он убивал меня взглядом, но в итоге просто пошел рядом. Я игнорировал его, но чувствовал этот взгляд. Ключ щелкнул в замке, дверь отворилась. С класса дунуло холодом. Я вбежал быстрее учителя, за мной последовал Саша. Он сел совсем рядом на соседнем ряде. На мое удивление учитель не пошел в подсобку, а сел за стол и продолжил пить кофе. Я успокоился и отвернулся к окну. Там из тумана начали сонно и медленно выходить ученики. Я наблюдал за ним и чувствовал злобный взгляд на спине. В тишине послышался звук открывающейся двери. Я, Саша и Иван Григорьевич повернулись на шум. В дверях стоял Костя польщенный таким внимание. — Доброе утро! — Закричал он. — Доброе. — Улыбнулся учитель. Все отвернулись. Иван Григорьевич вновь уставился в бумажки, Саня на меня, я же наблюдал, как Костя пошел переобуваться. Когда он закинул грязную обувь на полку, он посмотрел на меня, потом на Саню, потом вновь на меня. Я кивнул ему, приглашая сесть рядом, он подошел. Когда он, наконец, сел, я смог успокоиться. Теперь между мной и Сашей нерушимая стена — растерянный паренек Костя. Я отвернулся и продолжил наблюдать за утренним шествием. Затем была физкультура. Мне, как и Косте не хотелось бегать, а потом сидеть потными на математике, где ожидалась контрольная работа. Мы спрятались в коморке для инвентаря. С лета тут ничего не поменялось, все как лежало, так и лежит. Среди этого хлама мы отыскали шахматную доску и фигуры. Некоторые фигуры мы нашли на полу. Мы решили сыграть в шахматы, сели на мате, выставили фигуры в нужном порядке и начали играть. Костя выиграл у меня за 5 ходов. Я отказался играть. Дальше мы просто начали примерять противогазы и тихонько смеяться друг с друга. Так мало по малу прошло 3 урока. Наступило время обеда. Сегодня Костя место риса кушал картошку, я же не стал перечить устоявшимся традициям и пошел в столовку. Я купил там булку и стал ждать. Я уже так привык, что встречаюсь с Коляном в столовой, что все ждал и ждал его, а его не было. Я удивился, обычно он заходил и брал что-то недорогое, но не сегодня. Я запустил в карман руку, она нащупала пару монет, я пошел покупать чай. Он имел весьма странный запах, я сморщился и отпил немного. Никакого странного вкуса не было, только очень сладкий чай. Я присел на подоконнике, вопреки запрету, закинул ногу на дешевый пластик, облокотился об окно. Я просидел в столовой дольше всех, вплоть до звонка, но Коляна не было. Это было странно. Так и минул день — скучно и однообразно. Прозвенел последний на сегодня звонок, и я переобулся. Я попрощался с Костей и Иваном Григорьевичем, направился на выход из класса. Когда я был уже почти у самого выхода, я почувствовал зов природы. Мне пришлось вернуться. Я пошел в туалет на первом этаже, что был страшен и темен. Первый этаж пустовал. Младшие классы уже давно его покинули, я был один. Первый этаж состоял из большого холла, где и происходило все веселье, справа был тот самый длинный коридор, по которому я сейчас иду, если пойти налево, то можно прийти к столовой или спортзалу. В конце этого длинного коридора была главная лестница, а если пройти мимо нее и завернуть за угол, то можно попасть в короткий коридор, где и располагался мой класс и еще куча складских помещений, дверь к пожарной лестнице и туалет. Я справил нужду и направился к выходу. Выйдя из-за угла, я увидел знакомую фигуру. Это был Колян! Наконец я его нашел. — Привет! — Закричал я и подбежал к нему. — Чего ты в столовке сегодня не был? Я тебя ждал. — Я шел наравне с ним, но он будто меня не замечал. — Эй. — Я взял его за плече, он остановился. Он обернулся ко мне. Взгляд его был и напуган и растерян. — Что… случилось? — Запнувшись, спросил я. Он посмотрел в пол и протер глаза, вмиг став серьезным. — Дедушка Миша умер. Эти слова эхом разнеслись по коридору. Я не сразу понял, что он сказал. — Что? — Я переспросил, мне не верилось, это будто было плохо написанной пьесой подобной той, что мы читаем в классе. — Он умер. — Коля говорил это, но будто сам не верил. — К-как? — Голос начал дрожать. — Я не знаю. — Маска безразличия сползала с его лица, он сглотнул. — Ромка позвонил. Он долго с дедушкой не виделся из-за школы, а когда пришел он уже… — Коля вновь протер глаза. — Рома сегодня будет собирать деньги на похороны, никаких родственников он найти не может, а родители помогать не особо хотят. Я завтра туда еду. — Коля смотрел на меня, будто ждал ответа, но я молчал. Он немного подождал, а потом начал разворачиваться, чтобы идти. — Стой! — Закричал я ему в спину. — Я не знаю смогу ли я прийти. Я… я не ожидал, я не знаю… — Я был растерян. Но Колян, будто не слышал, он продолжил идти. — Коля… — Тихо сказал я. Он развернулся. Он совсем поплыл. В глазах его блестели слезы, губы были сжаты в тонкую полоску и дрожали, брови стали домиком. — Прости. — Хрипло и тихо сказал он и ушел. А я стоял. Стоял в пустом коридоре. Все остановилось, лишь тиканье часов было слышно. Тик-так, тик-так, тик-так. Почему они не остановились? Почему они идут? Что горит и одновременно немеет в груди? Что со мной? Тик-так, тик-так, тик-так, топ, топ. Послышались шаги. Сейчас в мое раненое сердце каждый звук проникал как кинжал. Совсем скоро перед моими глазами появился Саша. Он злорадно улыбался. Мой взгляд был направлен на него, но я не видел его. — Наконец. — Он явно был рад, что поймал меня в одиночестве. — Весь день убегал от меня как трус. Он нагнулся пониже и заглянул мне прямо в глаза. Внутри меня не было ничего, я ничего не чувствовал. Ухмылка пропала с его лица, он выпрямился. — О. — По голосу было слышно, что он снова улыбнулся, он нашел, чем меня подразнить. — Ты так часто с ним виделся. — Он начал ходить кругами вокруг меня. — Неужто, он сказал, что не хочет больше с тобой общаться. — Он вновь нагнулся, на лице его была наигранная грусть. — Бедный Степан. Внутри меня начали зарождаться чувства. Я будто стоял на берегу моря. Сначала на нем стоял опустошающий штиль, но потом поднялась огромная волна. Она двигалась на меня, пугала и манила. — Ты что оглох!? — Саша был зол. — Говори, олух! — Он толкнул меня в плече. Волна меня настигла. Она захлестнула меня с головой, будто порвалась тонкая струна, что держала хрупкое равновесие. Меня окутала ярость. Я столкнул руку Сани со своего плеча, схватил того за шиворот и с силой впечатал в стену. На его угольно-черные волосы упали пылинки штукатурки с непокрашенной части стены. — Заткни. Свою. Поганую. Пасть. — Я произносил каждое слово отдельно, со злостью. Я дышал ему прямо в глотку, готовый как зверь впиться в нее. Я смотрел бешеными глазами в его напуганные. Руки сжимали ткань, она вот-вот порвется. Меня вновь схватили за плече, но уже не Саша. Это был Никита, за ним стоял Богдан. Я не заметил, что Саша был не один. — Стой. — Приказал он ему и тот послушно отпустил меня. Я вновь посмотрел на Сашу, он довольно улыбался. Он взял меня за шиворот и приподнял так, что я еле касался ногами пола, но я не отпустил его. — Раз ты такой смелый. — Сказал он сквозь зубы. — То давай в пятницу встретимся за школой и все решим. — Давай. — Во мне все еще бушевала злость. Он с силой толкнул меня так, что я врезался в Никиту, который не успел отойти. Они ушли. Я остался. Хлопнула дверь на улицу. Я безразлично смотрел в ту сторону. Пустая школа. Пустой я. После волны обжигающей ненависти пришла ледяная грусть. Я присел на корточки и долго так сидел. « Нельзя плакать», думал я и сражался со слезами. Я просидел не долго, нужно было идти домой. Я шел по пустому городу, сжав зубы. «Нельзя плакать», думал я. Я подымался по лестнице. « Нельзя плакать». Я поздоровался с мамой. «Нельзя плакать». Я заперся в комнате, бросил рюкзак на кровать и сел рядом с кроватью по пол. Поджал колени к груди и положил на них подбородок. «Нельзя…», слезы опередили меня. Они теплыми струйками скатывались вниз, оставляли след на штанах, щипали глаза. Я прикусил губу и спрятал лицо в руках.