Рассвет

      В кабинете было пусто и царил идеальный порядок: ни крови, ни каких-либо признаков борьбы Ясу не заметил. Он подхватил со стола лампу и снова попытался позвать Хайда, но тщетно. Из кабинета вела ещё одна дверь, и Ясу решительно распахнул её. Здесь было темно. Оглядев комнату через монокль, Ясу опустил пистолет и осмотрелся по-человечески. Это была спальня — ничем не примечательная, с зеркальным трюмо, платяным шкафом и парой картин. Тяжёлый балдахин был высоко подвязан, открывая вид на пустую, аккуратно застеленную кровать. На всякий случай Ясу заглянул и под неё, и в шкаф, но не обнаружил там ни Хайда, ни чего-либо необычного. Зато от наклонов и возрастающего волнения снова начала кружиться голова.       Кое-как Ясу вернулся в кабинет и обессиленно упал в кресло, где днём Хайд рисовал его портрет. На столе стоял пузатый графин с водой, Ясу с жадностью припал к нему, игнорируя стаканы, и, только ополовинив, почувствовал себя немного лучше. Сил на то, чтобы бестолково бегать по всему дому и его окрестностям, не осталось, нужно было подумать, куда Хайд мог попытаться спрятаться, и уже потом что-то предпринимать. Именно этим Ясу и собирался заняться, когда его взгляд упал на кожаный кошель. Раздутый и тяжёлый даже на вид, тот лежал на столе поверх какой-то бумаги. Чтобы лучше видеть, Ясу вытянул шею и прочёл собственное имя. Хайд сбежал, оставив плату и записку!       «Да что за чертовщина здесь происходит?!» — воскликнул бы Ясу в другой раз, но разбитый, один, в зловещей тишине чужого дома, он не хотел лишний раз тревожить тени. Стряхнув кошель, он вытащил толстый конверт и придвинул лампу ближе. Это была не просто записка, а целое послание — от неосторожного движения Ясу на колени вывалилась целая кипа сложенных вдвое листов. Впрочем, каждый из них был заботливо пронумерован, так что восстановить порядок не составило труда. Уже привычным старомодным почерком на первой странице было написано:       «Господин кресник, вам нужно срочно уезжать. Это может подождать до утра, но не дольше. Если вы верите мне, то, прошу, не медлите. Если же нет или вы пока не в состоянии куда-либо идти, можете прочесть остальное сейчас. Думаю, вам всё равно хватит времени на сборы, но молю — уезжайте до рассвета. Мне безумно стыдно за собственную ложь, ведь я с самого начала знал, что не смогу быть радушным хозяином до конца, и теперь вынужден прогнать вас, да ещё в таком состоянии. Мне о многом пришлось вам солгать, но, если вы читаете это письмо, всё было не зря. Надеюсь, после прочтения вы сможете меня понять. Искренне ваш, H.Y.D.E.»       Ясу прикрыл глаза и нажал сквозь веки. Наверное, в глубине души он с самого начала чувствовал, что вся эта история выглядит неестественно, натянуто, словно задник сцены бродячего театра, но то ли глупая вера в людей, то ли симпатия к самому Хайду каждый раз не давала ему усомниться настолько, чтобы это имело последствия.       Луна поднялась высоко над горами и всё так же сияла в чёрном небе, лишь для вида бесстыдно прикрывшись тонкой вуалью облаков. В Полянке по-прежнему мирно спали — до рассвета оставалось ещё несколько часов. Ясу задёрнул шторы, запер дверь в кабинет и грузно опустился обратно в кресло. То, что было в этом письме, ему заранее не нравилось: после такого вступления ничего хорошего ждать не приходилось, к тому же в Ясу говорила обида. Хайду хотелось верить, хотелось верить в то, что он сам, такой непохожий на других, — не выдумка, а теперь всё это оказалось блефом, блестящей обманкой, на которую Ясу так легко клюнул.       Он выпил ещё воды и с тяжёлым сердцем взял в руки письмо.

***

      После всего вы имеете полное право не верить ни единому моему слову, но уверяю вас: всё в этом письме — правда, от начала и до конца. У меня больше нет ни единой причины морочить вам голову, к тому же за наше недолгое знакомство я успел узнать вас достаточно, чтобы не переживать о последствиях моей откровенности. Это не исповедь и не попытка оправдаться. Я лишь предполагаю, что моя история довольно необычна и однажды может кому-то пригодиться. Вы же заслуживаете знать правду и не допустите, чтобы от неё пострадали невинные люди.       Я родился в одном из замков Арагона. Мой отец был местным князем, богатым и довольно влиятельным, хотя теперь его имя вам ничего не скажет. Мою мать привезли ему из далёкой страны как подарок, диковинную безделушку или экзотическое животное. Говорят, она была очень красива, но я не помню ни её лица, ни настоящего имени. Всё, что осталось — медальон с прядью её волос. Она умерла от оспы, когда мне едва исполнился год, но даже тогда меня не выбросили на улицу как безродного щенка, а оставили жить в хозяйском доме. К своей законной жене отец всегда был безразличен, до появления моей матери эта несчастная женщина уже родила ему троих дочерей, но ни одного наследника. Конечно, я не мог претендовать на это пустующее место, но отец признал меня своим бастардом и оставил при себе, позаботившись об образовании и минимальной безопасности. До восьми лет мне даже разрешали играть с моими сводными сёстрами. Это было счастливое время — никто не воспринимал меня всерьёз.       Когда мне исполнилось девять, жена отца скоропостижно скончалась от неизвестной болезни. Если её и отравили, отец об этом ничего не знал — после её смерти он вдруг начал относиться ко мне почти как к законному сыну и иногда брал с собой в поездки. Я старался угодить ему как мог: усердно учился, тренировался и ни в чём не перечил. Через два года отец вновь женился на дочери одного из соседей. Молодая и крепкая, та вскоре родила ему сына, и, хотя отец никогда не объявлял меня своим наследником, едва оправившись от родов, эта женщина задалась целью сжить меня со свету.       Постепенно своей слепой и ничем не обоснованной ненавистью она заразила некоторых слуг и собственного сына, но ей не удалось повлиять на моего отца. Я уже не был так интересен ему, и всё же он не спешил меня прогонять. Напротив — заметив мои сообразительность и старание, он поручил меня своим советникам. Помогая с их ежедневными делами, выполняя небольшие поручения, я чувствовал себя нужным и не уставал учиться новому, так что через несколько лет был в курсе практически всех дел города и княжества.       Увы, мой отец был уже не молод — его тело дряхлело, а разум неумолимо угасал. Даже в этом печальном состоянии он по-прежнему доверял мне, но его власть над людьми стремительно слабела. Он уже не мог защитить меня так, как раньше, и мне пришлось научиться делать это самому. Лишённый статуса и какой-либо поддержки, всё что я мог — плести интриги, используя для этого свои знания и слабости других людей. Я не горжусь этим, но у меня хорошо получалось, настолько, что я смог пережить отца, а после его смерти стал советником при юном наследнике. Тот был ещё слишком мал, чтобы навредить мне, и я верил, что со временем мы сможем ужиться. Такое положение вещей меня полностью устраивало. Я не собирался захватывать власть, удержать её шансов было не много, а сопутствующий хаос привёл бы к тому, что часть наших территорий оказалась бы захвачена соседями.       Мать наследника по-прежнему мне не доверяла. Она мечтала об абсолютной власти, а я был преградой на её пути. К тому же она по-прежнему считала, что я мечтаю убить её сына и занять его место. У неё были союзники, и она бы не успокоилась, пока не увидела мою голову отдельно от плеч, это был лишь вопрос времени. Однако испытывать удачу мне не хотелось, я подстроил всё так, чтобы это выглядело как несчастный случай — если у кого и возникли сомнения, доказательств против меня не было, а исполнители давно покинули город.       После её смерти всем стало намного спокойнее, теперь я и мои люди наконец могли сосредоточиться на решении других проблем. Через полтора года я отправился в длительную поездку: пора было подыскать юному князю невесту, и я лично хотел убедиться, что наши будущие родственники действительно так благополучны, как об этом говорят. По этой причине я отправился инкогнито, хоть и с охраной, однако удача, прежде отпущенная мне с избытком, наконец полностью истощилась: на обратном пути мы попали в руки разбойников-мавров. В дороге я был одет довольно скромно, и было непросто предположить, что за меня готовы дать хороший выкуп. Один из разбойников разрезал мне живот, и я ещё долго умирал в луже из собственной крови и зловонных внутренностей.       Я не закрывал глаз, но в какой-то момент боль вдруг закончилась. Кое-как собрав всё, что вывалилось из моего живота, через некоторое время я даже смог подняться на ноги. Так я брёл вдоль дороги всю ночь и к утру с удивлением понял, что моя ужасная рана начала срастаться. Первые лучи солнца больно обожгли мне лицо и руки, и я поспешил укрыться в лесу.       Я понял, что стал немёртвым. Думаю, вторая жена отца прокляла меня перед смертью, а может, и кто другой. Тогда я ещё не понимал весь ужас моего положения, и этот бессмысленный вопрос действительно занимал меня. Так или иначе, став монстром, я решил не возвращаться в родные края и отправился скитаться по свету. Вскоре мои увечья совершенно прошли и перестали меня беспокоить, но вместе с тем начала мучить жажда. Я не буду смущать вас описаниями, скажу лишь, что пить кровь — это скорее необходимость, а не удовольствие, как при поглощении пищи. Наверное, что-то близкое чувствует спасённый в последний момент утопающий, делая первый вдох.       Без особой цели, стараясь избегать людей, днём я дремал в гротах или лесной чаще, а ночью мало-помалу продвигался на восток. Моими жертвами становились в основном одинокие путники и пастухи, и так продолжалось до тех пор, пока однажды меня не поймали братья-компрачикосы. Это был солнечный день, и я совсем не мог сопротивляться, когда эти двое нашли меня в наскоро сооружённом убежище. Они заперли меня в клетке, накрыли её ветошью и так везли ещё многие мили, чтобы в итоге продать бродячему цирку. Вместе с другими несчастными я провёл там несколько лет, которые, к счастью, теперь почти не помню. Меня выставляли как животное на потеху публике, показательно били, уродовали и заставляли делать всякие мерзости. Вампиры не испытывают боли, если выстрелить или вонзить в них кинжал, но с перебитыми ногами или проломленной головой жить становится не слишком удобно. Когда вампир пытается собрать себя заново, он чувствует, как наслаивается плоть и срастаются кости, а это гораздо больнее, чем когда их ломают, уж поверьте. Раз в месяц ко мне в клетку бросали какого-нибудь бездомного или юродивого. Моя воля была сломлена, а жажда всё так же сильна, поэтому я продолжал бездумно питаться и существовать.       Однажды в голодный год, когда у людей уже не было ни денег, ни желания смотреть на уродцев, меня продали цыганам. Те заплатили на удивление хорошо, а после долго везли меня куда-то. Оказалось, у них тоже был покупатель — свихнувшийся на оккультизме граф, которому для его экспериментов нужен был немёртвый вроде меня. Наверное, когда-то он был хорошим человеком, ведь, как я узнал позже, единственной целью его мрачных изысканий было найти способ вылечить сына. Тот с рождения страдал от множества недугов и дожил до отрочества только благодаря неусыпному надзору отца и его хитроумным изобретениям. Впрочем, ни на кого кроме сына его человеколюбие не распространялось, а я тогда уже даже не был человеком.       Большую часть времени я сидел в подземелье прикованный к стене, иногда граф забирал меня в ритуальный зал или лабораторию. Вы спрашивали, не сохранилось ли у меня его книг. Оставлю их у вас на столе. То, что он делал, не было проявлением садизма, но доставляло мне куда больше мучений, чем цирковые представления. Если бы я просто мог умереть, то давно бы сделал это — разбил голову о стену или откусил язык. К сожалению, смерть оставалась для меня недостижимой роскошью. Не знаю, осведомлён ли Орден, но просто уморить себя голодом вампир тоже не в состоянии. Я не был первым немёртвым, побывавшим в темнице графа. Мой предшественник, очевидно, не выдержал страданий и отказался от пищи, но, вместо того чтобы рассыпаться прахом, которым и являлся, он обратился в камень и даже так не перестал существовать. Этот камень по-прежнему находился в моей темнице, я мог чувствовать отголоски его бесконечного ужаса и отчаяния, и лишь это удерживало меня от того, чтобы повторить его судьбу. Не беспокойтесь, я освободил этого несчастного, как только у меня появилась возможность.       После экспериментов графа восстанавливать своё тело мне приходилось довольно часто, для чего требовалось больше крови. К счастью, жителей в Полянке всегда было не много — граф не мог просто отдавать мне неугодных крестьян и слуг. Вместо этого он с помощью своего друга-механика придумал ошейник для кормления. Оснащённый часовым механизмом, тот постепенно сжимался, ломая вампиру горло, а затем медленно разжимался, давая жертве возможность уйти.       Если поначалу я просто мечтал о смерти, то со временем частично смирился и начал рассуждать слегка иначе. Прежде всего я больше не убивал людей, а мои мучения не были совсем уж бессмысленными: я был совсем не против помочь больному ребёнку. Иногда ему приходилось присутствовать на экспериментах, и я видел, что ему неприятно смотреть на мои страдания. Кажется, он даже жалел меня, но слишком боялся собственного отца, чтобы как-то ему возразить. Так или иначе, однажды я просто перестал сопротивляться, чем порядком напугал графа — он решил, что я тоже собираюсь стать камнем, а значит, вскоре ему придётся искать нового подопытного. Но всё было с точностью до наоборот: я пообещал, что отныне буду самым лучшим, самым послушным питомцем, если взамен он будет позволять мне подниматься наверх. Не то чтобы я соскучился по солнечному свету, однако совершенно утратил чувство времени и даже не знал, сколько провёл в подземелье — год или два.       Моя просьба бесконечно удивила графа, но, поразмыслив, он согласился. Конечно, он не мог просто отпустить меня, но и следить за мной ему было недосуг. Чаще всего он пристёгивал меня цепями в небольшой комнатке под крышей и давал работу, что-нибудь простое и монотонное. Часто это было связано с книгами. Я был только рад — это занимало меня и возвращало забытое чувство человечности. Через маленькое окошко я мог наблюдать за жизнью снаружи — моё знакомство с Полянкой началось именно так. Тогда этот город звался иначе, но не суть.       Как-то раз я расшифровывал один занятный труд о природе силы ведьм, когда в комнату вдруг заглянула девушка. Она была совсем юной и только появилась в доме, а потому ещё не знала всех местных порядков. Другие слуги меня, конечно, боялись, им бы и в голову не пришло соваться в эту комнатку, даже когда она пустовала. Над бедняжкой решили жестоко подшутить, но, увидев меня, она не бросилась прочь — всего лишь уставилась удивлённо и немного растерянно. Признаться, я испугался куда больше. Я не знал, что сказать, а потому попытался ей улыбнуться. Она что-то у меня спросила, но тогда я ещё не знал местного языка и на всякий случай кивнул. Она ушла и вскоре вернулась с тазом, водой и ножницами, чтобы привести меня в порядок, а закончив, отправилась дальше по своим делам. Так я познакомился с Янной.       Спустя год, в начале холодной и снежной зимы, сын графа устал цепляться за жизнь и наконец упокоился с миром. Его кости стали совсем мягкими и не могли выносить даже измождённое болезнью тело. Когда это случилось, граф совершенно забыл обо мне, и я оказался заперт в подземелье, всё так же прикованный к стене, без единой возможности спастись. Силы медленно покидали меня, дошло до того, что я практически не мог двигаться. Моё тело, к тому времени изрядно поизносившееся, требовало поддержки не только после новых увечий. Без подпитки кровью оно принималось гнить и разлагаться — нос ввалился, а кое-где посиневшее мясо начинало отходить от костей. Но больше всего меня по-прежнему пугала вечность как у моего каменного соседа. Забавно, я даже хотел вспомнить молитву, чтобы божественная сила испепелила меня изнутри и избавила от страшной участи, но на ум ничего не шло, и всё, что мне оставалось — беззвучно лить слёзы.       А потом на пороге моей темницы появилась Янна. Она убедилась, что я ещё не совсем мёртв, и надела на меня ошейник с часами. Близость её тепла, запах её крови совершенно лишили меня способности мыслить. Из последних сил я набросился на протянутую руку и пришёл в себя, только когда ошейник завершил свой цикл. Янна сидела рядом, а я кашлял на полу, захлёбываясь своей и её кровью.       Горе сломило графа, и вскоре он последовал за своим сыном. Пока стража и слуги растаскивали всё, что плохо лежит, Янна решила найти и спасти меня. Она всегда была странной, но мне ли теперь рассуждать о странностях? Её слепая тётка жила в жалкой лачуге на краю Полянки, там мы и спрятались.       Многое произошло в ту зиму. Вы же в курсе, что животные боятся вампиров? Это не совсем так — боятся они так же, как и люди, но вампирский зов, который делает жертву вялой и медлительной, действует на животных как внушение. Сам я вычитал это в одной из книг графа, и, когда с морозами к жилью потянулись волки, стал обходить Полянку по ночам, а однажды осмелел настолько, что отобрал у стаи тушу только что убитого оленя. Дотащить его в одиночку я не мог, поэтому вернулся, чтобы позвать Янну, а та попросила помочь соседского парня.       Так в Полянке узнали, куда подевался графский мертвец. Я был в ужасе, ведь Янну могли убить как ведьму! Но та за всю жизнь не сделала никому зла, а бывшие слуги так привыкли ко мне, что не спешили хвататься за топоры и вилы. По крайней мере, люди выслушали рассказ Янны о волках и, сочтя его правдивым, решили оставить меня в качестве сторожевого пса.       Теперь я был не пленником, но питомцем. Постепенно кроме охраны и охоты для меня нашлись и другие дела. Быть немертвым вообще очень полезно в хозяйстве! Мы благополучно пережили зиму, а весной Янна вышла замуж за того соседского парня. После неё он был первым, кто предложил мне свою кровь добровольно, другие же постепенно приходили к мысли, что это не такая уж большая плата за дичь или мою работу: кровь, в отличие от денег или зерна, была у всех, и чем больше людей могло мне её предложить, тем меньше требовалось от одного человека.       После смерти тётки Янны, которая так и не узнала, с кем жила на самом деле, я вернулся в пустующий замок. Мне хотелось найти способ сделать жизнь людей вокруг и собственное существование более комфортными, и я вновь углубился в чтение — благо, библиотека графа не пострадала, как и его записи. В это же время новости постепенно достигли нужных ушей, и к нам пожаловал его дальний родственник. В отличие от предыдущего хозяина, которому до чужих страданий просто не было дела, этот получал от них явное удовольствие. Он не стеснялся развлекаться с местными девушками, а за любую провинность или недовольство приказывал сечь слуг розгами. Кроме того, он поднял земельную ренту и требовал её скорейшей выплаты. Вскоре он планировал примкнуть к военному походу своего сюзерена, так что деньги были ему нужны.       Всё это время я оставался в замке, прикинувшись глуховатым слугой. Утешало только одно — вскоре этот ужасный человек должен был покинуть Полянку и оставить нас в покое. Так и случилось. Он пропал на целый год, но следующим летом вернулся с остатками своих людей, потрёпанный и ещё более безжалостный. Кампания не увенчалась успехом, и он решил зазимовать в Полянке — сокрытой меж лесов и гор, вдали от недоброжелателей и ехидных взглядов. Я не мог этого допустить, но противостоять паре десятков здоровых вояк был точно не в силах. Чем я мог напугать их — своим жалким видом, когда кожа начинает расползаться от пожирающего её тлена? Мне бы просто вогнали кол в сердце и сожгли вместе с мусором.       На то, чтобы продумать план, ушло около месяца. Другие слуги сразу поддержали мою идею и помогали чем могли. Успех во многом зависел от их храбрости и слаженности действий, но главную роль мог сыграть только я. Однажды ночью мы подожгли замок с двух сторон, так, чтобы новый граф оказался отрезан от любой помощи. Его стража предсказуемо сбежала, позабыв о господине, и, проснувшись, тот обнаружил себя в огненной ловушке. Я дал ему достаточно времени осознать всю безнадёжность его положения, а затем вошёл в комнату прямо сквозь ревущее пламя. При этом мой внешний вид заметно пострадал, что было только на руку — в глазах графа я наверняка выглядел как исчадие Ада. Я предложил ему сделку: позабыть дорогу в Полянку в обмен на спасение его жалкой жизни, и тот, конечно же, согласился. Я заставил его поклясться на крови, в соответствии с ритуалом из одного старого свитка. Не знаю, вступила ли клятва в силу, но проверять нам, к счастью, не пришлось. Едва закончив с ней, я вырубил графа дубинкой и отволок его тело наружу через тайный ход, о котором он не догадывался. С рассветом он и его свита навсегда покинули Полянку, вслед им нёсся волчий вой, а чёрный остов замка зловеще тлел в серых сумерках.       Нас оставили в покое, и годы потекли один за другим. Я видел, как у Янны рождались дети, как седели волосы бывших слуг графа. В благодарность за то, что я сделал, люди помогли мне построить небольшой дом, и теперь я действительно чувствовал себя одним из них. Наверное, даже больше, чем когда-либо в своей жизни.       Однажды в моём ошейнике что-то заело, и он перестал работать как надо. Никто не пострадал, но беспечность здесь была неуместна. Я попросил одного молодого парня, Тамаша, съездить в город, найти часовых дел мастера и починить механизм, а чтобы оплатить расходы, отдал ему несколько книг графа и сказал их продать. Тамаш уехал вместе с ошейником, что заставило меня немало поволноваться, однако вернулся до следующего полнолуния. Он сделал всё как я просил, но после решил остаться в городе — мастер согласился взять его в ученики. Спустя год он прислал мне новый ошейник, куда лучше и гуманнее прежнего, а завершив обучение, открыл собственную мастерскую. Его правнуки до сих помнят обо мне и иногда присылают в Полянку всякие милые вещицы. Впрочем, едва ли они знают правду — для них я потомок человека, поддержавшего их семейное дело в непростые годы.       Но это случилось несколько позже, а тогда покидать Полянку было для меня небезопасно. Большая часть библиотеки сгорела, поэтому я вспомнил о другом своём увлечении. В детстве мне нравилось рисовать, я делал это буквально везде — на стенах, на песке, рядом с уроками, а позже и на полях книг учёта. Мои угольные наброски на свежих досках очень нравились детям, и они постоянно просили меня нарисовать то одно, то другое.       Так, ведя тихую, ничем не примечательную жизнь, я встречал весну за весной. Время мало сказывалось на моём внешнем облике, но лишь потому, что я старательно поддерживал его ради моих соседей. От множества невзгод, издевательств в цирке и опытов графа моё тело достигло своего предела. Теперь большую часть энергии, поступающей с кровью, я тратил просто на то, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии. Мне становилось всё сложнее выполнять даже самые простые действия — дошло до того, что однажды я не смог поднять ведро из колодца.       Окончательно меня подкосила смерть Янны. Она была ещё не старой, но в один день её сердце просто остановилось. Было знойное лето, и жителям Полянки не требовались мои способности так, как зимой, поэтому после похорон я позволил себе запереться в доме и просто лежать в полузабытье, оплакивая своего единственного друга. Прошло не меньше недели, прежде чем жажда напомнила о себе, но, откликнувшись на её зов, я обнаружил, что не в состоянии подняться с постели. От долгой неподвижности моё тело совсем окоченело и не желало гнуться. Как иронично было бы обратиться в камень теперь. Я буквально захлебнулся в этом ужасе, жалости к себе и внезапно сильном желании существовать ещё хоть немного — помочь пережить Полянке ещё хотя бы одну зиму. Впрочем, в таком состоянии я был совершенно бесполезен. И какового же было моё удивление, когда в мой дом вдруг постучали! Одна из соседок и её сын пришли проведать меня — не из-за нужды, а от беспокойства, ведь они давно меня не видели. Я честно сказал им, что больше ни на что не способен, но даже тогда они не ушли. Каждый из них дал мне немного крови, а на следующий день пришли другие — староста с женой, дети, любившие мои рисунки, муж Янны, старый лакей графа… Они все беспокоились за меня, спрашивали, что случилось и как мне помочь.       Ответ был, как всегда, прост. Хотя жажда больше не донимала меня как раньше, зато всё тело, прежде почти бесчувственное, начало странно зудеть. Каждый день ко мне приходил кто-нибудь, чтобы дать немного крови, и так могло бы продолжаться ещё долго, но перед полнолунием я понял, что больше не могу выносить этого. Едва срастив горло, я попросил оставить меня одного и решил больше не сопротивляться, просто расслабиться и смириться с тем, что уготовано мне судьбой. В тот же момент моё тело на глазах начало разлагаться, превращаться в отвратительный бурый кисель. Сквозь одежду было видно, как из размякшей плоти проступают кости, обнажаются рёбра. Я был настолько отвратителен, что даже мухи не слетелись, чтобы пожрать меня и отложить свои яйца. Но как только взошла луна и её свет озарил мои останки, я вдруг понял, что снова могу двигаться. Поражённый, я вскочил с кровати и подбежал к окну, поближе к моему холодному солнцу. Меня наполняла энергия и лёгкость, хотелось смеяться и петь. Я подумал, что наконец умер, и закружился в радостном танце: моя душа была свободна и легка, словно лебединый пух. На кровати темнело омерзительное пятно, поверх которого лежали полусгнившие, жёлтые кости. Мне не хотелось оставаться с ними дольше, я толкнул дверь наружу, и та отворилась.       Я не умер, а стал призраком, однако кровь, пожертвованная мне людьми, не сгинула вместе с моим проклятым телом, а позволила создать новое. Теперь я выглядел точно так, как в день своей смерти — молодым, здоровым и без единого шрама. Конечно, это была лишь видимость — на деле я весил не больше кота. Именно в таком состоянии я и предстал перед вами в день знакомства. Пусть моя душа приняла эту форму по памяти, теперь я мог обратиться хоть человеком, хоть зверем. Правда, стать туманом никогда не приходило мне в голову.       Солнечный свет и серебро всё так же не любили меня, но в остальном моё посмертие стало куда приятнее. Со временем я даже начал чувствовать тепло от очага и различать некоторые запахи, но самое удивительное — меня больше не мучала жажда! Без крови моё телесное воплощение со временем истончалось, лишая меня всех сопутствующих возможностей, это было неудобно, но невыносимой тяги впиться кому-нибудь в глотку я больше не испытывал.       Думаю, вы представляете, как в Полянке восприняли моё «чудесное перерождение». Я пытался убедить всех, что со мной не случилось ничего особенного, просто моя прошлая оболочка увяла и слетела, как листва осенью. Мне кивали в ответ и не решались спорить, но, конечно, в глазах людей, особенно тогда, это выглядело… чересчур впечатляюще. Ах, не люблю эти сравнения!       Несмотря на отсутствие тяги к крови, я сразу понял, что не перестал быть вампиром, просто теперь у меня появилось немного больше свободы. В одной из сгоревших книг графа мне попалось описание ритуала защиты, который был тем мощнее, чем больше людей в нём участвовало. Я решил немного его адаптировать, и так, в ходе проб и ошибок, появился ежемесячный обряд, наверняка уникальный для Полянки. (Своим визитом вы помешали его проведению, отчего падре и многие жители начали волноваться. Пожалуйста, не сердитесь на них за это). Я подробно описал его на последних страницах лабораторного журнала графа. Здесь упомяну только, что в качестве артефакта выступал кулон с прядью моей матери. Спустя века странствий он по-прежнему со мной.       Как только я привык к своему новому качеству, для меня и для всей Полянки началась новая, светлая эра. Первым делом я обратился вороном и отправился проведать нашего графа. Тот был уже стар, но всё ещё относительно бодр. Что важнее — он не успел выжить из ума и, когда я навестил его жуткой осенней ночью, сразу вспомнил данную мне клятву. Я принял облик, близкий к его собственному лет тридцать тому назад, что, конечно, дополнительно напугало его. Увы, его дети ему бы наверняка не поверили и после смерти отца явились в Полянку, как к себе домой, поэтому я стребовал купчую на вымышленное имя и с тех пор зовусь Хайдом. Эта фамилия — четыре первые буквы от всех имён, которые я носил прежде, одно из них — в цирке. Но где бы я был без братьев-компрачикосов? Наверняка меня бы просто развоплотил один из ваших коллег, и моя история на этом оборвалась, но тогда я ещё не был готов поставить в ней точку.       Когда я вернулся с хорошими новостями, это обрадовало людей до такой степени, что вскоре они начали делать кое-что странное. Про Полянку к тому времени и так ходили разные слухи, а возникновение непонятного культа у пепелища замка чернокнижника и вовсе могло накликать на нас беду в виде инквизиции или просто особенно рьяных фанатиков, поэтому я предложил хотя бы отремонтировать обветшавшую церковь. И пусть дерева вокруг было в изобилии, денег на прочее у нас по-прежнему не водилось, что уж там — год от года мы просто выживали как могли. К тому времени я уже совершенно не представлял, что происходит в мире, но был уверен, что мои необычные способности могут пригодиться не только в цирке уродов.       Дождавшись окончания зимы, я покинул Полянку и в облике чёрного стрижа отправился на запад. Как изменился мир! Ускорился и стал гораздо больше! Если бы не необходимость возвращаться домой хотя бы раз в месяц, я бы непременно отправился в Новый свет. Однако и без этого меня ждало множество открытий и впечатлений.       Оказавшись в родных местах, я обнаружил, что от моей семьи мало что осталось. Впрочем, меня это не удивило и не огорчило. Реконкиста закончилась, настало время других сражений. Будучи незаменимым шпионом и посыльным, я несколько лет служил Испанской короне, но, скопив небольшое состояние, достаточное, чтобы начать своё дело, ушёл со службы без всяких сожалений. Интригами и заговорами я был сыт по горло ещё с прошлой жизни.       Я переехал в Лондон, где некоторое время продолжал подслушивать и записывать — но теперь в портах и на рынках, а не в высоких кабинетах. Не буду утомлять вас подробностями жизни небольшого дельца. Через несколько лет у меня было уже три торговых корабля, один из которых — в полной моей собственности, но даже так путешествие через Ла-Манш каждый раз безумно утомляло. Пересечь на крыльях его я не мог, а все прочие способы передвижения теперь казались пустой тратой времени.       Не то чтобы я стал баснословно богат, но жителям Полянки больше не приходилось голодать даже в худшие годы. Помимо необходимого, пришлось построить дом, достойный потомка местного господаря, и время от времени наведываться туда, чтобы иметь возможность вести дела с представителями окрестных земель. Так продолжалось до тех пор, пока один человек в Лондоне не раскрыл мой секрет, теперь я не мог просто убить его, а потому продал всё, что успел, и вернулся в Полянку. Там меня посетила страшная мысль: что, если однажды со мной действительно что-то случится? Мне вспомнилась притча о рыбе, и, переждав зиму, я отправился далеко на юго-восток.       Экзотические вещицы всегда ценились больше, чем изделия местных ремесленников, а с развитием мореплавания мода на диковинки поглотила не только знатных особ, но и людей чуть проще. В одном из средневосточных царств я нашёл искусного мастера — он и его ученики украшали мечети сложной вязью ярких орнаментов, вырезали из драгоценных пород дерева кружевные подставки для книг, маленькие безделушки и створки огромных врат. Я отправился дальше на восток и увидел яркие, величественные храмы, будто созданные неведомыми божествами. Но нет — их тоже строили люди.       После я вернулся обратно, на север, где нашёл двух капитанов и пообещал им огромные суммы, если из своих экспедиций они привезут мне этих чудесных мастеров. Сам же я обосновался в Антверпене и, вложив оставшиеся после Лондона деньги, вновь занялся торговлей. Ждать пришлось долго, но в итоге два мастера из дальних краёв поселились в Полянке. Я объяснил людям свой замысел, и они, хоть и отнеслись к чужакам с подозрением, не осмелились мне перечить. Я же был в них уверен — их предки смогли приручить мертвеца, неужели поладить с людьми другого цвета окажется сложнее?! И оказался прав, результат этой авантюры вы видели.       Поначалу изделия из Полянки приходилось выдавать за заморские диковинки — так они лучше продавались, но со временем стиль изменился, и скрываться больше не было смысла. Через десять лет я предложил мастерам вернуться на родину, но те уже были женаты на местных девушках, а потому отказались.       Из убогого поселения подле одинокого замка Полянка постепенно разрослась до маленького городка. Теперь я был относительно спокоен за его будущее, но была и одна вещь, которая немало меня смущала. Научившись рисовать, кое-кто из местных начал писать иконы, и они… были весьма своеобразны. Чтобы прекратить это, мне пришлось создать другой культ, о котором вы так осторожно решили меня спросить. Не то чтобы Янна не была достойна, я искренне хотел сохранить память о ней в веках, но не предполагал добиться этого таким образом. В то же время я увлёкся живописью и, как только моё мастерство достигло определённого уровня, принялся писать портреты всех, кого я боялся забыть.       Возрождение прошло мимо меня, но Голландская живопись стремительно развивалась, и я оказался в самом центре этого культурного водоворота. Я так увлёкся, что едва не проморгал период тюльпаномании, и только благодаря своему ассистенту успел заработать на этом безумии. К тому времени я уже перебрался в Амстердам, где вполне наладил свой специфический быт и постепенно перестал ждать от судьбы каких-либо потрясений. Вы наверняка спросите: «Как можно быть столь наивным, прожив более двухсот лет?!» И будете правы — у жизни всегда найдётся, чем удивить.       Как-то раз я задумал масштабное полотно и искал натурщика для центральной фигуры. Никто из моих знакомых не подходил по типажу, и тогда один приятель пригласил меня в свою мастерскую — взглянуть, не подойдёт ли мне юноша, которого он попросил позировать. Так я встретил своего Орфея. Едва увидев его со спины, я сразу понял — это он, именно тот, кого я искал, когда же он обернулся, я лишился дара речи. Мой Орфей был, безусловно, прекрасен, но я восхищался им в первую очередь как художник. По крайней мере, вначале. Пропорции его тела, точёный профиль, манера двигаться — всё казалось мне слишком идеальным, чтобы быть правдой. Я чувствовал себя поддавшимся безумию Пигмалионом, но не собирался это прекращать.       Я написал задуманную работу, а затем ещё и ещё одну. Впрочем, эта лихорадочная одержимость не смогла напугать моего Орфея — в конце концов, я хорошо ему платил, при этом не требовал ничего необычного. Пока он позировал, у нас было много времени поговорить и узнать друг друга, в итоге мы стали хорошими приятелями. Теперь время от времени он мог заглядывать ко мне в гости, просто так, без повода и приглашения.       Однажды он пришёл выпить чаю и обсудить кое-какие новости, но, заговорившись, мы незаметно перешли в мастерскую. Там я попросил его раздеться до пояса и принять несколько поз — не чтобы рисовать, а чтобы лучше понять композицию — та никак не хотела складываться в моей голове. Центральный герой должен был производить впечатление очень сильного человека, и, чтобы лучше видеть мышцы, в процессе позирования я просил поднимать различные тяжёлые предметы. Впрочем, ничего по-настоящему тяжёлого в моей мастерской не было, и, когда моему Орфею всё это надоело, он решил поднять меня. Всё произошло так быстро, что я не успел среагировать, а после было уже поздно. Конечно, он не мог не заметить!       Мне было так обидно, что хотелось выть и рвать на себе волосы — я снова должен был всё потерять! От злости или от отчаяния я во всём ему признался. Это, конечно, удивило его, но не особенно напугало. Что уж — большую часть своей истории я выглядел скорее жалко, чем страшно, а в том момент и подавно. Но всё сложилось как нельзя лучше: мой Орфей сказал, что ему всё равно — пока я готов его писать и хорошо за это платить. Я был вне себя от счастья! Мы продолжили общаться как раньше, но мало-помалу наши отношения становились всё более доверительными. Теперь мне не приходилось притворяться, и, к моему изумлению, таким я нравился своему Орфею гораздо больше. Постепенно он тоже начал мне открываться — делиться сокровенным, тревогами и радостями. Я уже не видел в нём ожившую античную скульптуру — это был близкий мне человек, и каждое его появление отзывалось внутри давно забытым чувством, какое бывает, когда смотришь на занимающийся рассвет.       Мой друг был ещё юн, и мне хотелось показать ему мир. Совершив путешествие по северным землям, мы прибыли во Францию, где задержались на значительное время. Это была эпоха Короля-Солнца, и среди его блистательных придворных нашлись ценители моих картин. Мой друг тоже быстро снискал себе славу благодаря своей внешности и манящему ореолу тайны. Этой тайной был я — нелюдимый, но почтительный живописец, однако здесь никто так и не догадался о моей сущности. Впору было бы забыть о ней совсем, но чем дальше, тем больше такое положение вещей начинало меня беспокоить. Мой Орфей мог бы давно покинуть меня — вокруг было множество богатых и влиятельных людей, жаждущих его общества. И всё же с ними он только играл, неизменно возвращаясь ко мне, а я не мог найти решимости оттолкнуть его. Несколько раз мы даже всерьёз ссорились из-за этого: я не хотел потерять его, но искренне считал, что живые должны тратить своё время на живых. Это был естественный порядок вещей, но мой друг оказался на редкость упёртым. Однажды ему надоели наши бесконечные ссоры, духота Парижа, придворный маскарад, и тогда он попросил показать ему Полянку.       Даже понимая, что таким образом навеки пускаю его в своё сердце, я не смог отказать. Здесь мы провели счастливые десять месяцев, а затем вновь отправились в путь. Мы исколесили весь Старый свет, посетили мою историческую родину и в результате осели в небольшом итальянском городке. К тому времени мой Орфей ещё не потерял гордость осанки, но его поступь была уже не так легка, как прежде, а голову укрыло благородное серебро. Все эти годы мой облик постепенно менялся вместе с ним, но это была всего лишь иллюзия. Он никогда не просил меня об этом, но, видя неумолимо приближающийся конец, я на несколько лет повредился рассудком и вновь ударился в тёмные изыскания, почти как мой бывший хозяин. По ночам я часто оставлял наш скромный дом на берегу моря и уносился прочь: наблюдал за ведьмами и адептами Ордена, пробирался в библиотеки чернокнижников, присутствовал на собраниях сект. Я был полон решимости продлить моему Орфею жизнь и не остановился бы ни перед чем, но не было ни единого способа. И хотя я никогда бы так не поступил, я даже не мог проклясть его, чтобы сделать вампиром. Однажды он узнал, чем я занимаюсь, и сильно разозлился, сказал, что вместо всяких дурачеств я должен охранять его сон от кошмаров. Конечно, это была шутка. Но в тот момент я наконец понял: лучшее, что я могу для него сделать — просто быть рядом, столько, сколько нужно. Через четырнадцать лет, в тот же самый день, я разделил его последний вдох.       Похоронив тело, я обратился летучей мышью и на какое-то время как будто действительно стал ей. Мой разум уснул, словно погрузившись в чёрный омут, и очнулся я уже в Полянке, полупрозрачный и совсем обессиливший. Мне ничего не хотелось, даже крови. Более-менее оправившись, я попытался вернуться в Лондон, затем в Голландию, но быстро понял, что калейдоскоп новых лиц и быстрый темп жизни утомляют меня. Полянка была в безопасности — способная самостоятельно обеспечить себя, она понемногу росла и развивалась и без моей помощи. Делать же что-то для самого себя мне не хотелось, и даже стремительно меняющийся мир больше не мог разбудить присущее мне любопытство.       Без малого тридцать лет назад я вновь вернулся в Полянку, и с тех пор со мной не произошло ничего примечательного, что, несомненно, к лучшему. На новые подарки судьбы такому как я рассчитывать не приходится. Моё нынешнее существование можно было бы назвать гармоничным — я стал кем-то вроде гения места, хотя мои люди по-прежнему продолжают щедро делиться со мной кровью каждое полнолуние.       К сожалению, даже в этом маленьком странном раю я не могу обрести покой. Эхо событий прошедших веков периодически накатывает на меня — иногда лёгким морским прибоем, иногда огромной штормовой волной. Бывает, я даже ненадолго забываю, какой сейчас год, и начинаю собираться в свой дом в Антверпене или волноваться о том, как бы зимой Полянка не осталась без еды. Не думаю, что это болезнь, как у стариков — будь так, она поразила бы меня много раньше. Нет. Я просто безумно устал. Моя человеческая память или то, что от неё осталось, по-видимому, не способна хранить столько воспоминаний. Кроме того, я чувствую, что становлюсь для людей обузой. Они наверняка считают иначе. Но я видел, как меняется мир, век от века всё быстрее — думаю, со временем существу вроде меня не останется в нём места. Не останется ни одного укромного уголка — все будут на виду у всех. Пусть мне и встречались люди, готовые принять меня тем, кто я есть, они были лишь редкими исключениями.       Сентиментально, но мне хотелось закончить свою историю здесь, в Полянке. Я не был уверен, как это должно произойти, но подозревал, что любого человека из Ордена мои люди остановят не доезжая города, и хорошо, если просто отправят обратно.       Из-за сложных обстоятельств я решил подойти к выбору специалиста с особенной тщательностью, и вскоре до меня дошёл слух об одном креснике, который, в отличие от остальных, работает в одиночку. Вплоть до нашего разговора о вампирах я не знал причины этому — клянусь! Мне очень стыдно за свою бестактность и жаль, что пришлось вам напомнить. Тогда же я несколько дней наблюдал за вами издалека, а после обернулся вороном, чтобы отдать приглашение. Так что о вашей миссии здесь Ордену по-прежнему ничего не известно.       Ну а дальше вы знаете.       Могу понять, если вы злитесь на меня, я этого, безусловно, заслуживаю. В любом случае, надеюсь, вам уже несколько лучше, и вы готовы отправиться в путь. Подозреваю, что, обнаружив моё исчезновение, люди быстро поймут, что к чему, и сосредоточат своё огорчение на вас. Со временем они поймут, но не сразу. Поэтому в добрый путь и… Думаю, настало время найти нового ассистента.       P.S.: Дорогой Ясу, вы отнюдь не глупый человек, и в сторонних наставлениях наверняка не нуждаетесь, но, прошу, позвольте мне напоследок немного старческого бубнежа.       За всю свою долгую жизнь я видел разное, но так и не встретил ни одного доказательства, ни одного признака или намёка, что Всевышний Он существует. Я могу перекреститься, прочитать молитву и даже надеть крест, если тот сделан мной, и никакой кары за этим не последует. Небеса не разверзнутся, а молния не поразит меня в темя. Всё потому, что сила подобных вещей проистекает не «сверху», и даже самая ужасная нечисть появляется не «снизу».       И демоны, и боги рождаются и умирают в сердцах людей.       Я же потерял эту способность созидать, стал пустым сосудом. За давностью лет уже сложно судить, что из случившегося я заслужил, а что свалилось на меня как майский снег. Абсолютно уверен я только в одном — этот путь того стоил, и я рад, что вы помогли мне завершить его достойно.

***

      Лампа на столе почти догорела — фитиль стал потрескивать и чадить. Закончив читать, Ясу ещё некоторое время сидел, уставившись перед собой невидящим взглядом, а затем сложил исписанные листы и вернул их обратно в конверт. Нужно было уходить. Луна больше не заглядывала в окно, закатившись куда-то за крышу дома. Стоял штиль, и только далёкое уханье филина время от времени гулко разлеталось по долине. Когда Ясу встал из кресла, часы внизу пробили два. Не глядя он сгрёб тяжёлый кошель и направился к себе в комнату.       Хайд не обманул — здесь, на походном саквояже, лежали завёрнутые в ткань книги, а рядом стояла корзина. Хлеб, сыр, свёрток с сушёным мясом и пара яблок — ничего необычного, но почему-то эта находка заставила Ясу поставить лампу и закрыть лицо руками. Бесшумно вздрагивая всем телом в мягких объятьях ночи, он не понимал, что с ним происходит — не мог объяснить даже себе, рад он или расстроен. В его душе словно прорвало плотину, и все чувства, уместные и не очень, вдруг вырвались на свободу тяжёлым бурлящим потоком, снося всё на своём пути.       Снежок встретил настороженным взглядом, но не стал шуметь и послушно дал себя запрячь. Чтобы не цокать подковами, Ясу направил его в обход главной улицы, и кибитка нехотя, но всё же проехала меж изгородей. Если кто их и слышал, то не посчитал нужным выглядывать в такую рань. Пусть о событиях ночи не могла знать ни одна живая душа, по лицу Ясу любому бы стало очевидно — что-то случилось.       Радуясь долгожданному отъезду, Снежок бодро шагал в гору, и вскоре Ясу отпустил поводья, а сам перебрался в кибитку и прилёг. Под бок больно упёрлось что-то твёрдое — кошель Хайда. Весил он, как и было оговорено в письме, но внутри оказалось, конечно же, золото. По правилам его нужно было проверить на проклятия, но Ясу просто кинул кошель обратно, заложил руки за голову и уставился в начинающее светлеть небо.       На рассвете они достигли перевала. Поддавшись порыву, Ясу, до того дремавший, остановил Снежка и обернулся, чтобы взглянуть на Полянку в последний раз. Новорожденное солнце любопытно заглядывало в укрытую молочным туманом долину, а изумрудный лес вокруг радостно пел голосами птиц. У Хайда не было причин лгать, и всё же поверить ему вот так сразу Ясу не мог тоже.       Но мог попытаться узнать больше сам.       Для этого даже не пришлось бы расставаться со Снежком — Безликие вполне могли путешествовать в поисках артефактов или новых знаний. Их служение было не так опасно, как у охотников на нечисть, ещё не скоро, но когда-нибудь Ясу мог бы взять себе помощника, однажды, когда будет уверен, что сможет его защитить. А пока в его кибитке лежало несколько бесценных фолиантов и одно письмо с самой удивительной историей в мире. Впрочем, если разобраться, ничего удивительного в ней как раз-таки не было. Пусть не до конца понимая, но Ясу, как и его наставники, сверстники из Ордена и почти все в этом мире, всегда знал:       Deus Caritas Est.       Но теперь для него это были не просто слова.